Серебряные нити, или приключения Мальвины

SkyFox

Серебряные нити, или приключения Мальвины

Глава 1. Плеть и слезы

Воздух в тесной гримерке за кулисами кукольного театра был заполнен тяжелым запахом старого дерева и пропахшего нафталином сукна, смешивающегося с ароматом ладана. За единственным, выходившим во двор окном, сгущались сумерки. И лишь неровный трепет свечного пламени нарушал полумрак комнаты.

Мальвина, полностью обнаженная, лежала на жесткой койке вниз лицом, уткнувшись лбом в прохладную холщовую подушку. Ее будто выточенная из слоновой кости кожа в сумраке казалась бледной и уязвимой. Голубые локоны рассыпались по плечам и спине, скрывая изгибы тела.

Артемон стоял над ней. Его широкие ладони, покрытые пахучим маслом, медленно скользили по гладкой коже ее спины. Он начинал с поясницы, мягко надавливая пальцами, проходя вдоль позвоночника вверх к лопаткам, пытался расслабить каждый натянутый, словно струна, мускул.

— Тише, Мальвина, тише… — едва слышно прошептал Артемон, наклоняясь ниже. Теплое дыхание мягко коснулось ее шеи. — Позволь мне помочь тебе. Тебе нужно отдать эту тяжесть. Хотя бы на несколько минут.

Пальцы спустились ниже, плавно очерчивая изгиб бедер и растирая разогретую кожу. Каждое движение его рук было медленным, выверенным — так касаются того, что может рассыпаться. Артемон делал это не торопясь, так, как делают только для одного человека на свете. Он изо всех сил пытался снять сковывавшее ее оцепенение. На мгновение по коже Мальвины под его ладонями пробежала волна облегчения, дыхание отыскало ритм, а губы слегка приоткрылись от мягкой неги.

Но не успело ее тело до конца расслабиться, как из глубины коридора донесся низкий, мерный гул — за стенкой, в главном зале, прогремел раскатистый бас, а вслед за ним раздался хлесткий удар плети о доски сцены.

Мальвина вздрогнула всем телом и вцепилась пальцами в края жесткого матраса. Ее спина мгновенно одеревенела, а лопатки непроизвольно сжались.

— Не могу… Артемон, я не могу, — сухо и прерывисто прошептала она, не поднимая головы. — Не надо.

— Ты снова вся сжалась, — с бессильной болью в голосе прошептал Артемон, продолжая мягко, но настойчиво круговыми движениями растирать ее плечи, не давая зажиму снова свести лопатки. — Забудь про него хотя бы сейчас. Почувствуй мои руки. Выдохни.

— Как я могу забыть? — Мальвина резко повернула голову набок, и в ее больших синих глазах блеснул страх. — Ты же слышишь его? Спектакль заканчивается. Актеры уходят за занавес. Через десять минут свечи в зале погаснут, и он позовет меня.

Артемон на мгновение замер, его ладони продолжали согревать ее поясницу, но пальцы слегка задрожали.

— Я рядом. Я буду за дверью, — тихо ответил он, снова приводя руки в движение, мягко надавливая на напряженные мышцы шеи, пытаясь подавить нарастающую в ней панику. — Просто дай мне снять эту боль с твоих плеч.

— Это бесполезно, — прошептала Мальвина, закрывая глаза.

Ее тело, принявшее столько заботы и тепла от прикосновений Артемона, так и оставалось скованным жестким невидимым панцирем. Любое движение его ладоней лишь острее напоминало ей о том, чьи грубые, тяжелые руки сменят эти прикосновения уже через несколько минут.

Из глубины коридора, перекрывая гул затихающего театра, раздался налитый гневом бас, от которого вздрогнули оконные стекла:

— Мальвина, черт тебя подери!

Звук этого голоса подействовал как ледяная вода. Оцепенение мгновенно сменилось привычной собранностью. Мальвина села на койке, сбросив остатки тепла от покрытых маслом рук Артемона. Ее дыхание участилось, но взгляд стал отсутствующим и холодным.

Она повернулась к Артемону, который так и остался стоять на коленях у койки с опущенными руками. Мальвина наклонилась и со всей нежностью и грустью, на какую была способна в этот миг, коснулась его губ быстрым поцелуем.

— Спасибо, — шепнула она едва слышно.

Свеча на полке мигнула от сквозняка, тянувшего из-под двери, и пламя затрепетало, а по комнате метнулись тени.

Не теряя больше ни секунды, она поднялась. Грациозные, доведенные до автоматизма движения: шелковое голубое платье привычно скользнуло по плечам и талии, туфли на высоких каблуках отозвались сухим щелчком по деревянному полу. Мальвина провела ладонями по волосам, выпрямила осанку и, уже поднося руку к дверной ручке, привычным движением мышц приклеила на лицо безупречную фарфоровую улыбку куклы.

Едва она сделала шаг за порог в полутемный коридор, из тени вынырнула бледная фигура в длинном белом балахоне.

— Мальвина… — пролепетал Пьеро, протягивая к ней тонкие, дрожащие руки. В его глазах застыла извечная тоска. — Я написал новую песню… о твоих глазах…

— Пьеро, не сейчас, — ровным отстраненным голосом отрезала она, даже не замедлив шага и не глядя в его сторону. Проскользнув мимо, она направилась прямо к дубовой двери в конце коридора.

Ладонь легла на холодную ручку. Она выдохнула и толкнула дверь навстречу неизбежному.

В кабинете Карабаса-Барабаса густо пахло табаком и кислым вином. Сам хозяин театра развалился в огромном кожаном кресле. Его длинная борода каскадом спускалась на грудь и колени. На дубовом столе стоял глиняный кувшин с недопитым вином, а рядом, поблескивая смазанной кожей в свете свечей, лежала его знаменитая плеть с семью хвостами.

— Какого черта так долго?! — прорычал Карабас-Барабас, едва она переступила порог. Он тяжело вздохнул, утирая усы ладонью. — Ладно. Сегодня был трудный день. Начинай как обычно.

Мальвина не произнесла ни слова. Сохраняя на неподвижном лице все ту же сияющую улыбку, она медленно расстегнула потайную молнию на спине. Шелковое платье соскользнуло к каблукам, оставив ее абсолютно обнаженной в желтоватом свете свечей.

Она плавно повернулась вокруг своей оси, демонстрируя хозяину безупречные изгибы своего точеного тела, давая ему со всех сторон рассмотреть бледную кожу, еще хранившую едва заметный глянец массажного масла. Карабас-Барабас сально прищурился, его дыхание стало более частым.

Сделав шаг вперед, Мальвина изящно опустилась перед креслом на колени. Ее тонкие пальцы уверенно легли на пряжку его широкого кожаного ремня. Расстегнув плотные штаны хозяина, она наклонила голову, приоткрыла губы и приступила к своей привычной работе, растворяя свой страх в покорном исполнении хозяйской воли.

Мальвина действовала размеренно, стараясь удерживать нужный темп. Ее тонкие пальцы мягко фиксировали бедра Карабаса-Барабаса, пока губы и язык давали ему так желаемое им влажное, мягкое тепло. Она привычно играла с глубиной, сосредоточившись лишь на механических движениях. «Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать» - как беззвучный метроном, отсчитывала она у себя в голове. Жаркое, хриплое дыхание хозяина становилось все более прерывистым, а его пальцы грубо вплелись в ее нежные голубые волосы, прижимая ее голову все сильнее и задавая безжалостный ритм.

Наконец Карабас-Барабас не выдержал. Он издал низкий, утробный рык, резко оттолкнул ее и поднялся на ноги. Схватив Мальвину за хрупкие запястья, он бесцеремонно потащил ее к кожаному дивану и бросил на потертые подушки. Ее тело подпрыгнуло на упругой поверхности, но она тут же приняла послушную позу.

Только успев спустить штаны до колен, Карабас-Барабас тяжелой тушей навалился сверху. Без долгих прелюдий, раздвинув ее стройные бедра, он вошел в нее резко и грубо. Мальвина ощутила острую, сухую вспышку боли, когда мощный плотский орган хозяина до упора заполнил ее узкое лоно.

Он начал двигаться, мощными толчками вколачивая ее тело в кожаную обивку. Диван жалобно заскрипел под их совместным весом. Мальвина запрокинула голову назад, выгибая шею и погружая пальцы в обивку. Метроном в ее голове привычно заработал: «Сто двадцать пять. Сто двадцать шесть». Время от времени она искусно издавала громкие, притворные стоны, попадая в такт его толчкам — именно этого от нее требовала роль идеальной, дарующей наслаждение куклы. Карабас-Барабас наращивал темп, его грубые движения становились все более неистовыми, а густая борода щекотала ее обнаженную грудь.

В какой-то момент хозяин резко дернулся всем телом, глубоко засадив свой орган до самого упора. С его губ сорвался хриплый, победный стон, и Мальвина ощутила, как его густое семя быстро заполняет ее изнутри до предела.

Прошло несколько секунд. Отдышавшись, Карабас-Барабас отстранился, слез с нее и, на ходу натягивая штаны и камзол, вернулся к своему креслу. Грузно опустившись в него, он схватил стоящий на столе глиняный кувшин и сделал несколько жадных глотков прямо через край, утирая губы тыльной стороной ладони.

Кувшин стукнул о стол и зашатался, едва не опрокинувшись, но после нескольких качаний замер.

В кабинете установилась тишина, нарушаемая лишь его хриплым дыханием. Несколько минут хозяин молча смотрел на Мальвину. Она по-прежнему лежала на диване — с вздымающейся грудью и широко разведенными стройными ногами. В полумраке свечей было видно, как из ее гладкого лона медленно вытекает густая белая жидкость, оставляя блестящие дорожки на коже ее бедер.

Отдышавшись и вытерев бороду рукавом, Карабас-Барабас прищурился, посмотрел на лежащую перед ним куклу и повелительно поманил ее пальцем.

У Мальвины внутри всё сжалось от парализующего ужаса. В этот момент ей до безумия захотелось упасть на колени, зарыдать и умолять его пощадить ее, но долгий опыт крепко-накрепко вбил в сознание: любые слезы лишь еще сильнее распалят жестокость хозяина. Подавив подступающий к горлу ком, она снова натянула на застывшее лицо сияющую улыбку и поднялась с дивана.

Плавно, шаг за шагом она подошла к его креслу, прошла чуть дальше и остановилась у шершавой бревенчатой стены. Упершись ладонями в холодную древесину, Мальвина прогнула поясницу и высоко выставила назад ягодицы, полностью подставляя их под обжигающий взгляд Карабаса.

Свист рассек воздух, и нежную кожу обжег первый жестокий удар плети.

— А-ах! — не сдержавшись, громко вскрикнула Мальвина.

По бедрам и ягодицам мгновенно разошлась огненная волна. Удары сыпались один за другим, с каждым разом всё быстрее и мощнее. Плеть с треском впивалась в белизну кожи, оставляя вспухающие багровые полосы. Любое прикосновение кожаных хвостов отзывалось невыносимой болью, от которой тело рефлекторно стремилось сжаться, увернуться, броситься прочь к двери.

«Пожалуйста, стой» — умоляла Мальвина свое тело, механически отсчитывая удары — «Не сопротивляйся, не убегай, не прикрывайся. Просто жди. Пусть он увидит то, что хочет. Если все будет как обычно, тогда он остановится раньше. Ну хоть бы он наконец остановился!».

Превозмогая жгучую боль и слезы, застилавшие глаза, она заставляла себя не просто стоять на месте, а с каждым новым ударом еще сильнее выгибать спину и отставлять ягодицы назад, навстречу следующему удару, словно безмолвно прося хозяина продолжать.

Карабас-Барабас, распаляясь от вида трепещущего красивого тела и ее покорности, глубоко дышал и продолжал наносить удар за ударом, наслаждаясь полной властью над своей лучшей куклой.

Мальвине казалось, что этот огненный кошмар никогда не кончится. Всякий новый свист плети отзывался дикой болью во всем теле, но наконец усталость и, главное, вино, к которому хозяин постоянно прикладывался прямо во время порки, сделали свое дело. Рука Карабаса-Барабаса тяжелела, удары становились всё более неловкими и редкими.

Наконец, швырнув окровавленную плеть на пол к ногам куклы, он глухо прорычал:

— Повесь и убирайся.

С трудом выпрямившись, едва сдерживая стоны, Мальвина подчинилась заведенному ритуалу. Она опустилась на колени, взяла деревянную рукоять плети в зубы, прикоснулась губами к грубой коже и, поднявшись, повесила ее на привычный гвоздь у стены. В этот момент за ее спиной раздался раскатистый храп — Карабас-Барабас мгновенно провалился в пьяный сон прямо в кресле.

Подняв с пола голубое платье, Мальвина через силу натянула его на израненное, горящее тело. Любое прикосновение ткани к рассеченной коже отзывалось пыткой. Чуть живая, она открыла дубовую дверь и выскользнула в коридор.

Свет от нескольких свечей, едва разгонявший сумрак коридора, осветил две сиротливо стоящие фигуры.

Артемон, как и обещал, ждал ее прямо за дверью. В глубине коридора, прижавшись к бревенчатой стене и опустив голову, неподвижно стоял Пьеро.

Опершись на крепкое плечо Артемона, Мальвина медленно добралась до своей тесной гримерки. Едва за ними закрылась дверь, она сбросила туфли и сорвала платье. Сил не было вообще — она просто рухнула на жесткую койку вниз лицом, уткнувшись в холщовую подушку.

Артемон немедленно достал баночку с пахнущей травами целебной мазью. Его пальцы, предельно осторожные и теплые, легли на ее распухшее, покрытое багровыми полосами тело. Плавными движениями он начал бережно втирать бальзам в окровавленную кожу.

— Завтра не останется никаких следов, — тихо прошептал он, пытаясь подарить ей хоть каплю утешения.

— Да… — горько усмехнулась Мальвина, уткнувшись лицом в подушку. — Сделаем для него снова чистый холст, на котором он сможет рисовать свои новые картины.

И в этот миг стены, которыми она так долго сдерживала себя, в совершенстве играя роль послушной фарфоровой куклы, окончательно рухнули. Неспособная больше давить в себе ужас и боль, Мальвина уткнулась лицом в прохладную подушку и неистово, горько разрыдалась, сотрясаясь всем телом в надежно защищающих ладонях Артемона.

Она плакала долго, вздрагивая от каждого всхлипа, а Артемон молчал, и только его ладонь медленно скользила по её голубым волосам.

— Вот бы убежать… — мечтательно и тихо произнес Артемон. Его пальцы, измазанные целительным бальзамом, замерли на мгновение на ее израненном теле. В его карих глазах, обычно полных собачьей преданности и тревоги, вспыхнул едва заметный огонек. — Ты только представь себе: вместо сцены и спектаклей маленький домик на самой опушке леса, со ставенками и вьющимся плющом… Точь-в-точь как в той пьесе, которую мы играли в прошлом сезоне. Вокруг шумит листва и светит солнышко… И там только ты и я среди тишины. Без плетей и пьяных выкриков.

Мальвина замерла. На одно мгновение, как вспышка молнии, перед ее взором возник этот образ: свежий утренний ветер, несущий запах сосновой хвои и ее босые ноги, ступающие по мягкой траве. И, конечно же, теплые и ласковые руки Артемона, касающиеся ее не для того, чтобы залечить очередные раны, а просто так. Никогда не изведанное чувство свободы на секунду коснулось ее сердца.

Но в следующее же мгновение она жестко оборвала себя. Возвращение из этой несбыточной мечты в суровую действительность пахнущей мазью и сыростью гримерки делало окружающий ад еще страшнее, еще невыносимее.

— Ты сам знаешь, что это невозможно, — прошептала Мальвина, повернув голову набок. Ее голосу не хватало силы, но в нем звучала горькая трезвость. — Мы куклы, Артемон. Мы не люди. Нити нас никуда не отпустят.

Она подняла хрупкую, дрожащую ладонь в воздух чуть выше своей груди и указала пальцем в пустоту. В полумраке комнаты, прорезая густые сумерки, отчетливо проглядывали едва заметно мерцающие серебристые нити. Они тянулись от ее запястий, от шеи, от коленей, и сквозь бревенчатые стены уходили по воздуху прямо в кабинет хозяина, намертво связывая её существо с его жестокой волей. Такая же призрачная паутина опутывала и Артемона.

— Люди не видят их, — продолжила Мальвина. Ее рука прошла сквозь одну из Нитей, не встретив ни малейшего сопротивления, но удушающее ощущение связи с Карабасом-Барабасом от этого не стало слабее. — И не знают про них. Или не хотят знать. Их видим только мы, а еще мастера-кукольники, и кукловоды. — При последнем слове Мальвина вздрогнула, представив Карабаса-Барабаса. — И они держат нас крепче железных цепей.

— Я что-нибудь придумаю… — тихо, но твердо проговорил Артемон, продолжая аккуратно растирать мазь по ее плечам.

Мальвина ничего не ответила. В его словах она услышала лишь отчаянную попытку утешить безнадежно больного перед неизбежным концом.

Говорить больше было нечего. Артемон втирал мазь, а она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Вдруг мертвая тишина за кулисами раскололась. В глубине холла старинные напольные часы со скрежетом и гулом пустили молоточки по медным дискам. Раздался первый, гулкий удар, отмеряющий полночь.

Бум…

Мальвина вздрогнула и сорвалась с койки. Едва она успела накинуть на себя голубое шелковое платье, как почувствовала, что по ее жилам разливается знакомый, нечеловеческий холод. Движения потеряли плавность. Тело мгновенно окаменело, подчиняясь могущественной магии.

Механически, одинаковыми ровными шагами, выпрямив спины и глядя немигающим взором прямо перед собой, они с Артемоном вышли из гримерки. Их ноги сами переставлялись по половикам прохода, ведомые непреодолимой тягой. Они направились в сторону пахнущей пылью задней комнаты.

Со всех концов погрузившегося во тьму театра, с лестниц и из темных углов, ведомые той же невидимой магией Нитей, сходились остальные актеры. Из своего угла, мелко пошатываясь, вышагивал бледный Пьеро с намертво застывшей на выбеленном лице маской печали; с другого конца коридора, дурашливо и дергано чеканя шаг, двигался пестрый Арлекин. Никто из них не говорил, никто не сопротивлялся — в полночь магия Нитей лишала их собственной воли, превращая в послушные марионетки.

В центре задней комнаты возвышался гигантский, обитый железом сундук Карабаса-Барабаса. Его массивная крышка уже была откинута назад, открывая бездонное нутро, выстланное темным бархатом.

Куклы одна за другой начали перелезать через высокий борт и укладываться на дно плотными рядами. Когда подошла очередь Мальвины, ее одеревеневшие колени послушно согнулись, и она опустилась в темноту сундука. В ту же секунду рядом с ней оказался Артемон. Не обращая внимания на сковывающее оцепенение, превозмогая магию Нитей остатками своей преданности и любви, он обхватил её своими широкими руками, заслоняя своим телом ее израненную спину и нежную кожу от шероховатых костюмов остальных кукол.

— Я с тобой… — успел прошелестеть его угасающий шепот над ее ухом.

Тяжелая крышка сундука с мягким, глухим стуком опустилась, отсекая последний лучик свечного света. Воспоминания исчезли вместе с болью. Вступили в силу законы ночи, и сознание Мальвины моментально провалилось в беспросветный сон — без сновидений и без возможности проснуться раньше, чем ключ хозяина снова повернется в замочной скважине с наступлением утра.

Глава 2. Нити и ножницы

Утреннее солнце скупо пробивалось сквозь пыльную дымку, когда тяжелые, окованные железом колеса повозки нарушили тишину сухим скрипом. Театр Карабаса-Барабаса въезжал в очередной город.

Никто из кукол не спрашивал его названия, да и зачем? Для них абсолютно все города были на одно лицо: те же мощеные булыжником площади, тот же запах лошадиного навоза и чужого веселья. Менять декорации имело смысл лишь для хозяина, но не для марионеток, чья жизнь была навсегда замкнута в границах деревянных подмостков.

На высоком помосте открытой телеги уже играл оркестр. Артисты, выстроенные в безупречное каре, отрепетированными движениями вскинули руки к небу. Их голоса, полные наигранного восторга, подхватили легкий, веселый мотивчик под звуки гремящих тарелок и визжащей флейты:

Приходите, не стесняйтесь,

К нам на сказочный показ!

Удивляйтесь, восхищайтесь,

Вас встречает Карабас!

Сзади на возвышении, словно темная гора, восседал сам Карабас-Барабас. В широких складках его длинного плаща, прямо под рукой, так, чтобы не было видно собирающейся глазеть публике, привычно покоилась тяжелая, смазанная дегтем плеть. Его взгляд постоянно возвращался к актерам, сразу становясь колючим, и запоминая малейшую фальшивую ноту или сбившееся движение.

Привлеченные громкими звуками трубы и звонкими голосами, из подворотен и торговых лавок со всех ног сбегался народ. Дети подпрыгивали, указывая пальцами на синие волосы Мальвины и пестрый костюм Арлекина, взрослые хохотали и хлопали в ладоши.

— Как они веселятся… — едва заметно шевельнув губами, шепнула сзади одна из кукол, не сбиваясь, впрочем, с утончённых танцевальных движений.

— Они еще больше веселятся, когда Арлекин лупит меня на сцене палкой, — так же тихо, сквозь нарисованную гримом вечную печаль, отозвался Пьеро. В его голосе звучала не обида или злость, а лишь обнажение той простой истины, которую зрители предпочитали не замечать.

Мальвина стояла в самом центре, сияя белизной кожи и взмахивая пышными оборками платья. Каждая ее улыбка, каждый легкий реверанс казались толпе верхом изящества и кокетства. На ее коже не осталось ни малейшего следа кровавых рубцов, ее неподвижное лицо светилось радостью жизни, но под шелком корсета тело всё еще помнило недавний огонь, а пальцы подрагивали, словно невидимая плеть все еще касалась ее кожи.

Карабас-Барабас, глядя на то, как плотно смыкается вокруг повозки шумящая, восхищенная толпа, лишь сладко и довольно заурчал в усы. Его глазки-щелочки жадно блестели. Он уже мысленно подсчитывал, сколько увесистого серебра осядет в его кожаных кошелях после нескольких дней выступлений в этом сытом, доверчивом городе.

Пестрая толпа ревела и подавалась вперед, но среди сотен чужих, размытых лиц внимание Мальвины внезапно привлек паренек, пробившийся в самый первый ряд.

Он резко выделялся на фоне упитанных горожан. На него была накинута странная, легкая, словно скроенная из цветной бумаги курточка, а голову венчал островерхий колпак с кисточкой. Но самым необычным было его лицо: пониже задорных глаз выдавался невероятно длинный-предлинный нос, а еще ниже расплывалась заразительная улыбка. Паренек весело подмигнул Мальвине, и она невольно посмотрела на него внимательнее.

— Какой веселый, — подумала Мальвина, но одного более глубокого взгляда на его ауру, то магическое свечение, что куклы всегда видели, хватило для изумленного осознания. — Это же… аура куклы! Но почему такая грубая?! — Она невольно сравнила ее с аурами Артемона, Пьеро и своей собственной. — Она же совершенно не похожа на ауру театрального артиста, где в ней хоть капля фарфоровой изысканности?!

На Мальвину повеяло ароматом свежей стружки и смолы. Сомнений больше не оставалось. Это была грубо сработанная самодельная кукла, изготовленная не мастером-кукольником, а каким-нибудь безымянным ремесленником-самоучкой.

И всё же, вопреки кукольной природе, он смеялся не наигранно и заученно, как они на подмостках, а совершенно естественно, во весь рот, совсем как живой человек.

Но больше всего Мальвину поразило другое. Потрясло до глубины души.

От его плеч и ног не тянулись Нити. Воздух вокруг него был абсолютно чист. Не было серебристых паутинок, которые связывали бы его с чужой волей. Этот странный парнишка был свободен.

Это невероятное зрелище настолько противоречило законам их кукольного мира, что Мальвина на мгновение потеряла такт. Ее изящная ножка запнулась, звонкая песня на полуслове застряла в горле.

В то же мгновение сзади, с возвышения, донесся тяжелый, угрожающий рык Карабаса-Барабаса, и все словно почувствовали, как его рука покрепче сжала плетку.

Мальвина тут же подхватила ритм, с усилием вернув на лицо наигранную жизнерадостную улыбку. Необычный паренек в бумажной курточке еще раз задорно подмигнул ей, растворяясь в гуще народа, а повозка с актерами, гремя бубнами и флейтами, свернула за угол, направляясь к центральной площади города.

Главное здание театра уже возвышалось над площадью, но вокруг него все еще кипела работа: рабочие таскали бревна, крепили опоры и натягивали пестрый холщовый шатер. Там же бушевал Карабас-Барабас, яростно ругаясь с десятником. Хотя его знаменитая плеть на этот раз осталась в кабинете, раскатистый рев хозяина разносился до самых отдаленных уголков театральной постройки, перекрывая стук молотков.

— Три тысячи чертей, проклятые лентяи! — проорал он, выскочив на сцену, где спешно собрались все куклы. — Не успевают закончить! Сегодня вечером представления не будет! Зато завтра сыграем на одно больше! А сейчас — живо на площадь, завлекайте публику!