Пока Венеция спит

* * *

На следующий вечер мы с Лукой встретились без торжественного плана. У него освободился час, у меня закончились силы делать вид, что я не жду. Я приехала обратно в Венецию после короткого ужина у Розы, взяв лёгкую куртку на случай ветра. Лука увидел её у меня в руках и спросил, не собираюсь ли я проверять посадку прямо во время свидания.

— Если будешь сутулиться, да.

— Суровая женщина.

— Я бережно отношусь к профессиональным привычкам.

Мы шли по обычным улицам, выбирая места, где можно не протискиваться плечом каждую минуту. Лука купил нам по маленькому мороженому, и моё начало таять быстрее, чем я успевала с ним справляться. Он смотрел, как я спасаю рукав от капли.

— Не смей.

— Я ещё не начал.

— У тебя уже лицо.

Он достал салфетку. Подал мне, потом осторожно стёр каплю возле моего большого пальца. Я посмотрела на его руку, на себя, на остаток мороженого и сказала:

— Это очень непрактичное место для сильного впечатления.

Лука рассмеялся, забрал у меня стаканчик и поцеловал. У него на губах оставалась прохлада, и я почувствовала её раньше, чем тепло ладони на спине. Обняла его за шею, прижимая к плечу бумажную салфетку, которую так и не успела выбросить.

Мимо шли люди. Мы отступили к стене, давая им пройти, и Лука не отпустил меня сразу. Я чувствовала его дыхание у виска, пальцы на талии. Хотелось перестать считать, сколько времени ещё остаётся до дороги домой.

— Нам нужен тот вечер, который мы нашли в календаре, — сказала я.

— Он не отменён.

— Хорошо. Потому что я уже начала ненавидеть разумную логистику.

Мы ещё немного постояли, потом доели совершенно потерявшее форму мороженое. Лука рассказал про новый кусок собственной пьесы, который наконец перестал украшать. Я — про удачную подкладку и бабушкин бутерброд для Джулио. Он выслушал эту историю с улыбкой, за которой на секунду появилось что-то тяжёлое.

— Мне странно думать о нём в чужой обычной жизни, — признался он. — Не на фотографии с концерта.

Я взяла его под руку.

— Роза тоже существует не только возле коробки с нотами. Сегодня она заставила меня вымыть полку, потому что я «всё равно молода и наклоняюсь без звука».

Лука рассмеялся по-настоящему. Мы пошли дальше, и разговор снова стал нашим: кому нужен выходной, кто хуже переносит жару, можно ли считать свиданием совместный поиск места, где никто не требует от тебя немедленно двигаться.

Когда пришло время расставаться, я отдала ему куртку на минуту, чтобы поправить сумку. Он терпеливо держал её, пока я распутывала ремень, а потом вдруг поднёс ткань к лицу.

— Что?

— Запоминаю, — сказал он.

У меня потеплели щёки. Я забрала куртку, поцеловала его ещё раз и ушла, уже зная, как буду думать об этом простом жесте по дороге в Местре.

Глава 6. Мелкий шрифт

Лука

В архив я пришёл с паспортом, карандашом и уверенностью человека, который не умеет заполнять заявления, но надеется понравиться сотруднице. Сотрудница посмотрела на меня поверх очков и подвинула заявление обратно.

— Здесь название фонда. Здесь ваше имя. Вы, судя по всему, не фонд.

— Пока нет.

Она не улыбнулась. Я исправил строки.

До этого утра моё представление об архиве состояло из прохладной комнаты и человека, который сразу выносит нужную папку. В действительности сначала потребовалось понять, что именно я ищу. Венецианские музыкальные программы семьдесят четвёртого года оказались недостаточно точным пожеланием. Имя Джулио Вальенти немного помогло; название небольшой постановки, которое Роза позволила переписать с конверта, помогло значительно больше.

Я сел за стол, пока сотрудница проверяла описание. За соседним местом женщина разглядывала старый план здания, прижимая края мягкими грузиками. Каждые несколько минут она записывала что-то в тетрадь и снова наклонялась к бумаге. Никто здесь не торопился признать меня участником семейной драмы. От этого стало легче.

Нико прислал фотографию моего забытого шарфа на спинке стула.

«Пришёл за инструментом. Нашёл доказательство твоего существования. Забирай, пока Дарио не включил его в расходы».

Я ответил, что шарф может заменить меня на встрече, если будет достаточно молчалив.

«Слишком высокая планка для ткани».

Вчерашняя репетиция шла хуже, чем хотелось. Собственное небольшое вступление я переписал дважды, и оба раза Нико терпеливо сыграл предложенную линию виолончели, прежде чем спросить, обязательно ли ей всё время извиняться за появление. Он говорил о музыке. Меня разозлило, насколько легко я услышал в этом всё остальное.

Сотрудница вернулась с тонкой папкой. В ней было несколько программ, афишный лист и список участников. Она объяснила, какие страницы можно фотографировать, а на какие потребуется отдельный запрос. Я положил телефон экраном вниз и сначала прочитал.

В программе был указан Джулио. Роза значилась среди работников костюмерной мастерской. Рядом с названием музыкального номера стояли инициалы, которые ничего не доказывали без контекста. Я уже научился не превращать каждую букву в оправдание или обвинение.

Зато в списке участников нашлось имя, повторявшееся в двух письмах из Розиной коробки: Лидия Фабри. В постановке она пела небольшую партию. Я спросил, есть ли сведения о других документах, связанных с ней.

— Есть переданный позднее материал, — сказала сотрудница. — Но наличие имени не означает, что у нас есть её адрес. И даже если есть, мы не выдаём его посетителям.

— Конечно. Я могу оставить письмо, которое вы передадите, если сочтёте возможным?

Она впервые посмотрела на меня без готовности исправить следующую клетку.

— Краткое. С причиной обращения и вашим контактом.

Я взял чистый лист. Первое предложение получилось длинным и торжественным, будто я представлял комитет. Я зачеркнул его и написал, что внук Джулио Вальенти пытается уточнить историю совместной работы деда с Розой Витале. Что Роза согласна на проверку нескольких материалов. Что я не прошу подтверждать заранее выбранную версию и не собираюсь ничего публиковать со слов человека без его согласия.

Потом перечитал. Слова выглядели порядочно. Оставалось научиться им соответствовать.

Я отправил Розе фотографию разрешённой страницы программы и спросил, помнит ли она Лидию. Ответ пришёл не сразу. Я успел получить копию ещё одного листа и убедиться, что в нём речь о репетиции совсем другого номера.

«Помню. Она всё время мёрзла. Даже летом. Написать ей можно. Не обещай, что я обязательно встречусь».

Я ответил: «Не обещаю».

Сотрудница приняла моё письмо и объяснила, что ответа может не быть. Я поблагодарил её, убрал карандаш и вышел на улицу с двумя снимками и гораздо меньшим количеством уверенности, чем принёс. При этом утро не казалось потерянным. До сих пор я в основном ждал, когда кто-нибудь скажет, кем был мой дед. Сегодня впервые сделал маленькую работу, которую не стыдно было показать Розе.

* * *

Отец позвонил, когда я стоял у прилавка с бутербродом. Я посмотрел на экран, потом на еду. Продавец жестом предложил завернуть её с собой.

— Лучше так, — согласился я.

На улице пришлось отойти от узкого прохода, чтобы не мешать женщине с хозяйственной тележкой. Отец начал без приветствия:

— Ты запрашивал старые театральные материалы?

— Доброе утро. Да.

— Мне написал человек, с которым мы работали над переизданием. Спрашивает, готовим ли новую программу.

Я сразу представил, как быстро два разрешённых снимка превращаются в слухи, хотя ещё ничего не произошло.

— Пока я уточняю обстоятельства.

— Ты понимаешь, как это выглядит?

— Как работа с архивом?

— Лука.

Я снял бумагу с бутерброда. Есть во время такого разговора казалось нелепым, но голод тоже был настоящим.

— Я никого не обвинял публично. Не называл журналистам имён. Спросил о программе и оставил письмо бывшей участнице постановки.

— Можно было сначала спросить меня.

— Я спросил. Ты сказал, что надо посмотреть.

Он помолчал. На заднем плане у него закрылась дверь.

— У меня нет всего архива отца под рукой. Не превращай мою занятость в нежелание помочь.

— Тогда помоги. Посмотри переписку по этой записи. Поинтересуйся, кому передавали материалы после его смерти.

— Я не могу бросить все дела из-за нескольких листов, которые твоя знакомая нашла у бабушки.

Я перестал снимать бумагу.

— Её зовут Элиза. А бабушку — Роза. Ты мог бы запомнить хотя бы одно имя из двух.

— Я не хотел её обидеть.

— Она сейчас не слышит. Меня ты тоже не хотел обидеть, наверное.

Мимо прошёл мужчина, ведя за руку ребёнка с огромным розовым шаром. Шар задел моё плечо, ребёнок посмотрел так, будто виноват был я. Я шагнул ближе к стене.

Отец вздохнул:

— Ты влюблён. Всё приобретает лишний вес. Ты защищаешь её, это понятно. Но музыка деда существовала до ваших отношений.

— И Розина музыка существовала до них. Именно это мы выясняем.

Мне хотелось сказать что-нибудь ещё, резкое и окончательное. Например, что он всегда требует от меня выдержки, когда нужно подождать ему самому, и взрослости, когда я впервые с ним не соглашаюсь. Но я знал, как легко мы уедем в старую семейную ссору и перестанем говорить о Розе.

— Я не прошу тебя выбрать между мною и своим отцом, — сказал я. — Я прошу посмотреть бумаги.

— Я посмотрю.

— Когда?

— На этой неделе.

Я запомнил обещание. Он, вероятно, тоже услышал, что я запомнил.

Когда разговор закончился, бутерброд успел стать липким с одной стороны. Я съел его на ступенях у воды, чувствуя глупую детскую злость: будто снова получил замечание за беспорядок в комнате, хотя пришёл показать сломанный замок. В тридцать один год это было особенно унизительно.

Элизе я написал не сразу. Сначала позвонил Нико и спросил, свободен ли зал на полчаса раньше. Он ответил, что свободен зал, но не он: у него ученик, которому нельзя обещать присутствие взрослого, а потом вместо взрослого присылать пианиста с кризисом.

— Справедливо, — сказал я.

— Рад, что ты признаёшь права людей с виолончелями.

Я добрался до зала один. Разложил ноты собственного номера и сыграл первые двенадцать тактов без остановки. Потом ещё раз, медленнее. Там, где я вчера прикрыл неуверенность плотным аккордом, звук распадался. Мне пришлось вычеркнуть красивое место. Оно было красивым и ненужным — редкое сочетание, которое я обычно защищал дольше остальных.

Когда пришёл Нико, я уже успел рассердиться на другую, более полезную вещь.

— Тут дыхания не хватает, — сказал я, показав линию.

Он поставил футляр на пол.

— Наконец-то разговор про мою работу.

Мы пробовали два варианта почти час. Нико спорил, я настаивал, потом менял решение. К концу осталась одна лишняя нота, которую он обвёл карандашом и написал сбоку: «Памятник компромиссу». Я не стёр.

* * *

Элизу я встретил после её смены. Она сразу заметила моё лицо.

— У тебя либо был неприятный разговор, либо в городе запретили кофе.

— Кофе пока спасён.

— Тогда рассказывай.

Мы взяли еду и устроились там, где можно было сесть, не загораживая чужую дверь. У неё на пальце был маленький кусок зелёной нитки. Я снял его и показал ей.

— Контрабанда, — сказала она. — Тереза взыщет с меня стоимость.

Я рассказал об архиве, Лидии, письме и отцовском обещании. Повторил и неприятную фразу о бабушке, хотя можно было заменить её общим «он раздражён». Не хотелось делать вид, что я уже всё исправил одним удачным ответом.

Элиза помолчала, завернув край салфетки внутрь.

— Он правда думает, что я нашла способ сделать себя важнее?

— Я не знаю, что он думает. Знаю, что так говорить нельзя.

— Это разные вещи, — сказала она.

— Да.

Она посмотрела на воду, потом спросила про программу. Я показал снимок. Её лицо изменилось, когда она нашла маленькую строку с Розиным именем.

— Вот, — сказала Элиза. — Она там была. Понимаю, это мы и так знали. Просто всё равно.

Я понимал. Увидеть имя значило нечто другое, чем произнести его дома за столом.

— Я ничего не могу тебе обещать про отца, — сказал я. — Даже что он принесёт полезные бумаги.

— А я не прошу отвечать за него. Мне нужно, чтобы ты потом не начал объяснять мне, что всё не так уж важно, потому что тебе тяжело с ним спорить.

Я хотел немедленно заверить, что не начну. Она поймала моё движение раньше слов.

— Просто подумай. Не обязательно сейчас красиво отвечать.

Я закрыл рот. Она улыбнулась краем губ.

— Удивительно. Получилось.

Мы доели. Потом прошли немного вместе; её сумка стукалась о мою, и каждый раз она переставляла её на другое плечо, пока я не предложил хотя бы перестать идти в обнимку по узкому переулку.

— Отказ от близости ради общественной безопасности, — сказала она.

— Временно.

У поворота она остановилась и сама притянула меня за ворот рубашки. Поцелуй был коротким, уверенным и совершенно не похожим на награду за правильное поведение. Я был благодарен именно за это. Мне не хотелось превратить нас в систему, где хороший ответ отцу даёт право прикоснуться к ней.

— Ты сегодня работала над зелёным? — спросил я, когда она отстранилась.

— И над рукавом, который меня ненавидит. У тебя есть десять минут послушать о рукаве?

— Есть пятнадцать.

Она взяла меня под руку, и оставшуюся дорогу я узнавал, как складка ведёт себя под сценическим светом. Я не всё понимал. Но задавал вопросы, пока её речь перестала быть рассказом для человека, которого надо беречь от скучных подробностей, и стала рассказом о собственной жизни.

Когда мы прощались, телефон завибрировал в кармане. Письмо из архива: обращение принято для возможной передачи. Никакого обещания ответа.

Я показал Элизе экран.

— Значит, подождём, — сказала она.

Мы стояли достаточно близко, чтобы она могла читать, не забирая у меня телефон. Я вдруг очень ясно почувствовал, как много пока держится на этом простом расстоянии: рядом, но каждый со своими руками.

Глава 7. Лишний сантиметр

Элиза

Плохое утро началось с хорошего эскиза. По крайней мере, до десяти часов я была в этом уверена.

На бумаге лёгкая верхняя часть костюма красиво продолжала движение плеча. Я придумала, как она будет раскрываться на повороте, не прибавляя фигуре тяжести. Вчера вечером набросала три варианта. Сегодня выбрала самый смелый, подчистила карандаш и положила лист перед Терезой так аккуратно, словно в правильном угле заключалась половина успеха.

Она посмотрела. Потом подозвала Мириам.

— Покажи, как ты садишься во второй сцене.

Мириам взяла стул, повернула его спинкой к нам и опустилась на сиденье боком, запрокинув голову.

— Вот так. Только в руках ещё будет письмо.

Моя красивая верхняя часть в этом положении оказалась бы у неё возле уха.

— На репетиции она садилась иначе, — сказала я.

— Позавчера. Вчера поменяли движение. Я отметила в листе, — ответила Тереза.

Лист лежал на краю стола. Под моими тремя вариантами.

Паола старательно смотрела в коробку с застёжками. Именно это оказалось хуже, чем если бы она засмеялась.

— Я могу изменить крепление, — сказала я.

— Можешь. Но сначала проверь, что именно оно должно держать.

Мириам встала, поставила стул на место и тронула мою руку.

— Мне нравится линия. Правда. Только я предпочитаю видеть партнёра, когда с ним разговариваю.

Она ушла на сцену, а я осталась возле эскиза, в котором уже не было ничего хорошего. Тереза попросила до обеда сделать простой пробник. Из дешёвой ткани. Без отделки.

Мне было двадцать семь лет, я умела отличать рабочее замечание от оскорбления и всё равно в первую минуту хотела забрать лист, сказать, что тут не ценят инициативу, и выйти. Особенно меня злило уточнение про дешёвую ткань: словно мой замысел был недостаточно взрослым, чтобы доверить ему настоящий материал.

Я взяла бязь с полки и сразу отрезала лишнее.

— Прекрасно, — сказала я негромко.

— Если это мне, я не расслышала, — отозвалась Паола.

— Это человечеству.

— Тогда говори громче. Оно далеко.

Я фыркнула против воли и наконец села.

Первые полчаса я исправляла не пробник, а собственное настроение. Тянула край сильнее, чем нужно. Дважды перерезала нитку вместе со швом. Старалась показать занятость всякому, кто проходил мимо, хотя никто не собирался проверять, достаточно ли мне стыдно. Потом Андреа принёс макет боковой стены и попросил посмотреть на одну вещь.

Я уже приготовилась услышать ещё одно замечание, но он поставил макет на высокий ящик и присел на корточки.

— Вот отсюда актрису будет видно. Если рукав в движении расширится, он попадёт на фон. Я не знаю, мешает ли это тебе. Мне как раз подходит.

Он говорил со мной как с человеком, у которого есть решение, а не как с провинившейся помощницей. Я встала рядом и посмотрела с его точки.

— У тебя тут тёмный угол?

— После перехода. До него светлее.

— Значит, нельзя делать край таким же серым. Исчезнет.

Он достал карандаш.

— Покажи.

Я потянулась к макету, но он мягко перехватил моё запястье.

— Только не пальцем по свежей краске. Я тоже хотел бы пережить сегодня хотя бы одну победу.

Мы нашли чистый обрезок бумаги. Я приложила его на уровне плеча маленькой картонной фигуры. Андреа включил переносную лампу; мы подвигали её, проверяя, как меняется пятно. Это не было окончательным решением — настоящий свет покажет иначе, — но впервые за утро мне захотелось работать, а не защищаться.

— Мне сказали сделать пробник, — призналась я.

— Мне вчера сказали, что мой вход похож на место, куда относят мёртвую мебель.

— Кто?

— Режиссёр. В его исполнении это почти комплимент: мебель хотя бы существовала.

Я засмеялась. Андреа поднялся с корточек, придерживая поясницу.

— Ты серьёзно думала, что первый вариант пустят на сцену только потому, что он красивый?

Я посмотрела на него.

— Спасибо. Уже чувствую себя лучше.

— Я серьёзно спрашиваю. Иногда пропускают. Потом все страдают, зато художник первое время доволен.

— Я не думала… Наверное, хотела, чтобы он оказался сразу правильным.

— Ужасная идея. Тогда что делать с остальными вариантами? Складировать до старости?

Он ушёл с макетом, оставив мне лампу. Я вернулась к бязи. На этот раз стала смотреть не на красивый край, а на место крепления. Один лишний сантиметр менял всё: позволял детали отойти от шеи и не падать на глаза. При этом появлялась некоторая рыхлость, которой я сначала испугалась. Я решила не убирать её до примерки.

Мириам пришла после обеда. Тереза стояла рядом, пока я объясняла, где будет временная строчка.

— Сядьте, пожалуйста, — сказала я. — А потом резко встаньте. И письмо возьмите. Можно пока этот лист.

Мириам подняла мой неудачный эскиз.

— Страдания, наконец, обрели назначение.

В этот раз засмеялась даже Тереза.

Пробник повёл себя лучше рисунка. Не идеально: край всё ещё цеплялся за браслет, а со спины собиралась лишняя складка. Но Мириам могла видеть партнёра, садиться и вставать. Я отметила исправления прямо на ткани.

— Вот теперь есть о чём говорить, — сказала Тереза.

В конце смены я спросила её, можно ли сохранить первоначальную линию в другом эпизоде. Она ответила, что можно предложить, когда я посмотрю весь переход.

Я пошла и посмотрела. И обнаружила, что в следующем эпизоде Мириам вовсе не выходит.

Иногда работа прекрасно обходится без символических уроков. Ей достаточно расписания, которое ты не прочитала.

* * *

От Луки пришло сообщение, когда я складывала инструменты.

«Репетицию задерживают. Не меньше сорока минут. Могу встретить тебя позже или перенесём. Не стой голодная у театра».

Мы договорились поужинать сегодня ещё утром. Я перечитала сообщение с раздражением, несоразмерным его содержанию. Он предупредил. Он не управлял всеми людьми в зале. У него тоже была работа. Я это знала и всё равно почувствовала себя человеком, которого после неудачного дня снова просят немного подождать.

Я ответила: «Поем сама. Если закончишь до восьми, напиши».

Он прислал: «Хорошо. Прости, что меняется вечер».

София звонила как раз вовремя, чтобы я успела стать несправедливой при свидетеле.

— Привет. Я могу две минуты, потом у меня клиентка выбирает между белым и очень белым, — сказала она.

Я начала рассказывать про пробник, потом свернула на Луку. На третьем предложении услышала себя и замолчала.

— Что? — спросила София.

— Ничего. Он предупредил. Я просто хотела, чтобы хоть вечером всё было как я придумала.

— А я хотела продать букет женщине, которая знает цвет. Жизнь щедра на испытания.

На заднем плане кто-то спросил её про эвкалипт. София прикрыла телефон ладонью, ответила и вернулась ко мне.

— Ты уже ела?

— Сейчас.

— Я не из заботы. Голодная ты можешь развестись даже с человеком, за которого не замужем.

— Ты чудовище.

— И хороший флорист. Ладно, мне пора. Потом покажешь этот свой сантиметр. Ничего не пойму, но похвалю только после объяснения.

Я купила еду и села за маленький столик у открытой двери. Примерно десять минут не проверяла телефон. Вместо этого достала блокнот и записала, почему крепление не работало. Когда сформулировала всё одной фразой, обида на Терезу стала выглядеть слишком большой для такого небольшого рабочего обстоятельства. Я не обязана была немедленно стать довольной. Но могла хотя бы перестать воображать, что меня разоблачили как самозванку.

Лука написал в половине восьмого. Я сообщила, где сижу. Он появился через некоторое время с влажными волосами и сумкой, которую, очевидно, пытался застегнуть на ходу.

— Я хотел сначала привести себя в приличный вид, — сказал он. — Потом понял, что это добавит ещё полчаса и не даст гарантии.

— Разумная оценка ресурсов.

Он остановился возле стола.

— Можно тебя поцеловать, или я пока должен заслужить стул?

— Стул свободен. Поцелуй тоже.

Я поднялась ему навстречу и только тогда поняла, как соскучилась за день. От него пахло душем и нагретой кожей. Он обнял меня крепко, не пытаясь превратить объятие в шутку. Потом сел напротив.

— Ты злишься? — спросил он.

— Немного. Уже меньше. Не только на тебя.

Я рассказала про утро. Он слушал, не прерывая, пока я не дошла до эскиза вместо письма. Здесь его лицо дрогнуло.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я держусь изо всех сил.

— Я вижу.

— Просто… она прочитала трагическую весть о неудачном рукаве?

Я засмеялась, хотя собиралась дольше оставаться оскорблённой. Он выдохнул, довольный тем, что выжил.

Мы заказали ему ужин. Пока он ел, я рисовала на салфетке два крепления. Он сначала повернул рисунок вверх ногами, потом попросил показать на моей куртке. Я отказалась портить хорошую куртку, и он предложил собственный рукав как временную лабораторию. В результате соседний посетитель некоторое время наблюдал, как взрослая женщина объясняет мужчине устройство складки на его локте.

— Теперь понятно, — сказал Лука. — Ты сначала придумала, как будет красиво, а потом выяснилось, что внутри живёт человек.

— Очень короткая история костюма. Запомню для лекции.

Он рассказал о споре с Нико, который отказался играть слишком неудобный переход ради красивого эффекта. Мы сравнили масштабы чужого сопротивления и сошлись на том, что виолончелисту всё-таки труднее возражать, чем рукаву: рукав хотя бы можно распороть.

К тому времени, когда мы вышли, моя злость не исчезла бесследно — просто заняла нормальное место среди других чувств. Мне по-прежнему было жаль несостоявшегося начала вечера. Лука не мог его вернуть. Зато шёл рядом сейчас, помнил, во сколько мне лучше ехать к Розе, и не говорил, что раз всё в итоге хорошо, я зря расстраивалась.

Мы свернули в более тихий проход. Он коснулся моей ладони, и я переплела наши пальцы.

— В воскресенье я свободен после полудня, — сказал он. — Я проверил. Не на глаз.

— Прямо по взрослому календарю?

— Там были числа. Я испугался, но продолжил.

Я остановилась под окном, где на верёвке сушились маленькие детские футболки. Он повернулся ко мне. Я поправила ему ворот, задержав пальцы на шее.

— Тогда я хочу целый вечер. Без твоего телефона на столе.

— И без твоего рукава.

— Не обещаю. Он у меня сейчас серьёзный соперник.

Лука рассмеялся и наклонился ко мне. На этот раз поцелуй был длиннее. Я упёрлась ладонью в тёплую стену, другой держала его за рубашку и несколько секунд совершенно не хотела быть ни компетентной, ни остроумной. Хотела его близко, рядом, без объяснений.

Когда мы отстранились, он прижался лбом к моему лбу.

— У тебя губы пахнут лимоном, — сказал он.