Серебряные нити, или приключения Мальвины

Он щелкнул плетью, и артистов как ветром сдуло.

Уже через минуту на площади вовсю кипела жизнь. Мальвина с безупречно-веселым застывшим лицом кружила детей в шумном хороводе, одаривая каждого лучезарной улыбкой. Рядом Артемон ловко жонглировал яркими мячиками, вызывая аплодисменты глазеющих горожан. Чуть в стороне Арлекин и Пьеро разыгрывали классическую сценку весельчака и неудачника: под громкий смех толпы Пьеро то и дело получал хлёсткий удар палкой по спине или пониже. Остальные актеры тоже не сидели без дела — пели, зазывали и раздавали пестрые листовки.

Наконец наступил поздний вечер. На площадь опустились прохладные сумерки, и измотанные куклы начали постепенно, еле волоча ноги, ковылять в глубь театра. В дверях показался Карабас-Барабас. Его обычно гремящий бас сильно сел от непрерывной ругани с рабочими, а ноги ощутимо заплетались от количества выпитого за день вина. Проходя мимо, он протянул тяжелую лапу к Мальвине, увлекая ее за собой в кабинет.

Оказавшись перед сидящим в кресле хозяином, кукла привычным движением протянула руку к застежке, и вдруг с ужасом осознала, что сейчас на ней не то платье, в котором она обычно приходила к нему, и державшееся всего лишь на одной кнопке. Путаясь в шнурках и крючках, она лихорадочно расстегивала платье, кожей чувствуя нарастающее раздражение Карабаса-Барабаса. В животе у нее похолодело в предчувствии того, во что это недовольство выльется во время порки.

Оставшись наконец обнаженной, Мальвина наклеила на лицо ослепительную улыбку и привычно опустилась на колени перед хозяином. Как обычно, ее тонкие пальцы расстегнули штаны Карабаса-Барабаса, губы и язык заработали в заведенном темпе, а в голове включился метроном. Но уже через несколько минут неожиданный звук отвлек ее от устоявшегося ритуала. Хозяин храпел, его руки безвольно свесились с ручек кресла.

Кукла на секунду замерла, вслушиваясь в ровный храп, не веря, что это не сон. Пальцы застёгивали пуговицы на его штанах мучительно медленно, словно каждое неловкое движение грозило пробуждением. Наконец, схватив в охапку платье и туфли, Мальвина на цыпочках скользнула к двери. Только оказавшись в коридоре, она вдруг поняла, что снова может дышать: плечи, до этого стянутые в тугой узел, наконец опустились, а в груди стало чуть легче.

Она стояла, прижимая к груди одежду, и слушала, как в груди постепенно утихает бешеный стук.

— Иди за мной, — вдруг услышала Мальвина хриплый от волнения шепот за спиной.

Она повернулась. Рядом стоял Артемон. Верный пудель был взволнован до предела, его дыхание сбивалось, а в темноте глаз горел небывалый, почти безумный огонь.

— Что случилось? — тревожно спросила она, надевая туфли и платье.

— Иди! Нас никто не должен видеть!

Они мгновенно проскользнули в тесную гримерку и заперли дверь на засов. Привычный запах пыли и старого сукна в этот раз показался Мальвине почти уютным.

Артемон, весь дрожа от нахлынувших чувств, бросился к койке. Опустившись на колени, он вытащил из-под деревянного настила небольшой сверток, бережно завернутый в мешковину.

— Что это? — спросила Мальвина, подавшись вперед.

Вместо ответа Артемон развернул мешковину, и Мальвина не поверила своим глазам. В его дрожащих руках покоились сияющие серебристым, почти лунным светом Ножницы. Их лезвия были покрыты тончайшей гравировкой, а от самого металла веяло прохладой и странной нездешней силой.

У Мальвины перехватило дыхание. Куклы иногда шепотом, прячась по самым темным углам театра, говорили об этом легендарном артефакте, способном перерезать Нити. Но все считали его лишь красивой, придуманной от отчаяния сказкой, и никто и никогда не видел Ножниц наяву. Но, даже впервые увидев их, Мальвина мгновенно поняла, что это такое.

— Откуда ты их взял?! — пораженно прошептала она, отшатнувшись и со страхом оглянувшись на запертую дверь.

— Потом расскажу, — ответил Артемон, и в его голосе прозвучала стальная, непреклонная решимость. — Важно лишь то, что они освободят тебя… и меня, если у них хватит магической энергии.

— А если не хватит?! — ее голос сорвался на отчаянный шепот. Мальвина схватила его за руки, сжимая холодный металл вместе с его пальцами. — Артемон, я не могу! Если их энергии не хватит на тебя… ты знаешь, что с тобой будет. Карабас поймет всё в первую же секунду! Он не просто накажет тебя, он бросит тебя в Очаг! Он превратит тебя в пепел! Я не стану так рисковать твоей жизнью!

— Мальвина, послушай меня, — Артемон перехватил ее запястья, заставив посмотреть прямо ему в глаза. В его взгляде не было и тени сомнения, только бесконечная преданность. — Я не смогу смотреть, как он день за днем ломает тебя. Видеть твои слезы каждый вечер, втирать мазь в твои багровые рубцы и знать, что завтра всё повторится снова — это в тысячу раз хуже любой смерти в огне. Если хватит только на одного — ты убежишь. Ты будешь свободна. А если мы останемся здесь, мы все равно погибнем. Рано или поздно он уничтожит нас. Это наш единственный шанс, Мальвина. Другого не будет никогда.

Он поднес сверкающие лезвия к ее лицу. В их серебристом отражении Мальвина увидела свои синие глаза, полные слез и немого ужаса. Она перевела взгляд на тонкие, мерцающие в полумраке нити, уходящие от ее запястий сквозь стены в кабинет спящего хозяина. Мысль о том, что через несколько минут эта проклятая связь может порваться навсегда, заставила ее сердце забиться с неистовой силой. Страх за Артемона всё еще разрывал её изнутри, но его горячий, верный взгляд и обещание свободы победили.

— Хорошо… — едва слышно выдохнула Мальвина, кивнув и сжав его ладонь. — Сделай это.

На мгновение в гримёрке стало так тихо, что был слышен даже слабый шорох пыли, оседающей с занавеса. Затем Артемон поднес серебристые ножницы к первой нити, тянувшейся от запястья Мальвины. Едва лезвия соприкоснулись с призрачным серебром, раздался звонкий, резкий щелчок.

Мальвину словно пробило насквозь, это ощутилось как сильный удар плетью, от которого мышцы мгновенно сжались в судороге, а во рту появился металлический привкус. Она стиснула зубы и зажмурилась, изо всех сил сдерживая стон, чтобы не разбудить спящего хозяина. Едва нить распалась, Мальвина ощутила странную, неведомую прежде легкость в руке: часть держащей её магии исчезла.

Артемон не медлил. Щелк! Щелк! Щелк!

Всякий раз, когда магический волосок лопался, Мальвина содрогалась от резкой боли, прошивавшей все тело от кончиков пальцев до самого сердца. Но с каждой перерезанной связью она с непередаваемым трепетом чувствовала, как к ней возвращается истинный, живой контроль над собственными движениями. Однако цена свободы проявлялась мгновенно: с каждым укусом металлического лезвия сияющий серебристый свет Ножниц угасал. Волшебная энергия артефакта стремительно таяла.

Когда последняя, девятая нить Мальвины со звоном лопнула, она бесшумно опустилась на пол, ощущая себя удивительно легкой и... настоящей. Но, взглянув на руки Артемона, она похолодела: ножницы потускнели больше, чем наполовину, превратившись из ярко светящегося клинка в тусклый, серый металл.

Свобода пахла пылью, холодом и чем-то неуловимо новым — запахом, которого Мальвина никогда раньше не чувствовала. Но у неё не было времени его запомнить: Артемон уже поднёс ножницы к своей руке.

— Артемон, нет... — с ужасом шепнула она, глядя на угасший артефакт.

Вместо ответа верный пудель решительно поднес ножницы к собственному предплечью и нажал на кольца.

Первая его нить распалась. Теперь пути назад не было.

Они оба знали страшную правду: если у ножниц не хватит энергии перерезать абсолютно все связи и у него останется хотя бы одна-единственная Нить — Артемон не сможет сделать и десятка шагов от театра. А наутро Карабас-Барабас, увидев пропажу своей лучшей куклы и полусвободного пуделя, мгновенно всё поймет.

В этот миг его ярость не знала бы границ. Жестокое назидание остальным актерам превратило бы расправу в сущий ад. Очаг, куда обычно бросали лишь окончательно изношенных кукол, показался бы Артемону недостижимой милостью. Хозяин медленно, кусок за куском разрывал бы его на части перед взором всего театра.

Артемон перерезал свои нити одну за другой. По его телу проходили жестокие судороги, на лбу выступили капли пота, но он продолжал сжимать кольца. А ножницы на глазах темнели, покрываясь черной, мертвой копотью. Энергия стремительно иссякала.

Осталась последняя нить. Самая толстая, тянувшаяся прямо от затылка Артемона.

Ножницы к этому моменту почернели полностью, превратившись в кусок хрупкого, словно обугленного железа. Артемон завел руку за голову, навел лезвия на Нить и изо всех сил сжал пальцы.

Ничего не произошло.

Металл со скрежетом уперся в призрачное серебро, но перекусить его не мог. Нить даже не дрогнула. Артемон нажал снова, вкладывая всю оставшуюся силу, его руки задрожали от дикого напряжения, но ножницы лишь глухо заскрипели. Энергия кончилась.

У Мальвины пресеклось дыхание. Слёзы застилали глаза, и она, сжав кулаки на груди, всем своим существом, каждой клеточкой обретенной свободы мысленно обратилась к затухающему артефакту:

«Пожалуйста... Ну пожалуйста, отдай последнее! Спаси его!»

Артемон зарычал от отчаяния и сделал последний, безумный рывок, сдавливая кольца обеими руками.

Время словно остановилось. Металл глухо скрежетал по серебристой Нити, и в этом звуке слышался приговор. И вдруг тонкий, хрустальный звон отозвался в тишине комнаты.

Последняя нить с треском лопнула. В ту же секунду почерневшие ножницы выскользнули из ослабевших пальцев Артемона и, еще не долетев до пола, рассыпались в абсолютно невесомую, черную пыль, которую тут же подхватил сквозняк.

— Скорее! Надо бежать прямо сейчас, пока все спят! — шепнула Мальвина, схватив Артемона за рукав. Ее сердце колотилось где-то у самого горла, свобода опьяняла, а страх гнал прочь из этой проклятой гримерки.

— Нет, Мальвина, нельзя, — настойчиво и тихо возразил Артемон, удерживая ее за плечи. — На улице еще вечер. По коридорам ходят рабочие, а в костюмерной гладят наряды. Если нас кто-то увидит не в то время — мы пропали. Мы должны дождаться полуночи. Когда часы пробьют двенадцать, все куклы улягутся в сундук, а театр погрузится в сон. Только тогда.

Они стояли, тяжело дыша, и пытались поверить в то, что это правда. Вдруг в тишине комнаты раздался осторожный, робкий стук в дверь.

Мальвина и Артемон мгновенно замерли, едва смея дышать.

— Мальвина… — донесся из-за двери тихий, дрожащий от тоски голос Пьеро. — Ты здесь? Я… я написал для тебя новую поэму. О том, как твои слезы превращаются в утреннюю росу на лепестках незабудок. Позволь мне прочитать хотя бы строфу…

Мальвина переглянулась с Артемоном. Тот сжал кулаки, но остался неподвижен.

— Не сегодня, Пьеро, — стараясь придать голосу привычную ровность, отозвалась Мальвина сквозь замочную скважину. — Я очень устала. Иди отдыхать.

За дверью послышался тяжелый, печальный вдох, затем неторопливое шлепанье подошв. Пьеро уходил восвояси, унося свою безответную грусть обратно в темноту коридора.

Мальвина повернулась к своему спасителю и задала мучивший ее вопрос:

— Артемон, не томи меня, и наконец ответь: где ты взял эти Ножницы?

Тот наклонился к ней и тихо заговорил:

— Помнишь, когда мы сегодня проезжали с театром Карабаса-Барабаса по улицам через город? Я заметил их за углом, прямо над дверью цирюльника. Для людей это просто большая вывеска. Но ты же знаешь: магические артефакты открываются только нам, куклам, да еще кукольным мастерам и кукловодам вроде нашего почтенного директора.

— Как же нам повезло, что ни он, ни другие куклы не заметили их магического свечения — не выдержала Мальвина.

— Карабас-Барабас был слишком увлечен своими подсчетами — грустно усмехнулся Артемон. — А другие куклы… они давно смирились со своей судьбой. Если бы не ты, если бы я не видел, что он каждый день с тобой вытворяет, я бы, пожалуй, тоже смирился. Здесь все понятно, а что ждет нас там — он махнул в сторону улицы — никто не знает.

Вдруг в коридоре послышались тяжелые шаги и хриплые голоса. Мальвина и Артемон мгновенно затихли. Ей показалось, что ее сердце бьется с грохотом кузнечного молота. Затем раздался стук, словно на пол поставили что-то тяжелое, его сменили ритмичные удары молотка.

— Это рабочие — Облегченно выдохнул Артемон.

— Так как же Ножницы оказались у тебя? — Страх Мальвины сменился любопытством.

— Днем, пока театр завлекал публику на площади, я крутил фокусы для местных мальчишек. Когда они разинули рты, я пообещал показать нечто совсем невероятное, если они сдерут эту железяку и принесут мне. Ребята и проболтались: около года назад в городе умер старый мастер-кукольник, возвращавшийся в столицу. За его саквояжем никто не приехал, вещи распродали за бесценок, вот цирюльник и купил Ножницы за пару чентезимо для своей вывески. Для людей они больше ни на что не годны.

Артемон виновато опустил голову и сжал руки:

— Я знаю, Мальвина... Я толкнул детей на кражу, и мне невыносимо, до боли стыдно за это. Но когда я смотрел на тебя, на то, как Карабас-Барабас терзает тебя день за днем... Я просто не видел другого способа вытащить тебя из этого ежедневного ада.

Мальвина недоверчиво прищурилась, качнув голубыми локонами, забыв даже про страх ожидания:

— Но откуда тебе вообще известно, как выглядят эти Ножницы? Ты же никогда их не видел!

— Видел, Мальвина, — тихо отозвался Артемон, опустив уши. — Когда меня только изготовили и вдохнули жизнь, покупатель запаздывал. Я провёл в мастерской несколько дней. И своими глазами наблюдал, как старый мастер обрезает ими Нити...

Томительное, изнуряющее ожидание продолжалось. Каждая минута казалась вечностью. Мальвина и Артемон сидели на койке плечом к плечу, вслушиваясь в доносящийся со двора затихающий шум театра, и вздрагивая от любых шагов за дверью.

И вот, наконец, в глубине холла со скрежетом и гулом пустились молоточки напольных часов.

Бум… Бум… Бум…

Часы начали бить полночь. Мальвина зажмурилась, ожидая, как сейчас ее тело перестанет ей подчиняться, по жилам разольется привычный нечеловеческий лед, а ноги сами понесут её к огромному дубовому сундуку. Но… ничего не произошло. Впервые в жизни ни она, ни Артемон не ощутили удушающего, сковывающего одеревенения. Они оставались полными хозяевами собственных тел.

— Пора, — шепнул Артемон.

Они бесшумно выскользнули из гримерки. Театр был мертв и пуст, со стороны задней комнаты доносился лишь смутный шум — остальные марионетки, подчиняясь магии Нитей, уже опустились на дно сундука, и тяжелая крышка, вероятно, только что защелкнулась.

Выбравшись через окно служебного выхода во двор, они подбежали к высокому деревянному забору, окружавшему территорию театра. Артемон подставил спину, помог Мальвине перебраться через остроконечные доски, а затем ловко перемахнул ограду сам.

Свобода была так близко, но, едва ступив на брусчатку по ту сторону забора, Мальвина внезапно замерла.

В десятке шагов от них, под одиноким тусклым фонарем, стоял тот самый странный паренек в бумажной курточке и островерхом колпаке. Его длинный нос отбрасывал еще более длинную тень на мостовую, а сам он крутил в руках яркую листовку с объявлением о завтрашних представлениях.

Внутри у Мальвины всё похолодело и замерло. Ужас парализовал грудь. Если этот мальчишка сейчас закричит, если от испуга или забавы ради поднимет шум — на улицу выскочат рабочие, сбегутся горожане, их тут же схватят и потащат обратно к Карабасу-Барабасу. И тогда не будет никакой жизни — только огненная пасть Очага, или что-то намного хуже.

В полном отчаянии, еле сдерживая подступающие слезы, Мальвина приложила изящный тонкий палец к своим губам, умоляюще смотря ему прямо в глаза.

Паренек на мгновение прищурился. Затем его губы расплылись в широкой, понимающей и озорной улыбке. Он молча кивнул и коротко показал ладонью направо — туда, где за поворотом улицы вдали виднелась каменная арка городских ворот.

Мальвина на секунду моргнула и повернула голову к Артемону, чтобы указать направление, а когда снова взглянула под фонарь — паренька уже не было. Улица под тусклым светом была абсолютно пуста, лишь кружилась на ветру одинокая листовка.

За спиной у Артемона надежно крепилась небольшая котомка с скромными припасами, которую он успел собрать еще днем.

Переглянувшись и не произнеся больше ни слова, беглые куклы взялись за руки и поспешили направо. Впереди их ждала ночь, а за городскими воротами — совершенно незнакомый им свободный мир.

Глава 3. Топор и пепел

Под кожаными сапогами Артемона вновь захрустела сосновая хвоя, когда он вынес на поляну еще одно бревно. Под темным сукном его куртки бугрились мышцы, а на лбу блестели крупные капли пота. Сброшенный к подножию будущего крыльца ствол поднял в воздух сухой лесной дерн. Артемон ненадолго остановился, переводя дух. Из свежеотесанного бруса поднимался дом. Все его пазы были выдолблены его мозолистыми ладонями.

Мальвина сидела на гладком пне, поджав ноги и завернувшись в мягкую шаль. Ткань слегка выцвела, поэтому ее голубые волосы казались особенно яркими. В тонких пальцах застыла чашка с горячим отваром, над которым поднимался сизый пар.

— Тебе не дует? — Артемон обернулся и сделал шаг к ней, вытирая тыльной стороной ладони разгоряченное лицо. Его глухой голос звучал мягко, как он всегда разговаривал только с ней. — Если сквозняк с оврага тянет, то я могу поднять плетень с подветренной стороны. Скажи, и я в два счета все сделаю.

— Не дует, Артемон, — она подняла на него глаза, огромные, сияющие. — Здесь вообще все просто необыкновенно. Слышишь? Ничего кроме пения птиц.

Она кивнула в сторону лесной стены, где шумел ветер. Далеко за пределами поляны, оставался огромный, жестокий мир, в котором был Карабас-Барабас с плеткой и Нитями. Но здесь, внутри кольца из вековых елей были только они вдвоем.

Артемон вернулся к срубу, взял топор и легко, почти играючи, подтесал угол нижнего венца. Щепа со свистом полетела в траву, обнажая белую, пахнущую смолой древесину. Топор в его уверенных руках на мгновение замер, а потом резко опустился на бревно. Удар привычно отозвался в плечах, ужасное воспоминание немедленно вспыхнуло в памяти: тёмный коридор театра, его собственная, вытянутая от слабого света свечей тень под дверью кабинета Карабаса-Барабаса, и тишина, которую нельзя было нарушать ни единым вздохом.

Он рубанул ещё раз, будто хотел выбить из памяти притворные стоны Мальвины и алые рубцы на ее теле. Щепа полетела в сторону. Теперь перед глазами стояла лишь светлая, тёплая древесина сруба.

«Теперь всё иначе», — эта мысль пришла не словами, а как ощущение во всем теле. Знание, что он сам решает, когда поднять топор и куда направить удар, придавало ему необычную легкость. — «То был всего лишь кошмарный сон, который надо поскорее забыть. Я могу работать без устали, и теперь у меня есть, ради чего это делать».

Ещё один удар. Ещё одна щепа. «Сберегу, построю, накормлю». — слова ложились в такт ударам как обещание, которое он будет выполнять день за днём.

Мальвина поднесла чашку к губам, наблюдая, как легко он подминает под себя тяжелый, упрямый материал. Каждый взмах топора в его руках был абсолютно уверенным движением того, кто точно знает, что он делает. После долгого времени, когда весь мир был для нее вынужденной игрой на публику и мучительным ожиданием забав хозяина, эта надежная сила вокруг нее ощущалась как не пропускающая ничего дурного стена сруба. Ей больше не нужно было, замирая от страха, ждать свистящих ударов плетки. Всё, что могло понадобиться, находилось в этих широких, пахнущих сосновой корой руках.

— Ты совсем не отдыхаешь, — произнесла она с тихой, почти детской благодарностью, наклонив голову. — Ты ведь работаешь с самого рассвета.

Артемон замер с поднятым топором, оглянулся и улыбнулся — открыто, чуть смущенно.

— Разве это работа? — он коротко хмыкнул, вгоняя лезвие в пень и вытирая руки о фартук. — Вот закончу крышу, накрою дранкой в два слоя, чтобы ни капли не просочилось. А потом за ручей схожу, там дикая морошка отходит. Ты же хотела к чаю?

Мальвина чуть замялась, вскинув брови:

— Морошка? Но я же только утром обмолвилась... Я даже не думала, что ты запомнил.

— Я всё помню, — просто ответил он.

Он не просто помнил. Где-то все сжалось, слабо, едва ощутимо, как первые ночные заморозки. Он пришел вместе с осознанием того, как бесконечно дорого ему то, что он строит. Если она хоть на мгновение заскучает или в её взоре проскользнет хотя бы тень той прежней тревоги, то все рухнет. И поэтому Артемон уже подмечал каждый ее полувзгляд, любое случайное движение пальцев.

Он шагнул к столу и поставил перед ней резную деревянную подставку под чашку, которую выточил накануне ночью, пока она спала в шалаше. Подставка идеально подошла под донышко.