Крылья

Во время занятий Сильвия жила в доме студенческого сестринства «Каппа», прямо напротив «Сигма Хи», к которому принадлежал Джонни. Почему юноши всегда увлекаются именно такими девушками?

Подъехав за Сильвией на «Падающей звезде», Джонни застал её на подвесной скамье веранды «Каппы»: она мечтательно беседовала с Дэйвом Армстронгом. Тогда Джонни, верный своей натуре, схватил её за руку и увёл от собеседника. Мало того: желая как следует устроить Сильвию на голом сиденье, он ухватился за угол подушки, выглядывавший из-под мистера Дэвида Армстронга, и здорово дёрнул. Мистер Дэвид Армстронг оказался на полу.

С этой наблюдательной позиции Дэвид увидел, как Джонни Пауэлл галантно усаживает Сильвию в новую машину и увозит прочь.

Едва ли во всей этой процедуре нашлось бы хоть что-нибудь, способное возвысить Джона Пауэлла в глазах Дэвида Армстронга. Но, поднимаясь с пола и отряхивая белые брюки, он всё же сумел улыбнуться дерзости поступка.

Таков был Армстронг. Он мог улыбаться, потому что был уверен в своих отношениях с Сильвией. К тому же Джонни только что совершил нечто такое, на что сам Армстронг никогда не решился бы. Сын немолодых, богатых родителей из Темпла, он вырос в атмосфере мягких манер и благовоспитанной сдержанности. Безумной порывистости Джонни в нём не было.

Джонни Пауэлл, однако, принимал природную сдержанность Дэвида за сознание своего превосходства и богатства. Внешность Армстронга лишь усиливала впечатление: высокий, невозмутимый, он держался с какой-то серьёзной уверенностью.

Любой, кроме разве что Джонни Пауэлла, понимал: нежной Сильвии скорее придётся по сердцу вдумчивость Армстронга, чем лихость Джонни.

Но объяснить это Джонни не мог никто, и уж меньше всего — Мэри. Для неё это стало первым сердечным ударом. И всё же мстительность была совершенно чужда её натуре. Услышав позднее, как Джонни зовёт её с заднего двора, она спустилась.

— Прокатимся немного?

— С удовольствием, — бодро сказала она и даже сумела улыбнуться, забираясь в машину.

«Падающая звезда» прославилась по всему Темплу и окрестностям. Дамы с детскими колясками останавливались и цокали языками, пожилые джентльмены замирали на углах и качали головами, а мальчишки вопили от восторга, когда Джонни проносился мимо.

Он даже стал неназванным героем мрачно-пророческой передовицы в «Темпл видетт». Статья обличала сынков богачей на мощных автомобилях. То, что отец Джонни не был богачом, а его машина оставалась «фордом», ничуть не мешало выводу: молодое поколение несётся навстречу беде с чертовской скоростью. Джонни внушал всеобщую тревогу.

Он стал «тем мальчишкой на жёлтой гоночной машине».

Его называли главным любителем скорости в Темпле; по слухам, он сжигал дороги тихого городка и его окрестностей. Словом, он превратился в Пауэлла-Лихача.

Слухи доходили и до отца, но тот знал, что «мощный автомобиль» — всего лишь разряженный «форд». К тому же машина принадлежала самому Джонни: он потратил на неё многие недели и все карманные деньги. Пока сын не попадал в аварии, не нарушал законов и не задерживался допоздна, профессор, человек справедливый, не видел оснований вмешиваться. Конечно, он предпочёл бы, чтобы автомобиля у Джонни вовсе не было. Но с совершившимся фактом спорить не стал. Правда, университетские успехи Джонни от появления «Падающей звезды» определённо не улучшились.

За восемь тысяч миль от маленького университетского города, где жил своей жизнью белокурый голубоглазый Джон Пауэлл, два джентльмена обменивались приветствиями.

Джентльмены находились на высоте трёх тысяч метров и следовали в противоположных направлениях. Один направлялся за французскую линию фронта с целью военной разведки. Другой собирался сделать то же самое над германскими позициями. Встретившись, они отсалютовали друг другу, как и подобало двум офицерам, занятым самым опасным развлечением своего времени — полётом. Идущие на смерть приветствуют идущих на смерть.

Но на следующий день в тот же час один из идущих на смерть уже не приветствовал другого. Он вытащил табельный револьвер и пальнул во французского лётчика.

До той минуты все, в общем, сходились во мнении, что полёт сам по себе достаточно опасен, чтобы добавлять к нему новые риски. Поднять в воздух одну из ранних коварных, неустойчивых машин и удержать её там уже считалось делом довольно ненадёжным. Полагали, что отдачи ружья или веса бомбы хватит, чтобы нарушить хрупкое равновесие аэроплана.

Но после того выстрела любезностям пришёл конец. Назавтра француз поднялся с винтовкой. Немец взял собственного стрелка с самозарядным дробовиком. Вскоре они уже палили друг в друга из пулемётов. Война в воздухе началась.

Тому первому выстрелу предстояло изменить судьбу голубоглазого юнца в университетском городке на Западе, за восемь тысяч миль оттуда. Ибо Джонни Пауэлл услышал шум крыльев. Со временем этот звук должен был становиться для него всё громче.

Вести о подвигах авиаторов время от времени достигали города. Был Наварр, гладколицый французский юноша, на счету которого значилось четырнадцать самолётов. Был Гинемер, ас из асов, двадцатилетний пилот «с лицом девушки и сердцем француза». Был капитан Болл из Королевских военно-воздушных сил, сражавшийся с германским сверхъястребом Иммельманом в заранее условленной дуэли на виду у обеих линий фронта. Были капитан Бёльке и барон фон Рихтгофен из императорской авиации; Виктор Чапмен, Норман Принс, Рауль Лафбери и Киффин Рокуэлл из эскадрильи «Лафайет».

Джонни Пауэлл читал любую заметку об этих необыкновенных лётчиках. Он знал ходившие о них легенды, их биографии и приёмы нападения. Знал, например, что Иммельман бросался на жертву с огромной высоты, стрелял на проходе и, если противник не падал, никогда не возвращался для повторной атаки.

Наварр мчался прямо на врага, кружил вокруг и изматывал его сбивающим с толку огнём. А если противник пускался наутёк, неизменно преследовал его: носился над ним и вокруг, как злая оса, треща пулемётом.

Самый быстрый глаз, конечно, был у Гинемера: он сбил три германских самолёта за сто пятьдесят секунд — величайший воинский подвиг из всех, что совершались в воздухе. Он использовал любые способы нападения: стрельбу с одной высоты с противником, внезапный смертоносный бросок из-за облаков, ястребиный удар сверху.

Но всё это было очень далеко.

Затем, в марте 1917 года, германские подводные лодки потопили четыре американских судна — «Виджилансию», «Сити оф Мемфис», «Иллинойс» и «Хилдтон», — а также торпедировали американский грузовой пароход «Ацтек». Война подошла к самому порогу Джонни.

Восемь часов вечера, 2 апреля 1917 года. В Капитолии, в Вашингтоне, президент обратился к напряжённо слушавшему его Конгрессу:

«С глубоким сознанием торжественности и даже трагичности предпринимаемого мною шага… я рекомендую Конгрессу объявить, что последние действия императорского германского правительства в действительности означают не что иное, как войну против правительства и народа Соединённых Штатов; официально признать то состояние войны, которое нам навязано…»

На следующий день всё переменилось.

За одну ночь университетский городок приобрёл иной облик. На ступеньках, в коридорах, вдоль дорожек собирались возбуждённые кучки студентов. Воздух звенел от новостей. Лекции стали бледными и обыденными. Учёба разом показалась невыносимо скучным, будничным занятием.

Разъехались быстро: в береговую артиллерию, в офицерские учебные лагеря, на военно-морские учебные базы, в интендантский корпус, в санитарные отряды. В Пресидио, в Кэмп-Льюис, в Бремертон, в Аллентаун. Главное — попасть туда немедленно. В аудиториях оставались маленькие группки. Профессора химии спешно убывали. Ректора вызвали в совет безопасности.

Вся беда заключалась в том, что Джонни Пауэллу было всего восемнадцать. В офицерский лагерь его не брали. Его вообще никуда не брали — если не соврать о возрасте.

Все советовали держаться. Чёрт возьми, он ещё слишком молод — пусть подождёт.

Отец сказал, чтобы он ничего не предпринимал. Пусть продолжает учиться, и, когда придёт время, будет лучше подготовлен к любой службе, на которую его призовут.

— Обещай мне, сынок, — говорила мать со слезами в глазах, — что ничего не сделаешь.

Джонни обещал.

Некоторое время он держался довольно стойко: все хлопали его по плечу и уверяли, что остаться требует большего мужества, чем умчаться при первом звуке трубы.

Но однажды утром он увидел в газете сообщение, от которого сердце подпрыгнуло. Заметка была невелика, однако ей предстояло изменить направление его жизни: в Сиэтле открывался приёмный пункт для кандидатов в американскую авиационную службу. Джонни вышел из дому с сияющими глазами.

Мэри увидела, как он заводит машину рукояткой.

— Куда едешь?

— Так, немного прокатиться, — осторожно ответил Джонни.

— Возьмёшь меня?

Секунду он смотрел на неё.

— Ладно, садись.

Она ещё никогда не видела, чтобы Джонни вёл машину так быстро и так хорошо. Одно удовольствие было сидеть рядом: жёлтый родстер повиновался ему без малейшего усилия. Они мчались в утреннем солнце — простоволосые, без пиджаков, в открытой машине, обгоняя всех на дороге; платье Мэри раздувалось на ветру.

Лишь в Сиэтле Мэри узнала, куда они направляются. Джонни оставил автомобиль перед муниципальным зданием, велел ей подождать и сказал, что задержится «на несколько минут». Мэри прождала два часа.

Когда Джонни вошёл в приёмную, там уже находились два юноши из Темпла. Один — Герман Швимпф, другой — Дэйв Армстронг. Против Германа Джонни ничего не имел: забавный с виду, безобидный малый, зарабатывавший на университет ночной работой в гараже. А вот присутствие Армстронга почему-то его раздражало. Казалось, куда ни сунься — Армстронг уже впереди.

Армстронга вызвали первым, поскольку его фамилия начиналась на «А». Тогда Джонни впервые усвоил то, что ему предстояло усваивать снова и снова: в этой армии близость к началу алфавита даёт огромное преимущество.

Смотреть, как Армстронг входит раньше него, было мучительно, но Джонни старался утешиться мыслью: вдруг тот не выдержит испытаний? Говорили, они довольно суровы. Заставляют зажать иглу между большим и указательным пальцами, а потом неожиданно стреляют из пистолета возле уха — смотрят, дрогнешь ли и пустишь ли себе кровь. Хотя, может, всё это враки.

— Пауэлл!

— Да, сэр!

— Входите, Пауэлл.

Джонни последовал за человеком в форме.

— Возраст?

— Девятнадцать.

— Сколько весите, Пауэлл?

— Сто сорок два фунта.

— Раздевайтесь.

— Вот, — сказал врач помощнику, когда Джонни остался совершенно голым, — именно такие юноши нам и нужны.

— Да? — отозвался тот. — Небось барабанная перепонка утолщена, или сердце прокурено, или грыжа, или ещё что. У таких многообещающих с виду обычно что-нибудь да не в порядке.

Врач приложил стетоскоп к сердцу и лёгким Джонни, привычно простучал пальцем грудь и верхнюю часть спины, обернул руку резиновой манжетой, измерил давление, диктуя помощнику, державшему блокнот:

— Норма. Норма. Норма.

— Когда кресло остановится, смотрите в одну точку на стене.

Кресло замерло, и Джонни тщетно пытался удержать перед собой расплывающуюся стену, пока врач, приблизив лицо на дюйм, пристально вглядывался в его глаза. Как только их движение прекратилось, щёлкнул секундомером.

— Нистагм вправо — норма.

В тёмной комнате Джонни читал освещённые таблицы правым глазом, левым, обоими; слушал тиканье часов, которые отодвигали от уха на разное расстояние; стоял на одной ноге с закрытыми глазами. Словом, у него проверили глаза, уши, сердце, равновесие и взяли анализы крови и мочи.

— Всё, Пауэлл. Можете одеваться.

— Да, сэр.

Первое представление о том, что происходило внутри, Мэри получила, когда увидела Дэвида Армстронга, спускающегося по ступеням здания.

— Здравствуй, — сказал он. — Ты-то что здесь делаешь?

— Жду Джонни Пауэлла.

— Сейчас должен выйти. Когда я уходил, он одевался.

— Одевался? — переспросила Мэри.

— Здорово нас там погоняли, — сказал Дэйв. — Я и не подозревал, сколько всего нужно, чтобы стать авиатором.

— Авиатором?

— Если что-нибудь не так, уж они непременно отыщут.

Дэвид направился к своей машине, не подозревая, что выдал секрет поездки Джонни.

Мэри всё поняла. Вот оно что! Джонни пытается поступить в авиацию. Поэтому и не хотел брать её с собой. Поэтому… но что скажет его мать?..

Когда Джонни спустился по лестнице, Мэри вопросительно посмотрела на него — как посмотрела бы почти любая девушка, которую на два часа оставили в открытом автомобиле у тротуара. Однако Джонни ничего не объяснил, а она не стала допытываться.

Он умолчал о своём поступке по двум причинам. Во-первых, боялся, что Мэри проговорится матери. Во-вторых, ещё не знал, прошёл ли лабораторные исследования; было бы унизительно потом признаваться Мэри, что его забраковали.

Мэри догадалась, что у него на уме, и решила подождать, пока он сам всё расскажет. Зато почти сразу ей пришла другая мысль. У неё нет хорошей фотографии. Во всяком случае такой, которую Джонни мог бы взять с собой на войну. А уж попросить её он, конечно, попросит. Да, непременно нужно сняться как следует…

Со дня медицинского освидетельствования Джонни Пауэлл ходил по дому с маленькой яркой искрой в глазах и держал голову так, словно прислушивался к далёкому, едва различимому шуму крыльев.

Его сдерживаемое возбуждение неизбежно передавалось матери. Озадаченная и встревоженная, она чувствовала: в жизни Джонни назревает нечто важное.

Впрочем, гадать ей не пришлось: события ближайших недель раскрыли правду.

Профессор Пауэлл уже несколько недель беспокоился о сыне. Он чувствовал: приближается час, когда придётся серьёзно поговорить с ним об автомобиле. К несчастью, старый джентльмен услышал, как кто-то назвал Джонни «беспутным», и это его немало задело. Конечно, его сын не беспутный. Для Темпла, пожалуй, чересчур стремительный, немного легкомысленный — но не беспутный.

Однако после того, как с ним на улице заговорили один-два приятеля, он начал понимать, каким видят Джонни окружающие. Постепенно до него дошло: Пауэлла-Лихача считают самым отчаянным юнцом в городе.

Мягкий седовласый профессор был крайне встревожен. Эта жёлтая машина! Надо поговорить с сыном.

Во вторник той недели профессор Пауэлл получил извещение: сын провалил три из пяти экзаменов за триместр и потому переведён на испытательный срок. Профессор положил синюю карточку на стол и сжал губы.

В среду он по ошибке вскрыл конверт, адресованный Джону Пауэллу-младшему, и обнаружил повестку в дорожный суд за нарушение постановления 113-А. Выяснилось, что Джонни открыл обходной клапан глушителя в самом центре города, а полицейский у перекрёстка возле банка заметил номер машины.

В тот же день мать Джонни нашла в кармане костюма, который собиралась отдать в чистку и глаженье, другую повестку: сыну надлежало явиться к судье Сету П. Макинтайру по обвинению в нарушении дорожного постановления 113-Б. Согласно протоколу, он ехал со скоростью пятьдесят пять миль в час там, где разрешалось двадцать.

Родители долго совещались наедине. Мальчик определённо отбился от рук.

Но и это было ещё не всё. Тем вечером зашёл поболтать судья Макинтайр, живший в том же квартале и давно друживший с профессором.

— Насчёт этой жёлтой гоночной машины вашего сына… — обронил он во время беседы.

Неужели профессор Пауэлл действительно считает, что такое приобретение идёт мальчику на пользу?

Он спрашивает потому, объяснил судья, что Джонни уже дважды представал перед дорожным судом за превышение скорости и оба раза отделывался условным наказанием. Если попадётся в третий раз, судье Макинтайру не останется ничего другого, как согласиться с полицией и лишить его водительских прав.

Тут раздался звонок, и профессор Пауэлл принял ещё одного посетителя. Пришёл мистер Уизерспун, державший овощную лавку на углу Десятой и Гроув.

Ему очень не хотелось объяснять цель визита, сказал мистер Уизерспун, но он счёл своим долгом довести происшествие до сведения профессора. Позавчера его развозная повозка стояла перед магазином. Из-за угла Гроув вылетела машина, и водитель открыл клапан глушителя как раз поравнявшись с лошадью. Та понесла, попятилась прямо в витринное стекло и немало испортила товару.

Мистер Уизерспун уже вставил новое стекло и возместил запасы, но ему всё же кажется, сказал он, что расходы — или хотя бы их часть — должен понести виновник. Он не хотел бы беспокоить профессора, однако автомобиль был жёлтый, открытый…

— Будьте уверены, — мрачно ответил профессор Пауэлл, — если виноват мой сын, ваши убытки будут должным образом возмещены.

Все трое услышали рёв открытого глушителя на улице. По стене дома скользнули фары, хлопнули двери гаража. В следующую минуту распахнулась входная дверь, и предмет их разговора вошёл в прихожую.

— Сынок! — позвал профессор.

— Да, сэр?

— Зайди сюда на минуту, пожалуйста.

Джонни Пауэлл вошёл в гостиную.

То, что последовало, было мучительно и для профессора, и для сына. Рано или поздно разговор должен был состояться, и отец заставил себя приступить к делу. Вообще-то робкий, когда требовалось проявить власть, он решил воспользоваться минутой: положение стало почти критическим, а присутствие двух мужчин давало ему нравственную поддержку.

Джонни без труда признал справедливость обвинений, но не выказывал ни смущения, ни беспокойства. Некоторый интерес появился у него лишь тогда, когда отец перешёл к главному.

— Я пришёл к выводу, — сказал отец, — что держать эту машину тебе неразумно. Думаю, если устранить отвлекающее обстоятельство, ты обратишься к более серьёзным занятиям. Боюсь, я должен запретить тебе выезжать на ней из гаража…

Как! Отнять у него «Падающую звезду»! Да это его машина. Ему её подарил доктор Макробертс. И переделал он её на свои карманные деньги!

Да, но окно и штрафы? Платить придётся отцу. А Джонни прекрасно знает: Пауэллы не могут позволить себе такие расходы…

Джонни сказал, что как-нибудь заработает и расплатится.

Но синяя карточка? Дело ведь не только в безрассудной езде: учёба у него разваливается. Похоже, он вообще ни о чём, кроме машины, не думает. Нет, будет лучше, если автомобиля у него не станет — хотя бы на некоторое время.

Но для Джонни позор лишиться машины, той самой «Падающей звезды», которую знали все, был невыносим. Как он покажется друзьям? Они, он заранее знал, засмеют его до смерти. И потом, машина его. Его собственная. Голос повысился. Джонни открыто взбунтовался.

Перед профессором Пауэллом встала трудная задача. Никогда ещё дело не подходило так близко к открытому разрыву с сыном. И всё же он понимал: отступи он теперь, да ещё при этих людях, — и навсегда утратит власть над ним. Нужно заставить мальчика подчиниться.

— Сын мой, — начал он твёрдым голосом, — ты идёшь по неверному пути. Ты идёшь навстречу беде. Пренебрегаешь учёбой, забываешь о доме, огорчаешь мать. Похоже, бо́льшую часть времени ты проводишь, летая в этой жёлтой машине. И нарушая законы…

— Но, папа…

— Выслушай меня, сынок. Я лишь сейчас понял то, что, кажется, знают все остальные: ты совершенно отбился от рук. Ты становишься своевольным, упрямым, безрассудным юношей. Несёшься чересчур быстро. Мне стало ясно, что ты и твой автомобиль представляете опасность на улицах нашего города…

Джонни фыркнул.

— …и я намерен немедленно положить этому конец, прежде чем ты серьёзно покалечишь себя или другого человека. Ты понял?

Джонни враждебно кивнул.

— Прекрасно. Больше ты не выедешь на этой машине из гаража, пока я не разрешу.

— Но, папа…

— Это окончательно.

— Но, папа! — страстно вскричал Джонни. — Ты не можешь её отнять! Она моя!

Профессор Пауэлл, бледный и неподвижный, посмотрел на сына.

— Я запрещаю тебе даже садиться в неё.

— Я ничего не обещаю!

— Сын!

Профессор поднялся.

— Ты отказываешься повиноваться отцу?

Они стояли друг против друга: Джонни — раскрасневшийся и дрожащий, отец — бледный и безмолвный. Мать, привлечённая горячими голосами, подошла к дверям и, никем не замеченная, стала несчастной свидетельницей их столкновения.

В напряжённой тишине комнаты слабо прозвучал звонок у входа. Мать Джонни повернулась и пошла открывать.

— Где расписаться? — услышали они.

Через минуту она вернулась и протянула сыну телеграмму.

— Это тебе, сынок, — сказала она с тревогой в голосе.

Насколько ей было известно, Джонни ещё никогда в жизни не получал телеграмм.

Джонни взял конверт, взглянул на него, на мать и попытался сунуть в карман, будто ничего важного не случилось.

— Разве ты её не откроешь?

Он посмотрел на мать отчаянным взглядом человека, загнанного в ловушку. Что-то подсказывало ему: сейчас самое неподходящее время открывать эту телеграмму. Но выхода не было.

Нерешительно он вскрыл клапан конверта:

«Настоящим уведомляем о зачислении Вас рядовым первого класса авиационного отделения резервного корпуса связи. Вам надлежит немедленно отправиться в Беркли, Калифорния, и по прибытии явиться к начальнику школы военной аэронавтики…»

Выражение лица выдало его матери. Она протянула руку за жёлтым бланком.

Медленно, очень медленно смысл телеграммы дошёл до неё. Когда она подняла голову, глаза блестели от слёз.

— Ах, сын мой… Милый мой, родной мой сын…

Они обнялись.

Профессор Пауэлл взял телеграмму из её пальцев, поправил очки и склонился над текстом. Потом с мужественным, решительным достоинством обратился к двум мужчинам в комнате:

— Господа, мой сын уходит на войну.

Он отвернулся. Гости отыскали шляпы и тихонько вышли.

В половине десятого того же вечера Сильвия Льюис сидела за изящным секретером на тонких ножках в маленькой гостиной дома «Каппа» и делала надпись на обороте небольшой квадратной фотографии. Закончив, она подняла снимок, ещё раз прочла написанное, затем, по-видимому оставшись довольной, промокнула чернила и стала вставлять карточку в крошечный серебряный футляр. Дэвид должен был зайти попрощаться: сегодня вечером он уезжал в школу наземной подготовки.

В дверь заглянула одна из девушек.

— Твой гость пришёл.

— Пусть войдёт, — сказала Сильвия, не поднимая головы.

Она услышала, как дверь открылась и закрылась. Но когда взглянула, увидела перед собой не Дэвида, а Джонни Пауэлла.

— Ах! — вырвалось у неё.

Инстинктивно она захлопнула футляр и накрыла ладонью.

Этот жест выдал её Джонни. Он стоял и улыбался её замешательству. Сильвия почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Покажи, — озорно потребовал он.

— Нет… нет…

— Покажи…

Его ладонь легла поверх её руки, и он начал высвобождать медальон из пальцев.

— Джонни, пожалуйста… пожалуйста!..

Бесполезно. Футляр уже был у него, и он его открывал. Сильвия стояла и беспомощно смотрела.

Она увидела, как неожиданное счастье озарило его лицо, когда он взглянул на миниатюру.

— Ты знала, что я уезжаю!

Она смотрела на него, не находя слов.

— И знала, что мне захочется взять твою фотографию с собой. Господи, Сильвия, какая прелесть!

Сильвия смотрела в растерянности. Вдруг до неё дошло: Джонни решил, что портрет предназначен ему.

— Но я… но…

— Ты не представляешь, что для меня значит иметь твою фотографию при себе. Это… это всё!

— Но, Джонни…

— Сильвия, как чудесно, что ты подумала об этом! Я буду хранить её всегда. Всегда при себе.

Он восторженно смотрел на маленькую белокурую головку в медальоне.

Бедная Сильвия. Теперь сказать ему правду было невозможно.

— Ты будешь мне писать, Сильвия? — горячо просил он. — Так же часто, как я тебе?

— Конечно, Джонни.

Но когда он попытался поцеловать её на прощание, она отстранилась.

Армстронг узнал обо всём, когда пришёл полчаса спустя.

— Пусть оставит себе, — сказал он, — если это делает его счастливым. Мне всё равно, пока я знаю, что ты моя, Сильвия.

— Он не должен узнать, — задумчиво пробормотала она.

А когда Дэвиду пришло время уходить, Сильвия сама подставила ему губы — свободно, без всякой сдержанности.

У Мэри Престон фотография для Джонни уже была готова, когда он зашёл попрощаться.

— Ну, пока, — сказал он. — «Падающая звезда», пожалуй, теперь твоя. Только не разбей: когда вернусь, она мне ещё может понадобиться. И, ради всего святого, не езди с вытянутой воздушной заслонкой. Свечи закидаешь.

Мэри, у которой разрывалось сердце, смогла лишь молча кивнуть. Он даже не попросил у неё фотографии.

Когда он ушёл, когда стало несомненно, что он действительно уехал, когда поезд покинул станцию, Пауэллы вернулись с вокзала и в их доме погас свет, Мэри прокралась в тихий пустой двор Джонни, забралась в «Падающую звезду», положила голову на руль, помнивший прикосновение его рук, и заплакала.