Школа забытых фонарей. Зима без расписания

Кравцова посмотрела на неё. В её глазах не было просьбы о спасении; только требование не сделать следующий шаг вслепую.

— Согласие… не моё.

Соня взяла конверт. Края были запечатаны, но печать уже треснула.

— Чьё?

Кравцова с трудом выговорила:

— Всех.

Лев застыл.

— Вы хотите сказать, что документы фонда подделали?

Кравцова закрыла глаза и едва заметно качнула головой.

— Не подделали. Использовали… то, что люди подписали.

Соня вспомнила строку письма: «иначе согласие станет принуждением». Она осторожно вскрыла конверт. Внутри находились один лист с тремя страницами приложений и маленькая фотография. На снимке стояла группа подростков у кирпичного здания, над входом которого висела вывеска: «Школа забытых фонарей». На обороте было написано: «Последний свет. 6:17».

Лист оказался бланком согласия на передачу личных историй в закрытый фонд. Подписями были покрыты три страницы приложений, но внизу, под последней строкой, стояло вписанное от руки: «Срок хранения — до востребования подписанта».

— Они могли забрать свои истории, — сказала Соня.

Кравцова открыла глаза.

— Могли. Но им… не сказали.

Лев медленно выпрямился.

— Кто не сказал?

Кравцова посмотрела на него, и в её взгляде появилась не вина, а страх перед правдой, которую слишком долго держали внутри.

— Я.

За стеной больничного коридора пробило шесть часов. До шести семнадцати оставалось семнадцать минут, а у Сони в руках было первое доказательство того, что исчезновение документов началось не с кражи, а с чужого молчания.

— Я не понимала, что именно они подписывают, — сказала Кравцова. — Тогда никто не понимал.

Соня положила лист на одеяло, не выпуская конверта из рук.

— Вы только что сказали, что им не объяснили срок хранения.

— Я сказала, что не объяснила. Это не одно и то же.

— Для тех, кто подписывал, разницы нет.

Лев отвёл взгляд. Соня заметила, как он сжал челюсть, но не стала смягчать слова. Кравцова и без того знала, что произошло. Сейчас важнее было понять, что она скрывала и кому могла навредить.

— Кто принёс вам бланки? — спросила Соня.

— Директор фонда. Глеб Аркадьевич. Сказал, записи помогут сохранить школу. Там собирали рассказы ребят, их рисунки, письма. Школу собирались закрыть, а помещение продать. Он уверял, что фонд добьётся, чтобы здание осталось городским.

— А вы поверили?

— Я хотела поверить. — Кравцова повернула голову к окну. За стеклом темнело небо, и в нём отражалась больничная лампа. — Ребята доверяли мне. Если бы я сказала «подпишите», они бы подписали. Я убеждала себя, что это ради школы.

— И не прочитали, что именно передаёте? — спросил Лев.

— Прочитала. Там было про личные истории. Про закрытый фонд. Я спросила, можно ли потом забрать. Глеб Аркадьевич сказал: конечно. Я не увидела строку о сроке. Или увидела и решила, что это формальность. — Она сглотнула. — Потом один мальчик пришёл ко мне за своим письмом. Ему было шестнадцать. Он сказал, что дома начались проблемы, потому что кто-то прочёл его историю. Я пошла к директору. Он показал мне согласие с подписями и сказал, что всё законно.

— А мальчику вы что сказали? — спросила Соня.

Кравцова закрыла глаза.

— Что ничего не могу сделать.

В палате стало слышно, как в коридоре перекатывают металлическую тележку. Соня посмотрела на фотографию. Подростки у кирпичной стены не улыбались в камеру. Кто-то прикрывал лицо ладонью, кто-то смотрел в сторону. Над входом висела вывеска с выцветшими буквами. На обороте — «Последний свет. 6:17».

— Почему вы назвали это чужим согласием? — спросила Соня. — Подписи настоящие. Но люди не знали, от чего отказываются.

— Потому что их согласие принадлежало им, — ответила Кравцова. — А я помогла превратить его в разрешение на всё.

Лев потянулся к бланку, но Соня накрыла его ладонью.

— Не трогай.

Он замер.

— Я хотел посмотреть на отметки.

— Тогда попроси.

Лев убрал руку. На короткий миг между ними возникло что-то прежнее — не спор, а привычка успевать друг за другом на полшага. Потом он кивнул на лист.

— Можно посмотреть?

Соня передала ему бланк.

Кравцова следила за ними, и в её взгляде на секунду мелькнуло облегчение.

— Есть ещё один экземпляр, — прошептала она. — Не у фонда. Я спрятала его в школе.

— В здании? — спросил Лев.

— В старой комнате хранения. За щитом у восточной лестницы. Там лежал журнал выдачи писем. В тот вечер я вынесла его из кабинета, потому что Глеб Аркадьевич велел уничтожить черновики. Я сказала, что забыла ключ. Тогда никто не стал проверять.

— Почему вы не сообщили об этом раньше?

Кравцова повернулась к Соне.

— Потому что сначала считала, что спасаю школу. Потом — что спасаю себя. А когда поняла, что уже не отличаю одно от другого, стало поздно.

— Поздно — это когда вы больше не можете говорить? — спросила Соня. — Вы сейчас говорите.

Кравцова горько усмехнулась, но тут же поморщилась от боли.

В коридоре часы пробили четверть. Соня достала телефон. До 6:17 оставалось две минуты.

— Что должно случиться в это время? — спросила она.

Кравцова посмотрела на фотографию.

— В школе каждый вечер гасили последний фонарь. В восемнадцать семнадцать. Ребята придумали это сами, ещё до фонда. Кто оставался после занятий, собирался у восточной лестницы и рассказывал по одной истории. Потом выключали свет. Не как ритуал. Просто так было легче уходить.

— А снимок?

— Последний вечер, когда они собрались все вместе. Глеб Аркадьевич просил поставить фонарь на подоконник. Сказал, что фотография нужна для отчёта. В тот день они подписали бумаги.

Лев поднял глаза от листа.

— А потом фонд использовал записи?

— Выбирал, что отдавать журналистам, что показывать городским чиновникам. Истории стали доказательством, что школу надо сохранить, но людей никто не спросил, хотят ли они быть доказательством. — Кравцова с трудом вдохнула. — А когда здание всё-таки закрыли, записи исчезли. Глеб сказал, что их вывезли на хранение.

— Они не исчезли сами, — сказала Соня. — Кто-то забрал их из фонда.

— Я не знаю кто.

Стрелка на телефоне перескочила на 6:17. В ту же секунду в коридоре погас свет. Не весь — лампа над дверью замигала, и палата на мгновение погрузилась в серую темноту. Соня услышала, как Лев отодвинул стул, а Кравцова судорожно втянула воздух.

Через секунду аварийное освещение залило стены тусклым зеленоватым светом.

— Фонари здесь тоже выключают? — тихо спросила Соня.

Кравцова смотрела на фотографию.

— Нет. Это просто старая проводка.

Соня убрала снимок обратно в конверт. Никакого знака, никакого ответа — только минута, совпавшая с чужой привычкой, и слова женщины, которая слишком долго принимала удобное молчание за защиту.

— Вы дадите показания? — спросила она.

— Да.

— Назовёте директора, мальчика, которому отказали, и всех, кто знал о записях?

Кравцова отвела глаза, но через несколько секунд снова посмотрела на Соню.

— Да.

Лев вернул ей бланк.

— Я вызову следователя.

— Нет, — сказала Соня. — Сначала зафиксируем, что конверт был у нас и что она сказала. Потом вызовем. Ничего не уносим, ничего не подписываем без копии.

Лев задержал на ней взгляд и кивнул.

Кравцова протянула руку. Соня осторожно вложила конверт ей в ладонь.

— Я не могу вернуть им то, что отдала, — сказала Кравцова.

— Нет, — ответила Соня. — Но можете перестать решать за них, что им лучше знать.

Кравцова сжала пожелтевшую бумагу. За окном Серебряная Гавань темнела, и на стекле отражались трое: женщина на больничной койке, мужчина у двери и Соня между ними. Никто из них не выглядел спасённым. Но теперь у молчания было имя, адрес и человек, готовый дать показания.

У двери палаты Лев остановился и проверил, заперта ли папка с копиями. Замок щёлкнул негромко, но Соня всё равно обернулась.

— Ты думаешь, она передумает? — спросил он.

— Думаю, она испугалась. Это не одно и то же.

Лев посмотрел на конверт в руках Кравцовой. Та держала его обеими ладонями, будто бумага могла выскользнуть и пропасть, если ослабить пальцы.

— Следователь будет здесь через двадцать минут, — сказал он ей. — До этого никому не звоните.

— Я не собиралась.

— Вы собирались всю жизнь, — отозвалась Соня. — Просто каждый раз находилась причина подождать.

Кравцова вздрогнула. Соня не смягчила сказанного, но дождалась, пока женщина поднимет глаза.

— Я останусь, пока не приедут. Если вы захотите уточнить показания, скажете это следователю, не мне.

— А вы? — Кравцова перевела взгляд на Льва. — Вы останетесь?

Лев ответил не сразу.

— Я позвоню дежурному и передам, что разговор состоялся. Дальше всё должно быть оформлено официально.

В коридоре пахло мокрой одеждой и горячим металлом батарей. Соня достала телефон. Было уже за шесть; за стеклянными дверями больницы фонари расплывались в дождевых каплях. Она набрала номер дежурной части, назвала фамилию Кравцовой и попросила зарегистрировать вызов. Не стала пересказывать содержание показаний: только сообщила, что свидетель готова говорить и что конверт находится у неё.

Когда разговор закончился, Лев протянул ладонь.

— Дай фотографию.

— Зачем?

— Хочу проверить подписи.

Соня не отдала снимок.

— Оригинал у неё. Мы его не забираем. Содержание зафиксируем при следователе.

— Я не про оригинал. Ты снимала?

— Нет.

Он нахмурился. Соня убрала телефон в карман.

— Сначала спросить, потом фотографировать, — сказала она. — Особенно после того, что мы только что услышали.

Лев опустил руку. На лице у него мелькнуло что-то похожее на раздражение, но он не стал спорить.

— Да. Ты права.

Из палаты донёсся тихий голос Кравцовой. Она просила сестру принести воды. Соня постучала и вошла. Женщина уже положила конверт на одеяло, рядом с чашкой. На снимке подростки стояли плечом к плечу у восточной лестницы. У окна за их спинами темнел фонарь с круглым матовым плафоном. Соня раньше приняла его за часть интерьера, но теперь заметила: у подножия была прикреплена узкая табличка, почти неразличимая на старой бумаге.

— Это номер? — спросила она.

Кравцова наклонилась к фотографии.

— На фонаре? Может быть. У них у всех были номера. Для инвентаризации.

— Вы помните, какой это?

— Нет. Мы вели список, но после закрытия школы… — Она замолчала и прижала пальцы к виску. — В архиве фонда должны быть карточки.

— Где архив?

— В старом здании фонда. На набережной, в бывшей конторе порта.

Лев, стоявший у двери, шагнул внутрь.

— Туда нельзя входить без разрешения. Помещение опечатано после проверки.

— Тогда запросим доступ, — сказала Соня.

— Это займёт дни.

— Лучше дни, чем дело о незаконном проникновении.

Кравцова с усилием поднялась на локте.

— Подождите. Кажется, я помню, как выглядела карточка. Белая, с синей полосой. На ней отмечали, кому выдавали фонарь и когда. Если тот, что на снимке, числился за школой, в книге должна быть запись о возврате.

— А если его не вернули? — спросил Лев.

— Тогда его забрали вместе с остальным.

Он повернулся к Соне. Та снова посмотрела на фотографию. В кадре не было ничего похожего на улику: ребята, лестница, старый плафон. Но Кравцова только что назвала ещё один след, который можно было проверить по документам.

— Скажите следователю и об этом, — попросила Соня. — Не позже, не когда вспомните что-то ещё. Сейчас.

Кравцова кивнула. Впервые с их прихода она выглядела не только испуганной. В её лице проступила тяжёлая сосредоточенность человека, который наконец перестал беречь чужое спокойствие.

Лев отошёл в коридор звонить. Соня осталась у кровати, пока Кравцова короткими фразами проговаривала то, что собиралась сообщить. Имя директора. Отказ мальчику, который просил забрать собственную запись. Решение фонда показывать журналистам только те истории, которые работали на сохранение здания. Она дважды сбилась и попросила начать сначала. Соня не подсказывала ей слова.

Когда из коридора вернулся Лев, он держал телефон экраном к себе.

— Дежурный направил следователя, — сказал он. — Я сообщил про архив и карточки. Он просит ничего там не трогать до осмотра.

— Значит, не тронем.

— Я позвоню сотруднику фонда, который ведёт описи.

Соня посмотрела на него.

— Ты знаешь, кто это?

— Знаю, у кого спросить.

Он отошёл к окну и набрал номер. Его голос оставался ровным, но Соня заметила, как он сжал телефон сильнее, когда на том конце ответили. Лев назвался, коротко изложил, зачем звонит, и попросил подтвердить, где хранятся инвентарные книги школы.

Пауза затянулась.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не прошу вас переслать документы. Только подтвердить, есть ли книга возврата.

Он слушал, глядя на дождь.

— Понимаю. Тогда запишите, что я позвонил. Да, я знаю, что без разрешения туда входить нельзя.

Соня не слышала ответ, но видела, как меняется его лицо: настороженность уступила чему-то более личному. Лев поблагодарил и отключился.

— Книга есть, — сказал он. — И запись по школе обрывается на дате закрытия. В списке значится семь фонарей. Вернули шесть.

— Кто подписал получение?

— Директор фонда. Глеб Аркадьевич.

Кравцова закрыла глаза. Соня не спросила, знала ли она это раньше. Лев положил телефон на подоконник.

— Это ещё не доказывает, что фонарь забрали вместе с записями, — сказал он.

— Нет, — согласилась Соня. — Но теперь есть документ, который можно запросить, свидетельница, которая объяснит, зачем фонари учитывали, и фотография, где видно, какой именно стоял в школе.

— Если номер удастся прочитать.

— Удастся. Или не удастся. Это выяснится после экспертизы, а не по нашему желанию.

В палату вошла медсестра и предупредила, что посетителям пора выйти: Кравцовой нужен отдых. Соня извинилась, что уходит, хотя обещала дождаться следователя, и попрощалась с ней, ещё раз напомнив ничего не подписывать, пока ей не дадут прочесть документ целиком. Лев добавил, что копию показаний она сможет запросить после оформления.

На этот раз Кравцова не благодарила. Только кивнула и подтянула конверт ближе к себе.

В холле Лев задержал дверь, пропуская Соню. Улица встретила их холодным дождём. На противоположной стороне проезжей части горел ряд новых фонарей; один мигнул, но не погас.

— Ты хотел, чтобы она дала показания раньше, — сказала Соня.

— Да.

— Хотел получить её согласие или нужный тебе результат?

Он не отвернулся.

— Я думал, если записи действительно могли помочь найти пропавшие материалы, её нужно убедить говорить сразу. Я не учёл, что она уже однажды отдала своё решение тем, кто называл это защитой.

Соня застегнула пальто.

— Ты не заставил её.

— Пока не заставил.

— Тогда не решай заранее, что сделаешь, если она откажется. Решай в тот момент, когда она ответит.

Лев помолчал, затем кивнул.

— Справедливо.

Они пошли к остановке. До архива фонда было недалеко, но входить туда без разрешения было нельзя, а сейчас им оставалось только ждать следователя и подавать официальный запрос. Соня достала из сумки блокнот, записала время разговора с Кравцовой и отдельно — сведения о семи фонарях и шести возвратах. Рядом поставила вопросительный знак: не вывод, а направление проверки.

Лев заглянул через плечо.

— Ты всегда так записываешь?

— Только когда не хочу через час принять догадку за факт.

— Полезная привычка.

— Дорогая, — сказала Соня. — Обычно её приобретают после того, как уверенно ошибутся.

Он посмотрел на неё, будто хотел ответить, но передумал. Автобус подошёл, и они вошли через разные двери. В салоне было тесно, стекло дрожало на стыках дороги. Соня держала блокнот на коленях и смотрела, как мокрые улицы Серебряной Гавани скользят за окном.

В старой школе кто-то выключил свет. В фонде пропал один из семи фонарей, а вместе с ним, возможно, исчезли записи людей, которые когда-то согласились рассказать свои истории для совсем другой цели. Пока это были только слова, фотография и не сходившаяся цифра. Но впервые у пропажи появился учётный след, а у молчания Кравцовой — дата, имя и официальный протокол, который уже готовились составить.

Глава 2. Правило, которого не было

Автобус довёз их до старой школы через двадцать минут. Соня вышла первой и сразу подняла воротник: с залива тянуло ветром, мокрым и солёным. Лев задержался у двери, пропуская пожилую женщину с сумкой, потом догнал Соню у низкой ограды.

— Ты собираешься показать мне свидетельство? — спросила она.

— Если ты сначала пообещаешь не считать его ответом.

— Не обещаю. Показывай.

Он достал из внутреннего кармана сложенный листок в прозрачном файле. Бумага была пожелтевшая, но края не осыпались. Вверху стоял штамп районной электросети, ниже — дата, подпись и короткая запись: «Временное отключение цепи западного крыла. Работы согласованы с дежурной по зданию».

Соня прочла дважды.

— Какое число?

— Четырнадцатое октября, восемьдесят девятый год.

Она достала свой блокнот. В протоколе Кравцовой значилось шестнадцатое.

— Значит, две даты.

— Или две разные работы, — сказал Лев.

— Или одна работа, которую кто-то перенёс в журнал задним числом.

— Это уже версия.

— А ты принёс бумагу и надеешься, что я не замечу, кому она принадлежала.

Лев отвёл взгляд к окнам школы. На первом этаже за мутным стеклом двигалась тень.

— Моему отцу.

Соня медленно убрала блокнот.

— Ты знал?

— Я знал, что у него был документ об отключении. Не знал, что в нём написано про дежурную.

— И не сказал, пока мы не нашли пропажу.

— Я не хотел тащить его имя в дело, пока не понимал, имеет ли оно отношение.

— А теперь понял?

— Теперь понял, что если не покажу, ты узнаешь от кого-нибудь другого. И решишь, что я опять выбираю удобную правду.

Слово «опять» повисло между ними. Соня не стала спрашивать, какую именно ошибку он имел в виду. Она знала достаточно, чтобы не позволять ему превращать признание в щит.

— Бумага независимая? — спросила она.

— Отец не работал в архиве школы. Это копия из его личной папки. Оригинал у меня дома.

— Откуда он получил экземпляр?

— Не знаю. На обороте есть номер заявки. Я проверил: номер существует в реестре электросети.

Это уже было не просто семейное свидетельство. Соня взяла лист за края и внимательно посмотрела на штамп. Номер внизу действительно совпадал с тем, который она записала со снимка журнала пропусков. Совпадал не полностью: в журнале последняя цифра была исправлена чернилами.

— Нам нужен человек, который помнит сам день, — сказала она.

— Кравцова?

— Она подписала протокол через два дня. Это не делает её очевидцем отключения.

Лев кивнул на школу.

— Здесь ещё работает бывший сторож. Григорий Павлович. Он сейчас живёт на улице Маячной. Я поговорил с ним вчера.

Соня посмотрела на него.

— Вчера?

— До того, как мы нашли запись о пропаже фонаря. Он сам позвонил мне. Сказал, что видел свет в западном крыле в ночь, когда по документам его не должно было быть.

— И ты решил сообщить об этом сейчас.

— Я хотел проверить, не путает ли он год. Ему восемьдесят один.

— А потом?

— Потом он попросил не записывать его слова.

Соня услышала в этой фразе знакомую подмену: просьба человека становилась помехой, которую можно обойти ради важного дела.

— И что ты ему ответил?

— Что не буду.

— Тогда почему мы идём к нему?

— Он согласился поговорить. Без диктофона. Я не хочу делать вид, будто его согласие на разговор означает согласие на всё остальное.

Она не ожидала такого ответа и не позволила удивлению смягчить голос.

— Если его слова подтверждают подлог, они могут защитить людей, чьи истории забрали без разрешения.

— А если его имя попадёт в протокол, его могут обвинить в том, что он знал о краже и молчал.

— Это его решение.

— Да. Поэтому сначала спросим.

На улице Маячной они нашли нужный дом за аптекой, в кирпичном дворе с длинной бельевой верёвкой. Григорий Павлович открыл не сразу. Через цепочку посмотрел на Соню, затем на Льва.

— Я сказал тебе: один.

— Я не один пришёл, — ответил Лев. — Но она не будет задавать вопросы, пока вы не разрешите.

Сторож снял цепочку и отступил. В комнате пахло лекарствами и нагретым металлом. На подоконнике стоял обычный стеклянный стакан, перевёрнутый вверх дном; под ним лежали два винта и латунная шайба.

— Садитесь, — сказал Григорий Павлович. — Только ничего не записывайте.

Соня оставила блокнот в сумке.

— Я могу запомнить, — сказала она. — Но не буду передавать ваши слова без разрешения.

— А если там преступление?

— Тогда я объясню, что именно могу сделать, и спрошу вас. Не стану обещать, что опасности не будет.

Старик посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вот это уже честнее.

Он сел напротив. Лев остался стоять у двери, будто заранее оставлял себе возможность уйти.

— Какой год вы помните? — спросила Соня.

— Восемьдесят девятый. Октябрь. Мне тогда дали ключи от западного крыла, потому что там меняли щиток. Ночью свет снова включился.

— В какой день?

— Четырнадцатого. Была суббота. Я помню, потому что в понедельник привезли новые лампы, а заявку на отключение я подписал накануне, в пятницу.

Соня достала блокнот, но не открыла его.

— В документах школы стоит шестнадцатое.

— Так и не должно было стоять.

— Вы видели, кто исправил дату?

Старик посмотрел на Льва.

— Твой отец приходил после. Спросил, кто был в школе ночью. Я сказал: никого. Он спросил про свет. Я ответил, что он загорелся сам.

— Сам? — переспросила Соня.

— Щиток включили вручную. Но я не видел кто. Когда дошёл до западного коридора, там уже было пусто.

— А свет?

— Горела только одна лампа. У двери старой кладовой.

— Вы сообщали об этом?

Григорий Павлович потёр большой палец о край стола.

— Кому? Кравцовой? Она тогда ещё училась в школе. Потом мне принесли лист и сказали подписать, что отключение было шестнадцатого. Я отказался.

— Кто принёс?

— Не помню лица. Помню рукав с нашивкой электросети. И что человек назвал меня по имени, хотя я его не знал.

Лев сделал шаг от двери.

— Отец сказал вам, что спрашивает для проверки?

— Нет. Он сказал: если я подпишу, люди останутся в покое.

Соня почувствовала, как бумага в её сумке вдруг стала тяжелее.

— Кого именно должны были оставить в покое?

— Тех, кто рассказывал истории. Их имена тогда уже были в списках. Я не знал, что потом с ними сделают. Думал, речь о жалобах, о газетчиках. Не спросил.

— А сейчас вы готовы подтвердить это официально?

Старик посмотрел на неё, затем на собственные руки.

— Если скажу, что видел лампу, меня спросят, почему промолчал. Если скажу про человека, не назову его. Я лица не запомнил.

— Тогда мы не будем выдавать ваши слова за доказательство, которого у нас нет, — сказала Соня. — Но можем проверить, кто получил доступ к щитку и кто оформлял заявку.

— А мой разговор?

— Пока останется между нами.

Григорий Павлович долго молчал, затем поднялся и снял со стены связку ключей. Один ключ был новым, блестящим, остальные потемнели от времени.

— Этот мне вернули после ремонта, — сказал он. — От кладовой. Я думал, обычный запасной.

Лев посмотрел на ключ, но не протянул руки.

Соня заметила на латунной головке выцарапанный номер, такой же, как внизу копии из папки Данилова.

— Мы можем сфотографировать его? — спросила она.

— Можете. Без меня в кадре.

Она достала телефон и сделала один снимок. Когда они вышли во двор, Лев остановился у калитки.

— Я должен был рассказать про отца раньше.

— Да.

— Я не прошу, чтобы ты считала это исправлением.

— Хорошо. Потому что это не оно.

Он принял ответ без возражений. Соня открыла блокнот и наконец записала: дата отключения по независимому документу — четырнадцатое октября; показание свидетеля — свет в западном крыле той же ночью; личность человека с нашивкой не установлена. Отдельной строкой добавила: свидетель не разрешил передавать его рассказ.

Лев прочёл через плечо.

— Ты уверена, что можно так оставить?

— Нет, — сказала Соня. — Но его согласие не становится нашим только потому, что мы нашли важную зацепку.

Она закрыла блокнот. Теперь дата в протоколе Кравцовой была не просто несоответствием: кто-то получил возможность изменить школьную запись, а отец Льва оказался рядом с последствиями. И у этого противоречия было имя, которое старик пока не согласился отдать.