Летописица пепла

— Хорошо. И четвёртое. Никто не решает за меня. Ни вы, ни Совет, ни ваш брат, ни этот Ирвен. Если я захочу что-то сказать посланнику, я скажу. Захочу промолчать, промолчу. Но решать буду я.

Он долго не отвечал. В тишине слышно было, как за решёткой шуршит пепел.

— Я не могу обещать тебе Совет, — сказал он наконец. — Но я обещаю, что не стану говорить за тебя.

— Этого достаточно.

— А что предлагаешь ты?

— Я остаюсь. Не бегу, пока не узнаю достаточно. Учусь у Торна. Молчу о том, что умею, пока мы с вами не договорим. — Валар подняла на него глаза и не отвела их. — Я не вещь, Каэль. Я человек, которого сюда затащили против воли. Я могу кивнуть, а ночью уйти. А могу согласиться по-настоящему. От вас зависит, что вы хотите получить.

Он смотрел на неё так долго, что она услышала собственное сердце.

— Ты называешь меня по имени, — медленно сказал он.

— Вас это оскорбляет?

— Нет. — Тень той самой несостоявшейся улыбки снова скользнула по его лицу. — Просто так давно не называли, что я успел забыть, как это звучит.

Он наконец сел на табурет, и тот жалобно скрипнул под его весом.

— Спрашивай.

Валар выдохнула.

— Расскажите мне про Ирвена. Мира сказала только, что он стоит во главе Обители. А вы произносите его имя так, будто глотаете осколок.

Каэль посмотрел на свои ладони.

— Верховный провидец. Его дар называют Зеркальным взором: он видит в отражениях то, что скрыто расстоянием и временем, и умеет делиться этим даром с другими. Из Зеркал, которые он поставил над Разломом, Обитель следит за Пустошью. Люди любят его. Он ездит по деревням, лечит больных, кормит голодных, и никто никогда не слышал от него резкого слова. На вид ему сорок. На самом деле больше ста двадцати. — Он помолчал. — Он первым понял, что Печать треснула. Первым поднял защиту. Каждый раз вовремя, каждый раз во благо. Я иногда думаю, что так не бывает.

— И это всё, что вы имеете против него?

— Нет. В ту ночь, когда погибла Эйра, он был рядом с ней. Из свиты, что сопровождала Летописицу, живым вышел только он один. — Каэль поднял глаза. — Он рассказывал нам, как это случилось. Много раз. И каждый раз немного иначе.

В комнате стало прохладно, или Валар только показалось.

— Записка была подписана «И», — сказала она. — Почерк ровный, красивый, с наклоном влево.

Каэль замер. Лицо его не изменилось, но костяшки пальцев на колене побелели.

— Ирвен пишет с наклоном влево, — произнёс он очень тихо.

— Значит, это он.

— Значит, это его почерк. Он мог подделать руку, мог поручить переписчику. Я не знаю. — Он разжал пальцы. — Но теперь я знаю достаточно, чтобы не оставлять тебя с ним наедине. Следующий вопрос.

— Почему вы сказали, что Печать ответила мне?

— Потому что трижды за ночь она отозвалась на твою кровь. Сто лет она молчала. Она отвечает только Летописцам.

— Я не Летописица.

— Торн скажет тебе то же, что скажу я. Верить сразу не обязательно.

Она помолчала, подбирая слова.

— Вы жжёте всё, к чему прикасаетесь. Мира говорила, что отметины Зарна не сходят. Вы схватили меня за руку в галерее, и осталась красная метка. А потом она стала золотой. Объясните.

Он смотрел на свои руки долго, прежде чем ответить.

— Огонь Зарна живёт в крови. Он не оружие и не дар. Он огонь в печи, где всегда нужны и подтопка, и заслонка. В стае один дракон уравновешивает другого: огонь распределяется, никому не достаётся слишком много. — Голос его сделался совсем ровным. — Когда стая погибла, я остался один. Узор, по которому огонь делится между своими, на моей ключице погас, видишь, он чёрный, как выжженная земля. Огонь больше не слушается меня. Он выплёскивается, когда я зол, когда мне больно, когда я не ожидаю. Он жжёт всё, до чего я дотрагиваюсь. Двадцать лет я не касаюсь людей. Мира знает, Дариус знает. Они привыкли. — Он на миг замолчал. — Тебя я схватил, потому что не успел подумать. Остальное, судя по золоту, решила Печать. Не я.

Валар посмотрела на свои руки. Золотые линии на запястье тихо светились. Она никогда не думала, что можно так остро жалеть человека, которого боишься.

— Что вы скрываете? — спросила она.

Он не отвёл взгляда, и это само по себе было почти признанием.

— Многое.

— Расскажете?

— Нет. Не сегодня.

— Вы обещали говорить правду или молчать.

— Я и молчу. Это тоже ответ. — Он помедлил. — Ты спросила, есть ли цена. Цена есть. Она зависит от слова, которое ты запишешь. Пока ты не научишься читать, писать тебе нельзя. Остальное скажет Торн, когда придёт время.

Валар поняла, что большего не добьётся, и кивнула, хотя внутри всё кипело.

— Хорошо.

Он встал и протянул ей руку. Не ладонью вверх, как протягивают в дар, а ребром, как для сделки. И сразу же замер, словно спохватился. Рука его застыла в воздухе, чуть дрогнув.

— Не надо, — сказал он глухо. — Я обожгу тебя.

— Вы уже обожгли, — ответила Валар. — Один раз. И я всё ещё здесь.

— Это был несчастный случай.

— Тогда пусть теперь это будет решением. Моим.

Она встала и вложила ладонь в его ладонь.

Золотые линии на её запястье вспыхнули тихим светом. Каэль втянул воздух сквозь зубы, как человек, ожидающий удара, и зажмурился. Но удара не последовало. Его кожа была горячей, как нагретый солнцем камень, и шершавой от шрамов, и жар не обжигал, а грел, и это было так неожиданно, что Валар невольно сжала его пальцы крепче.

Он открыл глаза.

Этого лица она не забудет. С него будто сняли маску. Он смотрел на их сомкнутые руки так, как смотрят на чудо, в которое давно перестали верить, и губы его слегка приоткрылись. Тёмные линии на ключице, там, где расстёгнутый ворот открывал кожу, вспыхнули золотом, отвечая ей. Под её пальцами на его запястье билась жилка, быстро и неровно, как птица в ладони.

— Двадцать лет, — сказал он шёпотом, как будто себе. — Двадцать лет.

Валар ничего не ответила. Она поняла, что говорить не нужно. И ещё она поняла, что только что совершила что-то необратимое. Она не знала что, но знала, что назад дороги нет.

Он осторожно, будто боялся что-то разбить, разжал пальцы и отпустил её руку. Лицо его стало прежним. Только в глазах, на самом дне, ещё что-то мерцало.

В дверь не постучали, а ударили, коротко и резко. Вошла Мира, и лицо её было таким, какого Валар у неё не видела.

— Лорд. Дозор на западной дороге. Это не посланник.

— Кто?

— Сам Ирвен. С отрядом в двадцать человек. Будут у ворот к полудню.

— Он должен был приехать послезавтра, — сказал Каэль, и в голосе его не осталось ничего, кроме льда. — Кто ему сообщил?

— Не знаю. — Мира помолчала. — Дариус вернулся с границы перед рассветом.

Каэль не ответил. Только скулы его на мгновение стали острее.

Валар подошла к окну. Далеко внизу, по серой дороге вдоль Разлома, двигалась колонна всадников. Белые плащи, серебро на сбруе, знамя с эмблемой в виде зеркала. Впереди, чуть в стороне от остальных, ехал один, в светлом плаще, и даже с такого расстояния было видно, как легко и свободно он сидит в седле, как человек, которому не приходится ни перед кем оправдываться.

Она почувствовала тепло за плечом и обернулась. Каэль стоял у неё за спиной, не касаясь, просто рядом.

— Условия остаются в силе, — сказал он негромко. — Но у меня одна просьба. Не приказ. Просьба. Пока он здесь, ни слова о том, что ты умеешь читать.

— Это ваше решение или моё?

Он посмотрел на неё, и в янтарных глазах что-то дрогнуло.

— Твоё. Но я прошу.

Глава 7. Гость с севера

День третий. Полдень.

К полудню весь Зарн замер.

Во дворе выстроили стражу: две шеренги в тёмных доспехах по обе стороны от ворот. Кузнечные горны затихли, и впервые за трое суток в замке стало так тихо, что Валар услышала, как позвякивает сбруя у дальних коней. Она стояла на галерее над двором, в платье, которое принесла Лисса: тёмно-зелёная шерсть, слишком длинная юбка, тонкий кожаный шнур на талии. Мира держалась в пяти шагах, ровно столько, сколько было оговорено. Пепел сыпался на плечи и волосы, и Валар поймала себя на том, что смахивает его уже без отвращения.

Каэль ждал внизу, у подножия лестницы, спиной к ней. Прямой, как клинок, в чёрном плаще, с непокрытой головой. Дариус стоял чуть позади и правее, и по тому, как он держал плечи, было видно: он одновременно ждал этого приезда и боялся его.

Ворота разошлись.

Первой въехала белая лошадь. Белая не по сбруе и не по всадникам, а сама по себе, как первый снег, какого в этих горах не видели веками. А на ней человек.

Издалека, из окна, Валар представляла его суровым жрецом или холодным колдуном. Вблизи он оказался совсем другим. Высокий, лёгкий в движениях, в белом плаще с серебряной каймой, которая при каждом шаге коня вспыхивала крошечными огоньками, как осколки зеркала. Светлые волосы бледного золота, на висках чуть тронутые серебром. Лицо тонкое, породистое, с мягкой складкой у губ, обещавшей улыбку. Глаза серо-зелёные, как речная вода подо льдом. На груди, на длинной цепочке, поблёскивало круглое зеркальце в серебряной оправе, не больше ладони.

Он спрыгнул на землю с лёгкостью юноши и, сняв перчатку, приложил руку к сердцу.

— Каэль Зарн'Ахар, — произнёс он, и голос у него оказался такой, что хотелось слушать его вечно: низкий, мелодичный, согревающий, как глоток тёплого вина. — Лорд Пепельных гор. Мой дорогой друг. Прости, что приехал раньше, чем ты ждал. Зеркала показали мне беду, и я не смог усидеть в Обители.

— Верховный провидец, — ответил Каэль. Ни тепла, ни холода. — Дом Зарн рад гостю.

Это была формула вежливости, и он произнёс её так, что Валар поняла: он вкладывает в неё всё, что можно вложить, лишь бы остаться в пределах приличий.

Ирвен улыбнулся. Улыбка оказалась именно такой, как обещала складка у губ: тёплой, чуть печальной, с ямочкой на левой щеке.

— Какая церемония. Я привык к тебе проще. — Он перевёл взгляд на Дариуса, и лицо его осветилось. — Дариус! Как ты возмужал.

— Верховный провидец. — Дариус шагнул вперёд и коротко, почтительно склонил голову. — Мы ждали вас послезавтра.

— Ждали? — Ирвен слегка приподнял брови. — А я думал, что мои вести придут раньше меня. Впрочем, неважно.

Валар видела, как у Каэля напряглась скула. Он не посмотрел на брата. Он смотрел только на Ирвена.

Зал Пепла встретил гостя тем же холодным светом жаровен, но казался рядом с ним тесным. Ирвен шёл сквозь строй стражи, и люди расступались перед ним не так, как перед Каэлем. Не с опущенными глазами, а с жадным, почти влюблённым вниманием, как расступаются перед тем, кто принёс хлеб в голодный год. Старейшины Совета Огня поднялись с мест. Горвен, самый упрямый и суровый из них, склонился чуть не до пояса.

— Верховный провидец, мы благодарим Обитель за заботу о наших границах.

— Не благодарите, Горвен. Я лишь исполняю долг.

Он обводил зал взглядом, и взгляд его, мягкий и внимательный, останавливался на каждом лице. Он помнил имена. Помнил, у кого болит плечо. Спросил Рекка о внуке, которого видел в прошлом году, и старик расцвёл. Валар наблюдала за этим и чувствовала, как что-то неприятно сжимается внутри: она ловила себя на том, что ей хочется ему верить.

Потом он увидел её.

— А вот и наша гостья, — сказал он, и в голосе его не было ни удивления, ни расчёта. Только мягкость. — Позвольте мне.

Он пошёл к ней через весь зал, и Мира в пяти шагах напряглась, как пружина. Каэль шагнул наперерез, но Ирвен уже остановился перед Валар на расстоянии вежливого поклона. В нескольких вершках от неё поблёскивало зеркальце на цепочке.

— Прошу простить за приём, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Я Ирвен. Мне говорили, что с вами обошлись сурово. Лорд Каэль надёжный защитник, но не слишком умелый хозяин.

Золотые линии на её запястье вдруг обожгло холодом. Не жаром, как от Каэля, а именно холодом, мерзлотой, будто к коже приложили лёд. Валар невольно посмотрела на зеркальце у него на груди.

В гладкой серебряной глубине не отразилось её лица. Там, где должно было быть отражение, медленно проворачивалась золотая спираль, а за ней, очень глубоко, едва заметно, что-то шевельнулось, как рука за мутным стеклом.

Она моргнула. Зеркало было ясным и пустым, и в нём отражался потолок.

— Вы бледны, — мягко сказал Ирвен. — Простите, я вас напугал.

— Нет, — выговорила Валар. — Просто устала.

— Конечно. Вы пережили потрясение, которого не выдержит не каждый. — Он слегка улыбнулся. — Вы понимаете наш язык. Это редкость для тех, кто приходит из-за Врат.

Она ощутила на себе взгляд Каэля и ответила, тщательно подбирая слова:

— Я понимаю вас. И не знаю почему.

— Дар слуха. Так бывает при переходе. Он быстро проходит, не тревожьтесь. — Голос его был таким ласковым, что Валар вдруг ясно поняла: он лжёт. Не потому, что ошибся, а потому, что хочет, чтобы она поверила. — Я приехал, чтобы помочь. В Обители вам будет безопасно. Зеркала защитят вас от тех, кто охотится на таких, как вы.

— На таких, как я, — повторила Валар. — А кто я?

— Гостья, — ответил он с той же улыбкой. — Так я предпочитаю думать.

— Три дня, — сказал Каэль.

Он уже стоял рядом, и голос его прорезал зал, как клинок воздух. Ирвен повернулся к нему без тени раздражения.

— Совет дал мне три дня, прежде чем уведомлять Обитель. Срок истекает на рассвете. Она остаётся в Зарне, пока он не вышел.

— Разумеется, — сказал Ирвен. — Закон гостеприимства священен. Я подожду. Погощу у вас, если позволишь.

Каэль не ответил. Пауза затянулась. Старейшины переглядывались, и в этом молчании Валар прочла: Ирвен только что выиграл. Он отдал то, чего у него не оспаривали, и этим сделал Каэля виноватым в упрямстве.

Мимо них прошла девушка с кувшином вина. Лисса, в серой тунике прислуги, с опущенными глазами. Она протянула Ирвену кубок, и он принял его. Взгляд его скользнул по ней, почти не задержавшись.

— Благодарю, дитя.

Это длилось полсекунды. Но Валар видела, как дрогнул кубок в руке Лиссы, как побелели её пальцы, как быстро и испуганно она отступила. А Ирвен смотрел на девушку сквозь неё. Так не смотрят на незнакомых: незнакомых разглядывают.

Когда зал стал расходиться и стража потянулась к дверям, Ирвен оказался рядом с Валар ещё раз. Он остановился, будто бы поправляя перчатку, и сказал совсем тихо, так, чтобы слышала только она:

— Благодарю, что пришли, Валар.

Ни улыбки. Ни тепла. Только эти слова, произнесённые ровным, красивым голосом.

Валар застыла. Те же слова. Те же самые, что вспыхнули на титульном листе книги в последнем свете гаснущей лампы. Строка, которую она не показала никому. О которой не рассказала даже Торну.

Ирвен ушёл, не оглянувшись. А за её плечом, в нескольких шагах, Мира сжала рукоять меча так, что скрипнула кожа.

Глава 8. Первое слово

День третий. Вечер и ночь.

В тот вечер в Зале Пепла накрыли длинные столы. Жаровни горели ярче обычного, на железных блюдах дымилось тёмное мясо, в мисках лежала крупная серая соль, а вино в тяжёлых кубках пахло дымом и мёдом. Старейшины сидели справа от возвышения, с каменными лицами, и даже они сегодня говорили вполголоса, как при больном.

Ирвена посадили по правую руку от Каэля. Валар отвели место в конце стола, рядом с Мирой, и она сидела, выпрямив спину, и делала вид, что ест. Напротив сидел Дариус. Он смотрел на Ирвена так, как смотрят на того, кто первым за много лет заговорил с тобой по-доброму: с благодарностью, которую стыдно показывать и невозможно скрыть. Лисса ходила между столами с кувшином, и пальцы её, обхватившие горло сосуда, слегка дрожали.

— Расскажите нам, верховный провидец, — сказал Горвен, когда мясо убрали, а вино разлили по второму кругу. — О той ночи. Вы были рядом с Летописицей. Молодые у нас растут и ничего не знают.