Сдоба и улики

Наталья Зимина

Сдоба и улики

ГЛАВА 1. ПИРОГ С ПОГРЕБОМ

Марина Куликова вернулась в Солодки три года назад — с разводом, котом и кредитом. Из этого набора за три года расцвело два: пекарня «Сдоба» на набережной и кот Дрожжик, трёхцветный, с лапой в тесте и взглядом санитарного инспектора. Кредит цвёл медленнее всех.

— Марин, тебе бы не хлебом торговать, а погодой, — говорила соседка Зоя, нюхая воздух у витрины. — У тебя вечно пахнет, как в детстве.

Так и было: ваниль, корица, дрожжи. А ещё — война. Напротив, через сквер, сиял «Сладкий мир» Бориса Пенькова: три витрины, восемь продавщиц и дух соперничества, который Пеньков выдерживал единственным доступным ему способом — проверками. Санэпидем, пожарные, налоговая — в «Сдобу» они заглядывали чаще, чем постоянные покупатели. Пеньков при встрече снимал воображаемую шляпу: «Конкуренция, мадам Куликова. Ничего личного».

В то утро Марина пришла в пять — ставить опару на фестивальные калачи. Дверь была не заперта. Свет — включён. А за её прилавком, между подносами с плюшками, сидел Борис Пеньков — с закрытыми глазами и хлебной формой в остывающей руке. Форма была чугунная, маринина, с трещиной вдоль борта. Борис Пеньков был мёртв уже часа четыре.

Дрожжик сидел на кассе и смотрел на Марину так, будто с утра ждал, когда она наконец оценит масштаб проблемы.

ГЛАВА 2. СКАЛКА, ФОРМА И ПОДПИСКА

Участковый Слава Морошкин приехал через двадцать минут — заспанный, честный, с ямочками, которые при его работе были профессиональной ошибкой. Осмотрел тело, осмотрел Марину, почесал затылок:

— Марина Аркадьевна, у меня к вам два вопроса. Первый: почему он у вас? Второй: почему с вашей формой?

— Если б я знала первый, я бы знала и второй. И потом, Слава: убивать конкурента накануне фестиваля хлеба — это же как сжигать свою мельницу перед помолом.

— Логично, — вздохнул Морошкин. — Но логика — товар не местный. Экспертиза скажет: упал, ударился затылком — о прилавок. Здесь, у вас. А форма — ваша — у него в руке. Вы понимаете, как это выглядит?

Это выглядело так: пекарню опечатали накануне главного дня года, калачи изъяли как вещдоки, а Марину отпустили под подписку — «пока просто как лицо, у которого неудачно стоит прилавок».

— Мы найдём, — сказал Морошкин на прощание. — Только вы, Марина Аркадьевна, не ищите. Обещаете?

Марина обещала. Коты слышали, как она обещала. Коты же были свидетелями того, что обещание она дала без оглядки на совесть.

ГЛАВА 3. СПИСОК НЕДОВОЛЬНЫХ

Дома, над кружкой с чаем и блокнотом в клеточку, Марина составила список тех, кто хотел Пенькову худшего утра.

Жена Галина — по посёлку шло, что она «ходит к тренеру по скандинавской ходьбе» так рьяно, что скандинавия попахивала разводом. Бухгалтер Верочка — тихая женщина из «Сладкого мира», у которой в глазах стояли невыплаканные дебеты. Поставщик муки Царёв — мужик с руками как лопаты и мукой «Мельница №2», о которой в Солодках говорили шёпотом. Загадочная съёмщица мансарды Лидия Аркадьевна — приехала весной, ни с кем не дружила и каждое утро гуляла мимо «Сладкого мира» медленнее, чем мимо всего остального. И Гриша — долговязый парень с рынка, которому Пеньков в лицо однажды сказал: «Тебя я не знаю и знать не советую».

Пятеро. Плюс Марина в списках Морошкина. Итого — классический посёлок: все всех знают, никто ничего не видел.

Дрожжик спрыгнул со шкафа, прошёлся по списку лапами и остановился на строке «Царёв». Марина посмотрела: под когтем кота расплылась клякса. — Ты хочешь сказать... — начала она. Кот зевнул. Коты не дают показаний. Коты дают направления.

ГЛАВА 4. ЖЕНА ТРЕНЕРА

Галину Пенькову Марина нашла в спортзале при ДК — та наматывала круги вокруг волейбольной площадки со скоростью женщины, убегающей от собственной жизни.

— Пришла смотреть? — отдышавшись, сказала Галина. — Смотри. Живу у тренера, готовлю ему протеиновые запеканки. Борис заслужил, чтобы я стала футболкой с надписью. Вот.

— Галина, я не за этим. Его убили.

— Знаю. И ты думаешь — я. — Она села на лавку. — В ночь с четверга на пятницу я была здесь, в зале. Одиннадцать вечера — спросите сторожа. Я прихожу сюда ночью, когда Борис... когда дома невыносимо. Тренер про то не знает: я хожу не к нему, я хожу от мужа.

Сторож, древний дед Тимофеич, подтвердил: «Приходила. Ходила. Ушла в двенадцатом часу, я запирал». Алиби у Галины было железное — и, что важнее, бессмысленное: женщины, которые ходят по ночам вокруг волейбольной площадки, уже всё похоронили при жизни.

— Мотив у тебя был, — сказала Марина на прощание. — Дом он собирался продавать из-под тебя?

Галина кивнула и впервые заплакала: — Под площадку торговую. Снес бы вместе со мной, если б я была несущей.