Летописица пепла

Спать Валар так и не смогла. Всю ночь она просидела на узкой койке, обхватив колени, и повторяла себе простые вещи: она жива; порезан один палец, а не два; в мастерской осталась включённая лампа, и если никто не выдернет шнур, сгорит проводка. Мысль о проводке оказалась самой невыносимой. Заказ. Аренда. Ана, которая утром найдёт на столе красную каплю. Сколько дней пройдёт, прежде чем кто-нибудь хватится? Захочет ли хватиться вообще?

Она заплакала тихо, уткнувшись в мех, без всхлипов. Потом вытерла лицо рукавом, потому что больше было нечем, и встала. Горе ничего не чинило. А чинить она умела только одним способом: сначала выяснить, что сломано.

Комната была тесной и круглой, вырубленной в толще башни. Стены из тёмного камня, потолок со следами копоти, железная решётка на единственном окне. Запястье ныло. Валар поднесла его к свету: след от пальцев Каэля потемнел до цвета спелой сливы, а по краям проступили тонкие золотистые линии, похожие на трещинки в глазури. Она потёрла кожу ладонью. Линии не исчезли.

Она подошла к окну.

Под башней разверзлась бездна. Скала обрывалась на сотни метров, и там, на дне долины, лежал Разлом: огромная рана в земле шириной с реку, тянувшаяся до самого горизонта. Из неё сочился красноватый свет, густой, как тлеющая лава. Вдоль кромки, словно ржавчина на железе, расползалась чёрная кайма мёртвой земли. Пепельная пустошь. Она подступала к склонам, и там, где касалась живого, жизнь гасла.

Валар смотрела долго. Потом услышала скрип засова.

В дверь боком протиснулась девушка из галереи, держа в руках кувшин и стопку одежды. Вблизи Лисса оказалась совсем юной: худенькая, с острым лицом и тёмными глазами, слишком взрослыми для её лет. На шее у неё висел мешочек с сухими травами, а пальцы были в мелких царапинах и пятнах чернил.

— Я принесла воду, госпожа. И платье. Лорд велел, чтобы вы не мёрзли.

— Он так сказал?

— Ну… — Лисса опустила глаза. — Мира сказала, что он так сказал. Я у замковой травницы в учении, помогаю и в лазарете, и на кухне, и где скажут.

Она поставила кувшин и вдруг выпалила, понизив голос:

— Я видела надпись. Как она загорелась. Я никому не скажу, правда. Я просто никогда такого не видела.

— Давай договоримся, — сухо ответила Валар. — Ты ничего не видела, а я ничего не читала.

Лисса закивала быстро-быстро. И Валар поймала себя на том, что слишком легко ей поверила. Слова ничего не стоят, Лука научил её этому дорого. Она вспомнила, как в галерее девушка уронила лампу, но не отвела глаз ни на секунду, жадно ловя каждый знак.

Когда Лисса ушла, в комнате остался запах трав. А вскоре снова лязгнул засов, и вошла Мира.

При свете дня Валар разглядела её лучше. Высокая, почти вровень с Каэлем, она двигалась беззвучно, как двигаются те, кто привык ходить по крышам и по чужим коридорам. Лет тридцати, смуглая, с резкими красивыми чертами лица и тяжёлыми медно-рыжими косами, обёрнутыми вокруг головы, как корона. Глаза зелёно-золотые, с вертикальным зрачком, смотрели без враждебности, но и без малейшей мягкости. В вырезе кожаной куртки, там, где шея уходила под воротник, мерцали мелкие бронзовые чешуйки. Предплечья пересекали шрамы, старые и новые вперемешку. На поясе висел меч с зазубриной у основания клинка.

Она поставила на стол поднос с хлебом, мясом и водой.

— Ешь. Не отравлено. Если бы лорд хотел тебя убить, ты бы не проснулась.

— Утешительно, — хрипло ответила Валар.

— Он велел тебя накормить и ничего не рассказывать. — Мира села на табурет, положив руку на рукоять меча, и впервые посмотрела на Валар долго, оценивающе, так смотрят на оружие, прежде чем решить, чьё оно. — Я расскажу то, что в Зарне знает каждый ребёнок. Остальное зависит от тебя. Мне нужно понять, что ты такое.

Хлеб был тёмный, плотный и пах дымом. Валар отломила кусок и вдруг поняла, что не ела, кажется, сутки.

— Что это? — спросила она, кивнув на окно. — Трещина.

— Разлом.

Мира произнесла это слово так, как произносят имя покойника.

— Раньше между драконами и людьми стоял Договор, — сказала она, глядя не на Валар, а куда-то в стену. — Давным-давно они скрепили землю Словом-печатью. Слова, записанные кровью Летописца, становятся законом мира. Пока Печать держалась, мир стоял. Хранила её одна Летописица. Сто лет назад она погибла, и дар умер вместе с ней. Печать треснула. Из Разлома пошла Пустошь. Она ест землю, воду, живое. Всё, чего касается. Мы держим границу. Пока.

— Мы?

— Лорд и его стая. — Пауза. — Что от неё осталось. Каэль правит Пепельными горами тридцать лет, с тех пор как погиб его отец. Двадцать лет назад на границе стояли сорок драконов. Вернулся один Каэль. Мой муж ушёл тогда вместе с ними. С тех пор из Разлома лезут пепельники: твари из пепла и углей. Они пьют тепло, и кого коснутся, тот сереет.

Валар отложила хлеб.

— Мне жаль.

— Жалеть незачем. Дариус в тот день тоже был там. Ему досталось, его вынесли с поля раньше остальных. С тех пор он твёрдо уверен, что брат мог спасти стаю, если бы послушал его совета. — Мира криво усмехнулась. — Они оба правы, и поэтому не разговаривают.

— А те, в сером? Совет?

— Старейшины родов. Они держат стаю, пока лорд держит границу, и они же требуют отчитываться перед Обителью. — Мира снова посмотрела на окно. — Обитель — это орден провидцев на севере, в Серебряных скалах. Они ставят Зеркала над Разломом, видят, что ползёт из пустоши, и закрывают проходы. Их глава, Ирвен, первым понял, что Печать треснула, и первым поднял защиту. Люди его почти боготворят. Без него нас бы давно смело. Поэтому лорд склоняет перед ним голову, хотя и не любит его.

Валар вспомнила записку, почерк с наклоном влево, и молча сжала пальцы.

— Каэль Зарн'Ахар, — медленно повторила она. — Зарн, как замок?

— Замок назван по роду. Род Зарн правит этими горами с тех пор, как Печать впервые легла на землю. Огонь его не прощает: от прикосновения лорда остаются ожоги, которые не сходят никогда. Раньше, пока была стая, он умел держать этот огонь в узде. Теперь не умеет. Потому он и носит перчатки, и никому не позволяет к себе прикасаться. Я видела, как он взял тебя за запястье в галерее. — Мира кивнула на её руку. — Покажи.

Валар протянула запястье. Мира взяла его осторожно, повернула к свету, и Валар увидела, как зрачки драконицы расширились.

— Это не ожог. Ожог чёрный, рваный, с краями, как у порванной бумаги. А у тебя золотая вязь. Огонь Зарн так не пишет. — Она отпустила руку. — Я видела такое только на старых фресках. Так выглядит знак записи, оставленный тому, кого признаёт Слово.

— Что это значит?

— Не знаю. — Мира достала из-за пазухи кусок пожелтевшего пергамента и бросила на стол. — Прочти. Тихо.

Знаки на нём были те же: острые и текучие. Валар пробежала глазами и прошептала:

— «Железо из северных штолен. Двенадцать возов. Расчёт после первого снега». Это договор о поставках.

Мира побледнела так, что веснушки на её носу проступили, как брызги грязи.

— Этот письменный закон не использовали сто лет, — сказала она очень тихо. — Читать его могла только Летописица.

— Я не Летописица. Я реставратор.

— Знаю. Поэтому ты мне и интересна. — Мира убрала пергамент. — Слушай. Ты слышала, как лорд оборвал тебя на слове «И». Я двадцать лет рядом и ни разу не видела, чтобы он затыкал свидетеля при Совете. Он что-то скрывает. Пока я не знаю что, я не стану докладывать ему о каждом твоём слове. Но и помогать вслепую не стану. Ты рассказываешь мне всё, что вспомнишь о книге и о записке, а я рассказываю то, что знаю о нём. Это не доброта. Это сделка.

— А если я откажусь?

— Тогда через три дня тебя заберёт Обитель, и ты узнаешь, что делают с теми, кого нельзя объяснить.

Валар помолчала. Ей не нравилось ничего из этого. Но выбор у неё был небогатый.

— Как мне вернуться домой?

— Врата открываются в одну сторону. Для обратной дороги нужна та книга, а она у лорда. Больше я ничего не скажу, пока ты не скажешь мне.

Она ушла. Засов лязгнул.

Валар осталась у окна. Далеко внизу, у края Разлома, шевельнулась тень. Что-то длинное, гибкое выползло из багрового тумана, замерло, будто принюхиваясь, и двинулось вверх по склону. За ним ещё одно. И ещё.

Над ней, на зубчатой стене, мелькнул силуэт. Каэль стоял на краю парапета, без плаща, и ветер трепал его волосы. Он смотрел вниз, на ползущие по склону тени, и в этой неподвижности было что-то такое, от чего у Валар сжалось в груди. Потом он поднял голову и посмотрел прямо в её окно, через всю пропасть, так, словно знал, что она стоит именно там.

На одно мгновение, длиннее удара сердца, они смотрели друг на друга.

Потом он отвернулся первым.

Валар прижалась лбом к холодной решётке. Три дня. Затем приедет посланник, и тот, чей почерк наклонён влево, увидит то, о чём так тщательно молчит лорд. Валар не любила, когда за неё решали. Особенно люди, которых она не знала.

Вечером Лисса принесла ужин. Ставя поднос, она тихо уронила на табурет свёрток из тряпицы.

— Ключ от нижнего хода, — прошептала она. — Лестница за кухней ведёт к северному архиву. Там живёт старый Торн, слепой писец. Он служил при последней Летописице и помнит древнее письмо. Если кто и объяснит вам, что вы читаете, то только он. Стража меняется в полночь.

— Торн? — Валар нахмурилась. — Я никогда о нём не слышала. Почему ты решила, что мне нужны объяснения?

— Потому что вы прочли надпись, а лорд велел молчать. Я бы на вашем месте тоже хотела понять. — Лисса торопливо отвела глаза. — Торна в замке почти никто не видит. Лорд никого к нему не пускает. Но он единственный, кто может вам что-то объяснить. Вы одна можете починить Печать. Если вы не попробуете, мы все умрём.

— Откуда простая ученица травницы знает, кого лорд не пускает и куда?

— Я на кухне, госпожа. Там все всё знают.

Она ушла. Валар развернула тряпицу. Ключ был старым, чёрным, с витой бородкой. Она поднесла его к носу, как делала это с любой вещью, чтобы понять её возраст, и замерла.

Ключ пах свежим маслом.

Украденные ключи не пахнут свежим маслом. Этот не украли. Этот приготовили.

Валар посмотрела на дверь, потом на окно, за которым ползли по склону тени, и сжала ключ в ладони.

Глава 5. Нижний ход

День второй. Ночь.

Ночь тянулась медленно, как остывающая смола. Валар сидела на койке, не зажигая свечи, и слушала замок. Замок, казалось, слушал её.

Ключ лежал у неё на ладони. Старый, чёрный, с витой бородкой, он был подозрительно чист: ни ржавчины, ни пыли, ни зелёного налёта, какой оставляют годы в сырой кладовой. Кто-то брал его в руки часто. Кто-то смазывал, протирал, берёг, как берегут вещь, которой собираются пользоваться.

«Если бы его выкрали у кастеляна, он пах бы чужим потом и кожей, — рассуждала Валар. — А он пахнет только маслом. Значит, Лисса получила его не случайно. Значит, ей нужно, чтобы я пошла туда, куда она показала».

Вещи не лгут, лгут те, кто ими пользуется. Этому её научили десять лет реставрации, и это было единственное правило, в котором она сейчас не сомневалась.

Идти было опасно. Не идти было ещё опаснее. Через день, самое большее через два, в замок приедет человек, чей почерк наклонён влево, и увидит то, о чём так упорно молчит лорд. А она по-прежнему не знала ни кто она такая здесь, ни как вернуться домой. Если ей суждено попасть в чужую ловушку, она хотела хотя бы выбрать, где захлопнется дверца.

Когда в башне стихли шаги стражи, она подошла к двери. Дверь была глухая, окованная железом, запертая снаружи на тяжёлый засов, и ключ к ней не подходил. Валар почувствовала, как внутри холодеет, и подумала, что Лисса попросту обманула её. Но потом вспомнила, как днём девушка подкладывала уголь в жаровню и зачем-то слишком долго стояла у стены, глядя на копоть.

Валар отодвинула жаровню, обжегшись о раскалённый бок, и на уровне колен, под слоем сажи, нащупала железную дверцу ростом с ребёнка. Замок в ней был старый, но замочная скважина блестела от свежего масла.

Ключ повернулся почти беззвучно.

За дверцей начиналась лестница, вырубленная в самой толще стены: узкая, крутая, с выщербленными ступенями. Слуги носили по ней уголь и воду, чтобы не попадаться на глаза господам. Валар зажгла огарок от углей и, пригнувшись, шагнула в темноту.

Спускалась она долго. Камень вокруг был тёплым от кузнечных горнов, и сквозь него доносились приглушённые голоса, лязг молотов и запах горячего железа. На одном из поворотов открылась щель, и в неё хлынули запахи хлеба и лука: кухня. Валар прижалась к стене и застыла. Совсем рядом смеялись женщины, звякали ложки, кто-то напевал, и её вдруг пронзила острая, нелепая тоска по самой обычной жизни, где можно просто зайти на кухню и попросить чаю.

Потом ступени кончились, и узкий коридор вывел её к высокой двери из чёрного дуба. На створках была вырезана спираль, та самая, что и на обложке книги. Замочной скважины не было.

Она поколебалась. Потом протянула руку и коснулась знака ладонью.

Золотые линии на запястье потеплели и тихо запели, как струны под пальцами. Где-то внутри двери тяжело, нехотя повернулся невидимый засов, и створки разошлись сами.

В лицо ей пахнуло запахом, который она узнала бы с закрытыми глазами: старая бумага, воск, клей, кожа, пыль. Запах дома. Валар вдруг поняла, что колени у неё дрожат не от страха, а от чего-то совсем другого.

Огромный зал уходил во тьму, и своды его терялись в вышине. Стеллажи тянулись до потолка, и на них, ряд за рядом, лежали свитки в кожаных футлярах, глиняные таблички, пластины из тёмного металла, книги в переплётах цвета засохшей крови. Часть полок обрушилась, и на полу белели россыпи листов, как опавшая листва. Далеко, в глубине, на столе горела лампа и бросала на сводчатый потолок дрожащее пятно света.

Валар провела пальцем по ближайшему корешку. Кожа осыпалась под её прикосновением, как рыхлая земля. «Сырость, — подумала она машинально. — Нужен воск, нужна вытяжка, нужен хотя бы сквозняк». Руки уже знали, что делать. Впервые за двое суток она вдохнула полной грудью.

— Закрой дверь, девочка. Сквозит.

Голос раздался из-за стеллажей: сухой, надтреснутый, но с неожиданной теплотой, как у человека, который давно привык разговаривать с книгами и потому не боится тишины. Валар вздрогнула и обернулась.

Из полумрака вышел старик. Совсем маленький, сгорбленный, с белыми волосами, лёгкими, как пух чертополоха, и лицом, сморщенным, как печёное яблоко. Серая мантия, штопаная-перештопаная, висела на нём как на вешалке. Пальцы у него были длинные, чуткие и испачканы чернилами до запястий так основательно, что, казалось, отмыть их невозможно. Глаза затянула молочная пелена, и смотрели они чуть выше её плеча.

— Вы Торн? — спросила она тихо.

— А ты ждала кого-то другого? — Он повернул к ней лицо, и по складкам у губ пробежало что-то похожее на улыбку. — Подойди, не бойся. Я стар и слеп, мне нечего терять. Тебе есть что, но об этом после. Ты пришла по нижнему ходу, значит, ключ принесла Лисса. Она носит мне воду и новости. Хорошая девочка, всегда знает, что где лежит. Дай мне левую руку. Ту, что горит.

Валар помедлила. Потом протянула запястье. Старик взял его обеими руками, и пальцы его, лёгкие, как паутина, пробежали по золотым линиям, едва касаясь, будто читали строки.

— Вязь, — прошептал он. — Живая. Тёплая. Признал. Значит, я не ошибся тогда, и Печать не ошиблась сегодня. — Он поднял голову. — Как тебя зовут?

— Валар. Валар Весич.

— Откуда ты?

— Из Белграда. Это очень далеко отсюда.

— Далеко, — повторил Торн. — Дальше, чем кажется. Расскажи мне про книгу, девочка. Всё, что помнишь. Как пахла, как лежала, что было под кожей.

Она рассказала. О курьере без лица, о записке с подписью «И», о запахе гари, о спирали на обложке, о тексте, спрятанном под кожей переплёта, и о капле крови, которая упала на страницу. Старик слушал, не перебивая, склонив голову набок, и по мере её рассказа лицо его менялось: сначала разгладилось, потом помрачнело, потом снова стало покойным и очень, очень старым.

— Спираль, — сказал он наконец. — Это книга Эйры. Хроника последней Летописицы. Сорок лет я был её писцом и записывал за ней слова, когда рука её уставала. В ночь, когда Печать треснула, Эйра погибла, и книга исчезла вместе с ней. Я думал, её сожгли. — Он помолчал. — И ещё в ту ночь исчезла её маленькая дочь. Ей было несколько месяцев. Тела не нашли. Я всегда надеялся, что Эйра успела спрятать её там, где никто не додумается искать. За Вратами, в чужом мире, среди людей, которые ничего не знают о Слове.

Он повернул к ней незрячее лицо.

— Книга не откроется чужому. Она не может пройти из мира в мир без крови хозяина. Она нашла тебя потому, что в твоих жилах течёт кровь Эйры, девочка. Я думаю, ты её правнучка.

— Нет, — сказала Валар. — Вы ошибаетесь. Моя бабушка из Валева, и у неё…

Она замолчала. Слова застряли в горле, потому что она вдруг вспомнила то, о чём не думала годами. Бабушка никогда не знала своих родителей. Её нашли младенцем у дверей церкви в двадцать пятом году, в плетёной корзине, закутанной в кусок льняной ткани. Ни записки, ни имени. Эту ткань бабушка берегла всю жизнь: выцветшую, пожелтевшую, с вышитой по краю спиралью, которую никто в семье так и не смог объяснить. Рядом со спиралью тянулось одно-единственное слово незнакомыми буквами. Бабушка решила, что это женское имя, и когда родилась внучка, назвала её так. «От матери, которой я не знала», говорила бабушка и клала её обратно в сундучок, на самое дно.

Сундучок, спираль, корзина. Валар опустилась на ближайший табурет, потому что ноги больше не держали.

— Мою бабушку нашли в двадцать пятом году, — выговорила она наконец. — Младенцем. У неё осталась пелёнка со спиралью.

Старик не удивился. Он только протянул руку и очень бережно, как слепые гладят лица родных, коснулся её щеки.

— Значит, она выжила, — сказал он, и в голосе его дрогнуло что-то давно отстоявшееся. — Девочка Эйры выжила.

Валар сидела не двигаясь. Всё, что случилось с ней за двое суток, вдруг сложилось в рисунок, и рисунок этот пугал больше, чем любой Разлом.

— Как мне вернуться домой? — спросила она, и голос прозвучал глухо.

— Дорога есть. Но чтобы её открыть, нужно записать слово, а слово стоит цены. — Торн покачал головой. — Не спрашивай какой. Не сегодня. Сначала ты научишься читать то, что видишь, не сжигая себя. А пока запомни одно. Тебя захотят все: лорд, Совет, Обитель. Каждый скажет, что хочет тебя защитить. Решай, девочка, чья ты. Лучше всего — своя.

Дверь за её спиной ударила о каменную стену с такой силой, что с полок посыпалась пыль.

Каэль стоял на пороге. Без плаща, в расстёгнутой рубахе, с растрёпанными волосами, и глаза его горели янтарём, а зрачки сузились до тонких нитей. Перчатка на левой руке дымилась. Лист пергамента на ближайшей полке свернулся, почернел по краю и тихо затрещал.

— Каэль, — ровно сказал Торн, не оборачиваясь. — Пергамент.

Каэль остановился. Выдохнул медленно, сквозь сжатые зубы, и дымок над перчаткой растаял. Но взгляд его, обращённый к Валар, не смягчился.

— Дверь архива не открывалась сто лет, — сказал он. — А сегодня в полночь она открылась сама. Ты понимаешь, что это значит для тех, кто умеет чувствовать такие вещи?

— Вы запретили мне читать вслух на стенах, — ответила Валар. Голос её дрогнул, но она поднялась и выпрямилась. — Я не читала. Я шла.

— Ты вышла из запертой комнаты. Кто открыл тебе?

Она промолчала. Вспомнила маслянистый блеск ключа и тёмные внимательные глаза Лиссы и поняла, что не знает, кому из них двоих доверяет меньше.

— Кто дал тебе ключ?

— Не скажу.

Он шагнул к ней. Три шага, и вот он уже вплотную, и жар от него ударил, как из открытой печи. Валар не отступила, хотя всё внутри кричало: беги.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал Каэль тихо. — Я могу запереть тебя так, что ни одна дверь…

— Можете, — перебила она. — Вы можете всё. Вы привезли меня сюда, ничего не объяснили, заперли, при всех назвали шпионкой, а теперь сердитесь, что я пошла искать ответы. Вы такой же, как все, кто решает за других.

— Если бы я решал за тебя, ты была бы сейчас в руках Обители.

— А с вами я где?

— Жива.

— Это очень низкая планка, Каэль.

Он стоял так близко, что она различала тёмные крапинки в янтаре его глаз и шрам, оттягивающий уголок рта. Дыхание у него было горячим. Оба замерли, и в наступившей тишине между ними прошло что-то нежеланное и опасное, и оба сделали вид, что ничего не было.

Каэль первым отвёл взгляд. Он повернулся к старику.

— Ты ничего ей не рассказал?

— Рассказал то, чего ты боялся, — ответил Торн. — Не всё.

Каэль на миг закрыл глаза, как человек, которому вдруг стало очень тяжело дышать.

— Идём, — сказал он Валар.

Обратно они шли молча, по главной лестнице, под размеренный звук его шагов. У двери башни он остановился и протянул руку.

— Ключ.

Валар положила ключ ему на ладонь. Каэль поднёс его к лицу, вдохнул, и что-то мелькнуло в его глазах: узнавание, быстрое и тотчас же прикрытое.

— Лазаретное масло, — произнёс он ровно.

Больше он ничего не сказал. Спрятал ключ за пояс.

— Завтра на рассвете я приду. Отвечу на твои вопросы. На те, на которые смогу.

Дверь закрылась. Лязгнул засов.

Валар прислонилась к стене и медленно съехала на пол. Лазаретное масло. Утром, ещё в начале дня, Лисса сама сказала ей, что помогает в лазарете, и пальцы её были в пятнах чернил и в мелких царапинах. Каэль узнал запах и сразу понял, кто дал ей ключ. И промолчал.

Почему?

Глава 6. Условия

День третий. Рассвет.

Он пришёл на рассвете, как обещал. Серый свет только начал разбавлять мрак за решёткой, и Валар, так и не сомкнувшая глаз, услышала его шаги задолго до того, как лязгнул засов. Шаги замерли у двери. Потом раздался короткий кожаный шорох: он снимал перчатки.

Каэль вошёл один, без плаща, с непокрытыми руками. В них он нёс свёрток, обёрнутый тёмной тканью, и осторожно положил его на стол.

При том, что в этом мире сходило за дневной свет, он выглядел плохо. Тени под глазами, лицо серое, как у человека, которому давно не спится, и только янтарь в зрачках горел прежним ровным огнём. А руки… Валар впервые увидела их по-настоящему: ожоги от кончиков пальцев до самых запястий, глянцевые, стянутые, перекрещённые белыми шрамами, будто кто-то много лет подряд пытался стереть с этих рук всё, что ими когда-либо было сделано. Он не прятал их. Он показывал.

Она поняла, что это сделано нарочно.

— Я обещал ответы, — сказал он. — Спрашивай.

— Нет, — сказала Валар.

Он приподнял бровь.

— Сначала условия.

Она готовилась к этому всю ночь, едва вернувшись из архива. Когда клиент требует невозможного, ему не отказывают сразу и не соглашаются сразу. Ему называют условия. Валар сидела на краю койки, выпрямив спину, и только пальцы, сцепленные на коленях, выдавали, чего ей это стоило.

— Первое. Вы отвечаете на мои вопросы полностью. А если не можете ответить, говорите прямо: «не отвечу». Но не лжёте.

— Согласен.

— Второе. Я хожу по замку без стражи. Мира может идти рядом, но не за моей спиной.

— Мира будет в десяти шагах.

— В пяти.

Что-то дрогнуло у него в углу рта.

— Хорошо, в пяти.

— Третье. Книга. Я реставратор, Каэль, и я не позволю держать вещь пятисотлетнего возраста в сундуке, пока она рассыпается. Мне нужен доступ к ней.

Он помолчал. Взгляд его скользнул к свёртку на столе и вернулся к ней, тяжёлый и усталый.

— Книга останется у меня. Работать с ней ты будешь в моём присутствии. Так я хотя бы буду знать, что она делает с тобой, а ты с ней.

Она хотела возразить, но уловила в его голосе то, чего не ожидала: не угрозу, а осторожность человека, который слишком хорошо знает цену ошибки. Большего ей не выторговать.