Школа забытых фонарей. Зима без расписания

Алёна Северина

Школа забытых фонарей. Последний свет

Глава 1. Наследство или письмо

В Серебряной Гавани наследства обычно пахли пылью, нафталином и чужими семейными ссорами. Соня Орлова знала это по работе: три года она разбирала документы для людей, которые внезапно обнаруживали у себя полдома, незнакомого наследника или письмо, написанное за сорок лет до их рождения. Наследство редко приносило деньги. Гораздо чаще оно приносило обязанность доказать, что деньги когда-то существовали.

В этот раз конверт ждал её на стойке у нотариуса.

— Соня Андреевна Орлова? — спросила женщина в сером костюме.

— Да.

— Тогда распишитесь. Нотариус освободится через десять минут.

Конверт был плотный, желтоватый, с выцветшей синей печатью. На нём стояло только имя: «Соне Орловой». Ни адреса, ни фамилии отправителя. Почерк казался знакомым, но память не сразу подала нужную дверцу.

Соня не стала вскрывать его в коридоре. Она убрала конверт в папку, села на жёсткую скамью и посмотрела на окно. За стеклом таял мартовский снег. Серебряная Гавань просыпалась медленно: портовые краны проступали из тумана, фонари ещё горели, хотя небо над заливом уже светлело. В городе всегда было слишком много света, который не успевал погаснуть вовремя.

— Вы всё-таки пришли.

Лев Данилов стоял у лестницы, придерживая пальцами ремень сумки. На нём было тёмное пальто, промокшее на плечах, и выражение человека, который всю дорогу убеждал себя не приходить, но пришёл.

— А вы всё-таки следите, — сказала Соня.

— Я позвонил вам вчера.

— В двенадцать сорок семь ночи.

— Это был не лучший момент.

— Для звонка — точно.

Лев подошёл ближе, но сел не рядом, а через одно место. Он никогда не садился вплотную, если не был уверен, что его присутствие нужно. За это Соня его уважала. Иногда уважение мешало злиться на человека.

— Что вам прислали? — спросил он.

— Почему вас это интересует?

— Потому что письмо отправлено из закрытого фонда.

— Какого фонда?

Лев посмотрел на папку.

— Вот именно это я и хотел выяснить до того, как вы что-нибудь подпишете.

Соня улыбнулась без веселья.

— Я умею читать документы, Лев.

— Я знаю.

— Тогда не говорите со мной так, будто я собираюсь подарить квартиру первому встречному.

— Вы собираетесь принять наследство от человека, которого, насколько мне известно, никогда не видели.

— Откуда вам известно?

Он промолчал. Это молчание было ответом хуже любого объяснения.

Дверь кабинета открылась. Нотариус, невысокий мужчина с усталым лицом, выглянул в коридор и назвал её имя. Лев поднялся следом.

— Вы не приглашены, — сказала Соня.

— Я подожду здесь.

— Лучше так.

В кабинете пахло бумагой и горьким кофе. Нотариус представился Павлом Сергеевичем Веденским, попросил паспорт и достал из сейфа тонкую папку. На обложке стояла дата: 14 ноября прошлого года.

— Наследодатель — Аркадий Петрович Сафронов, — сказал он. — Гражданин Российской Федерации, архивист, ранее проживал в Серебряной Гавани. Завещание составлено за восемь дней до смерти.

Соня подняла глаза.

— Я не знала Аркадия Петровича.

— Это не является препятствием для завещания.

— Что именно он оставил?

Веденский перелистнул бумаги.

— Комнату в доме по адресу: улица Фонарная, дом семь, движимое имущество, находящееся в этой комнате, а также права и обязанности в отношении архивных материалов, переданных ему на хранение согласно договору от две тысячи девятнадцатого года.

Соня нахмурилась.

— Архивные материалы нельзя просто унаследовать.

— Поэтому в завещании есть отдельное распоряжение. Вы получаете их не в собственность, а как ответственное лицо до передачи муниципальному архиву. При условии, что подтвердите сохранность фонда.

— А если не подтвержу?

— Наследство перейдёт указанному запасному наследнику.

— Кому?

Нотариус посмотрел в бумаги.

— Льву Данилову.

Соня несколько секунд молчала. За стеной кто-то кашлянул, в приёмной зазвонил телефон.

— Он знал о завещании? — спросила она.

— Уведомление направлялось по адресу регистрации.

— И вы думаете, он пришёл сюда случайно?

— Я не думаю за наследников, Соня Андреевна. Это плохо сказывается на работе.

Она раскрыла папку. Копия завещания была составлена безупречно: подписи, печати, даты. Аркадий Петрович Сафронов завещал ей комнату в бывшем доме смотрителей школы, расположенную на Фонарной улице, металлический ящик с документами и «предмет повседневного употребления, не имеющий самостоятельной ценности, но необходимый для проверки подлинности фонда».

Последняя фраза была подчеркнута от руки.

— Что за предмет? — спросила Соня.

— Он находится в помещении. По описи — настольные часы.

— Часы?

— Маленькие, механические, в корпусе из тёмного металла. Без маркировки. Неисправны.

Соня перелистнула дальше и увидела отдельный лист. На нём было написано:

«Если она спросит, почему именно ей, ответьте: потому что она не путает жалость с согласием».

Она перечитала фразу дважды.

— Кто составил эту записку?

— Аркадий Петрович.

— Он меня знал?

— Судя по завещанию, считал, что знал достаточно.

Соня закрыла папку. «Она» — неоспоримо о ней. Но почему-то от этого не становилось спокойнее.

— Я хочу осмотреть имущество до принятия.

— Вы имеете право ознакомиться с описью. Осмотр помещения возможен только в присутствии хранителя фонда.

— Кто хранитель?

Веденский достал из другого отделения связку ключей, перевязанную белой бечёвкой.

— Формально до вчерашнего дня — муниципальный архив. Фактически — Виктория Ильинична Кравцова, бывший заведующий сектором редких документов. Но утром мне сообщили, что она не вышла на работу.

— Почему?

— Не знаю.

В дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, вошёл Лев.

— Простите, — сказал он, но по его лицу было ясно: простить он рассчитывает. — Мне только что звонили из архива. Кравцову нашли на Фонарной улице.

Соня встала.

— Что с ней?

— Жива. Её увезли в больницу. Упал стеллаж, когда она пыталась открыть комнату семь.

Нотариус побледнел.

— Комната заперта?

— Теперь — нет, — ответил Лев. — Дверь выбита.

Соня посмотрела на ключи в руках Веденского.

— А это что?

— Ключ от помещения, — сказал нотариус.

Лев бросил на него короткий взгляд.

— Тогда кто выбил дверь?

Веденский не ответил. Соня почувствовала, как внутри медленно, почти бесшумно складываются отдельные детали: письмо, наследство, незнакомый архивист, часы без ценности, хранитель, оказавшаяся под стеллажом в тот самый день, когда она должна была принять фонд.

— Я ничего не подпишу, — сказала она.

— Это разумно, — произнёс Лев.

— Но поеду на Фонарную.

— Это уже менее разумно.

Соня убрала копию завещания в папку.

— Я не сказала, что собираюсь делать это разумно.

На улице воздух был сырым и холодным. У входа в нотариальную контору Лев догнал её.

— Соня, послушайте. Если Сафронов оставил вам фонд, значит, он хотел, чтобы именно вы открыли его. Не просто нашли документы. Открыли.

— А если он ошибся?

— Тогда ошибка уже стоила Кравцовой больницы.

— Это не доказывает, что наследство опасно.

— Нет. Это доказывает, что кто-то не хотел, чтобы комнату открыли штатным способом.

Соня остановилась у края тротуара. Через дорогу на мокром асфальте отражался фонарь, хотя рассвет уже стал белым.

— Вы знаете, что было в этой комнате?

— Знаю только название фонда.

— Какое?

Лев посмотрел на неё прямо.

— «Школа забытых фонарей. Последний свет».

В папке, под копией завещания, Соня нащупала твёрдый прямоугольник. Она достала его и увидела маленькие настольные часы в потёртом металлическом корпусе. Должно быть, нотариус вложил их туда заранее, хотя в описи значилось, что предмет хранится на Фонарной улице.

На задней крышке часов была свежая царапина. Под ней проступали четыре цифры: 06:17.

Стрелки стояли неподвижно, но Соня сразу поняла, что это не время остановки механизма. На внутренней стороне крышки кто-то аккуратно нацарапал дату — завтрашнюю.

Фонарная улица начиналась от самой набережной и поднималась к старым складским кварталам. Дома здесь стояли тесно, будто их когда-то строили не для людей, а для ветра: узкие фасады, высокие окна, чёрные водосточные трубы. На углу возле аптеки Соня увидела полицейскую ленту. За ней, у серого здания бывшей типографии, толпились двое архивных служащих и женщина в пуховом жилете, державшая в руках бумажный стаканчик.

Лев показал удостоверение. Женщина сразу шагнула к нему.

— Я видела, как она вошла, — сказала она. — Виктория Ильинична пришла около четырёх. С ключами. Потом минут через десять услышала грохот. Не обычный, понимаете? Сначала будто ударили по стене, потом всё посыпалось.

— Кто-нибудь выходил из здания? — спросил Лев.

— Мужчина. Или мне показалось. В сером пальто. Он спускался со двора, не с улицы.

— Лицо видели?

Женщина покачала головой.

— Я как раз за коробками отвернулась.

— А почему сразу не вызвали помощь?

— Я вызвала. Вы думаете, я стояла и слушала?

Лев не стал спорить. Посмотрел на часы, записал время в блокнот и пропустил Соню за ленту.

У входа в архив пахло пылью, мокрой шерстью и чем-то едким — то ли старой краской, то ли лекарством. На лестнице лежали мелкие осколки стекла. Дверь в комнату семь действительно была выбита: замок вырван вместе с частью косяка, щепки разлетелись по коридору. Возле стены темнел след от обуви, оставленный на пыльном полу.

Соня остановилась.

— Вы говорили, что дверь выбили.

— Да. Кравцову нашли здесь, — Лев указал на узкий проход между стеллажами. — Она лежала вон там. Стеллаж накренился, но не упал полностью. Её прижало нижней полкой.

— Кто её нашёл?

— Сотрудник охраны. Он сейчас даёт объяснения.

Комната семь оказалась больше, чем Соня ожидала. Вдоль стен стояли металлические стеллажи, на них — коробки с инвентарными номерами, папки, свёртки в серой бумаге. В центре лежал опрокинутый шкафчик. Его стеклянная дверца была разбита изнутри: осколки почти все оказались на полу перед шкафчиком, а не внутри.

— Кравцова сама пыталась его открыть? — спросила Соня.

— По предварительной версии, да.

— А почему стекло разбито изнутри?

Лев взглянул на неё.

— Хороший вопрос.

Он присел возле нижней полки. На пыльной поверхности осталась светлая прямоугольная полоса, словно коробку или папку недавно убрали.

Соня достала из сумки перчатки.

— Можно?

— Если вы не будете ничего переставлять.

— Я работаю с документами, Лев. Не с уликами.

— Сегодня граница между ними особенно тонкая.

Она надела перчатки и наклонилась к полке. На краю металлического каркаса зацепился клочок бумаги. Соня осторожно сняла его пинцетом, который нашла на столе среди архивных принадлежностей. На клочке сохранились четыре буквы и часть цифры: «…свет… 4».

— Это не инвентарный номер, — сказала она.

— Почему?

— У фонда здесь другой формат. Сначала год, потом индекс помещения, потом порядковый номер. А это, похоже, часть названия.

Лев подошёл к шкафчику. Внутри лежали пустые картонные ячейки, несколько конвертов и металлическая коробка с отогнутой крышкой.

— Тут тоже что-то пропало.

Соня посмотрела на светлые следы пыли.

— Не «что-то». Несколько предметов. Один лежал в длинной ячейке, два — в квадратных. Но забрали только один пакет.

— Откуда знаете?

— Пыль вокруг. Видите? Если бы вытаскивали всё подряд, следы были бы смазаны. Здесь вынули одну вещь и закрыли шкафчик.

— Значит, человек знал, что ищет.

— Или получил очень точное указание.

Лев выпрямился.

— Вы всё ещё думаете, что это связано с вашим наследством?

Соня взглянула на разбитое стекло, на накренившийся стеллаж и на пустую ячейку.

— Я думаю, что кто-то хотел, чтобы я поверила в связь. Это не одно и то же.

На дальнем стеллаже обнаружилась картонная папка с надписью «Школа забытых фонарей». Ниже, выцветшими чернилами, было приписано: «Последний свет». Папка лежала не на полке, а за стеллажом, будто её торопливо засунули туда рукой.

Лев сделал шаг.

— Не трогайте.

Соня уже успела разглядеть край конверта внутри.

— Здесь моё имя.

На внутренней стороне клапана, действительно, стояло: «Орловой С. А. — вскрыть лично». Почерк был другим, чем на письме, полученном у нотариуса: более узким, с резкими нажимами. Рядом с адресатом имелась дата — сегодняшняя.

— Это мог написать Сафронов? — спросил Лев.

— Не знаю. Нужно сравнивать. Но письмо положили сюда недавно. Бумага чистая, без архивной пыли.

— Тогда почему его не забрали?

Соня посмотрела на выбитую дверь.

— Потому что тот, кто пришёл, не успел найти папку. Или потому что хотел, чтобы её нашли мы.

Лев не ответил. Он вызвал криминалистов, а сам отошёл к окну. На стекле проступал мутный прямоугольник от снятой занавески. За окном был виден двор: мусорные контейнеры, ржавая пожарная лестница и узкий проход, ведущий к соседнему переулку.

Соня открыла конверт. Внутри лежал один лист, исписанный с обеих сторон. Вверху значилось: «Журнал рассветов. Выписка за 17 марта». Ниже шли короткие записи с датами, временем и фамилиями.

Она прочла первые строки.

«6:12 — включён западный фонарь, свидетель — Кравцова В. И.»

«6:17 — свет не зажёгся. Доступ к комнате семь закрыт».

«6:17 — повторная проверка. Следы вмешательства в замке».

Последняя запись была сделана вчера:

«Передать Орловой. Не нотариусу. Не полиции. Если не успею — искать письмо Сафронова в шкафчике, который выглядит пустым».

Соня медленно подняла глаза.

— Здесь есть дата и время.

— Шесть семнадцать, — сказал Лев.

Она достала часы из папки и показала ему царапину на крышке.

— На внутренней стороне крышки часов нацарапана завтрашняя дата, а на выписке стоит семнадцатое марта без года. Строки про шесть двенадцать и шесть семнадцать могли быть составлены заранее или относиться к прошлым событиям: сегодня ещё нет шести. Поэтому нельзя утверждать, что замок уже вскрывали именно этим утром.

Лев взял лист, не касаясь текста пальцами.

— «Шкафчик, который выглядит пустым». Здесь таких два.

— Нет. Один.

Соня подошла к металлическому шкафчику и провела взглядом по внутренней стенке. На первый взгляд она была обычной — серая, покрытая царапинами. Но у нижнего края, за слоем засохшей грязи, виднелась тонкая щель.

Она поддела её краем линейки. Стенка отошла на несколько миллиметров, открывая узкое двойное дно. Внутри находился старый конверт, а под ним — небольшой латунный жетон с выдавленной цифрой семь.

На конверте было написано: «Льву Данилову. Если Соня пришла не одна, значит, всё ещё можно исправить».

Лев побледнел. На несколько секунд в комнате стало слышно только, как где-то в коридоре капает вода.

— Вы знали, что письмо здесь? — спросила Соня.

— Нет.

— Но знали, что имя Сафронова связано с комнатой семь.

— Я знал только, что четыре года назад проверял исчезновение документов из этого архива. Проверка закончилась ничем.

— И вы не сказали?

— Вы не спрашивали.

— Я спрашивала, что вы знаете о фонде.

— Я сказал, что знаю название.

Соня сжала конверт, но не открыла.

— Вы оставили часть правды за пределами ответа.

— Да.

Это прозвучало без оправдания, и оттого сильнее разозлило её.

— Почему?

Лев посмотрел на жетон.

— Потому что тогда я подписал заключение, что пропажа была результатом ошибки учёта. Если сейчас выяснится, что документы не потеряли, а спрятали или украли, первым человеком, которого будут проверять, стану я.

— А если Кравцова пострадала именно из-за этой ошибки?

— Тогда я отвечу.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Другого у меня нет.

За дверью послышались шаги. В комнату вошёл криминалист и попросил всех отойти от шкафа. Лев осторожно забрал у Сони конверт, но она удержала его край.

— Мы вскроем его вместе, — сказала она.

— Здесь?

— Здесь. Если это письмо предназначено мне и вам, прятать его от одного из нас уже не получится.

Лев секунду смотрел на неё, затем отпустил конверт. Соня вскрыла его ногтем по краю. Внутри оказалось всего несколько строк.

«Лев Данилов должен был узнать первым. Он не узнал, потому что поверил документу, который сам составил. Соня Орлова должна узнать последней — иначе согласие станет принуждением. Не позволяйте открыть комнату до рассвета. В шесть семнадцать исчезнет не свет. Исчезнет доказательство».

Ниже стояла подпись: «В. Кравцова».

Соня перечитала текст и почувствовала, как холод от мокрой улицы добирается до пальцев.

— Кравцова написала это до того, как её нашли?

— Видимо, — ответил Лев.

— Тогда она знала, что случится.

Из коридора донёсся резкий звонок телефона. Один из сотрудников поднял трубку, выслушал собеседника и посмотрел на Льва.

— Данилов, больница сообщает: Кравцова пришла в себя. Но говорить отказывается. Передала только одно слово.

— Какое?

Сотрудник перевёл взгляд на Соню.

— «Рассвет».

— Рассвет, — повторил Лев.

Он произнёс это слово так, будто проверял его на вес. В нём не было ни испуга, ни облегчения — только усталое внимание человека, которому наконец дали точное направление, но не сказали, куда идти.

Соня убрала письмо в прозрачный пакет, который протянул криминалист, и закрыла застёжку.

— На часах завтрашняя дата, но Кравцова в письме не указала день. Если она имела в виду это утро, до шести семнадцати осталось меньше часа. Я не стану рисковать и ждать до завтра.

— Комнату семь опечатают, — сказал криминалист. — Никто туда не войдёт без следственной группы.

— В письме сказано не открывать её до рассвета.

— Рассвет уже начался.

За окнами серый свет действительно выдавливал ночь из переулка. На мокром стекле дрожали отражения фонарей, и каждый казался слабее предыдущего. Серебряная Гавань просыпалась неохотно: где-то хлопнула дверь, прошёл первый трамвай, протащив по рельсам металлический стон.

Лев достал телефон.

— Я еду к Кравцовой.

— Я с вами.

— Вы не обязаны.

— Не начинайте.

Он задержал на ней взгляд, потом набрал номер больницы. Пока Лев говорил с дежурным, Соня ещё раз посмотрела на жетон с цифрой семь. Латунь была потёрта по краям, но на обратной стороне виднелась тонкая царапина — не случайная, слишком ровная. Она поднесла жетон к свету и увидела крошечные буквы, почти стёртые временем.

«Фонд. Б».

— Лев.

Он прикрыл микрофон ладонью.

— Что?

Соня показала жетон.

— Здесь что-то написано.

Лев забрал его не касаясь голыми пальцами, повернул к окну.

— «Фонд Б». В архиве были два закрытых фонда. Фонд А — учебные материалы, фонд Б — личные дела и переписка бывших сотрудников.

— Чьих сотрудников?

— Школы.

Это название снова обрело плотность. Не легенду, не красивую вывеску, а помещение, в котором лежали документы, кто-то их пересчитывал, выдавал, возвращал. Соня почувствовала знакомое раздражение: всякий раз, когда люди называли исчезнувшее место школой, они словно заранее освобождали себя от необходимости объяснять, что там происходило.

Лев закончил разговор.

— Кравцова в отдельной палате. Говорить не хочет, но врач разрешил пятнадцать минут.

— Она могла передать слово не нам.

— Нам передали.

— Это не одно и то же.

— Поэтому и поедем.

Они вышли в коридор. У двери архива стоял молодой сотрудник охраны, слишком прямой и слишком бледный. На его форменной куртке блестела капля воды.

— Никого не впускать, — сказал Лев. — Даже если предъявят распоряжение.

— А если начальство?

— Позвоните мне.

Соня остановилась.

— А если позвонят вам?

— Тогда я сам подойду и проверю.

Она посмотрела на него. В этом ответе было больше осторожности, чем уверенности.

— Вы понимаете, что человек, который спрятал письмо, рассчитывал не на закон?

— Понимаю.

— Он рассчитывал на вашу привычку доверять бумаге.

Лев отвёл глаза.

— Теперь нет.

Они спустились по лестнице. На первом этаже их догнала женщина из ночной смены.

— Госпожа Орлова, — позвала она. — Подождите.

Соня обернулась.

Женщина держала в руке небольшой предмет, завёрнутый в салфетку.

— Это нашли под батареей в коридоре, когда проверяли следы. Я не знала, кому отдать.

— Почему не криминалисту?

— Хотела. Но он отошёл, а потом вы направились к выходу…

Лев шагнул к ней.

— Не разворачивайте.

— Я не разворачивала.

Соня надела перчатки и приняла свёрток. Внутри лежала дешёвая пластиковая ручка, прозрачная, с синей крышкой. На корпусе — выцветшая надпись «Канцелярия порта». На клипе засохло тёмное пятно.

— Её мог потерять кто угодно, — сказал Лев.

— Конечно.

Соня поднесла ручку к свету. На прозрачном пластике у самого стержня застрял обрывок бумаги. Она не стала вытаскивать его.

— Скажите криминалисту, где нашли. И никого не выпускайте из здания до его прихода.

Женщина кивнула, но не ушла.

— Я видела человека ночью.

Лев резко повернулся к ней.

— Какого человека?

— Не знаю. Я была внизу, у регистрационного стола. Около пяти кто-то спустился по лестнице со второго этажа. Лица не видела. Он нёс коробку.

— Какую?

— Обычную. Серую, из-под бумаги. На крышке была красная полоса.

— Вы слышали, как открывали дверь?

— Нет. Но человек был в перчатках.

Соня почувствовала, как внутри складывается неприятная последовательность. Хотя дверь комнаты семь была выбита при осмотре, доступ к содержимому теперь ограничивали сотрудники проверки. Кто-то мог вынести часть содержимого раньше, а письмо оставить как приманку. Или, наоборот, коробка была тем самым доказательством, исчезновение которого предсказала Кравцова.

— Почему вы не остановили его? — спросил Лев.

Женщина вспыхнула.

— Потому что он показал пропуск. Я решила, что это сотрудник.

— Вы видели имя?

— Только фотографию. Пропуск был старый, с зелёной полосой.

Лев и Соня переглянулись.

— У школы были зелёные пропуска? — спросила Соня.

— Да, — ответил он. — Но их отменили шесть лет назад.

— Значит, тот, кто его использовал, знал, что охрана не станет всматриваться.

— Или хотел, чтобы мы так подумали.

На улице воздух оказался холоднее, чем обещало небо. Лев открыл машину, но Соня не села.

— Вы сказали, что комната опечатана. А если коробка уже вынесена?

— Проверим записи камер.

— А если камеры отключили?

— Тогда найдём того, кто знал, как это сделать.

— Вы говорите так, будто это ещё обычное дело.

— Оно и есть обычное дело. Просто люди в нём слишком долго притворялись, что речь идёт о прошлом.

Соня села рядом с ним. Машина тронулась, колёса прошли по лужам, разбрызгивая серую воду на пустой тротуар.

Больница находилась у северной набережной, между старой электростанцией и зданием речного вокзала. На стеклянных дверях уже горели белые лампы, от которых рассвет казался искусственным. Лев припарковался у служебного входа. Они поднялись на второй этаж и нашли палату Кравцовой.

У двери стоял полицейский.

— Она отказалась говорить, — сообщил он. — Медсестра принесла ей бумагу, но Кравцова написала только одно слово и потребовала позвать вас.

— Какое слово? — спросила Соня.

Полицейский протянул ей лист.

На нём крупно, неровно было написано: «Согласие».

Соня почувствовала, как рядом напрягся Лев.

— Она в сознании? — спросил он.

— Да. Но слабая.

В палате пахло лекарствами и влажным бельём. Виктория Кравцова лежала неподвижно, поджав под подбородок край одеяла. На виске темнела повязка. Увидев Соню, она закрыла глаза, будто собрала силы именно на этот момент.

— Мы пришли, — сказала Соня.

Кравцова медленно подняла руку. Пальцы дрожали. Она указала на Льва, потом на Соню, затем на тумбочку.

Там лежал старый конверт, пожелтевший по краям. Не тот, что они нашли в архиве: этот был шире и испачкан воском. На лицевой стороне стояла дата — двадцать третье ноября, шесть лет назад.

Лев наклонился к тумбочке.

— Можно?

Кравцова кивнула, но тут же схватила его за рукав.

— Не… — Голос сорвался в хрип. — Не подписывать.

— Что именно? — спросила Соня.