Соль и кровь. Книга 1. Вдовья доля

Слева, в темноте, шла первая шлюпка. Её не было видно совсем. Исса только знала, что она там.

Корма «Усердия» поднялась над ними — высокая, пузатая, с резным коронным якорем под окнами капитанской каюты, с двумя огромными фонарями, которые вблизи гудели от жара. Свет падал на воду жёлтыми кругами. Исса провела шлюпку по краю круга, по самой его кромке, где жёлтое переходило в чёрное, — и ввела под корму, в тень, к самому рулю. Новому рулю. Перо было светлое, свежее, ещё не обросшее. Исса положила на него ладонь. Дерево было гладкое и пахло смолой. Хорошая работа, подумала она. Жалко.

Гребцы подняли вёсла. Шлюпка встала, покачиваясь. Сверху, с палубы, доносились голоса — негромкие, сонные. Кто-то смеялся. Кто-то рассказывал, что у него в Высокой Марке жена, и что жена у него, ребята, такая, что когда он возвращается, она первым делом считает его пальцы, все ли на месте, а уж потом целует. Смеялись снова.

Исса подняла руку. Тибо на носу развернулся, в руке у него был крюк. Он раскачал его — раз, два — и бросил вверх, в темноту, мимо круга света. Крюк лёг на поручень с тихим стуком, как будто кто-то поставил на стол кружку.

Голоса наверху не смолкли.

Исса подождала. Сосчитала до двадцати. Где-то на другом конце корабля, у носа, Гардт тоже считал до двадцати — они договорились. На двадцати она полезла вверх.

* * *

Потом Исса никогда не могла вспомнить этот бой по порядку. Так всегда бывало с ночными боями. Днём всё видно, всё связано: вот этот ударил, вот тот упал, вот ты шагнула вперёд. Ночью бой распадался на куски, как разбитое зеркало, и в каждом куске отражалось что-то своё, и куски потом не складывались.

Кусок первый: она переваливается через поручень, и прямо перед ней — человек в коронной куртке, тот самый, с женой. Он смотрит на неё. У него открыт рот. Он не успел испугаться, он просто удивлён, как удивляются, когда в дверь входит незнакомая собака. Исса бьёт его эфесом в висок. Он садится на палубу и так и сидит, с открытым ртом.

Кусок второй: крик с носа. Гардт. Он не кричит слова, он просто ревёт, низко, страшно, как бык, — и этот рёв прокатывается по всему кораблю, и на мгновение все, кто есть на палубе, — коронные, пираты, все — замирают и поворачиваются на звук. Исса знает, зачем он это делает. Он делает это, чтобы все смотрели на него, а не на корму.

Кусок третий: щелчок над головой. Сухой, короткий, знакомый — так щёлкает арбалетная тетива. Что-то проносится мимо её уха с шорохом, будто мимо пролетела большая ночная бабочка, и втыкается в палубу у ног. Исса поднимает голову. На марсе, под фонарём — трое. Нет, четверо. Один перезаряжает, упирая арбалет в край площадки, двое целятся. Целятся в неё.

И тут же — второй щелчок, но другой. Мокрый. Как будто ножом ткнули в арбуз. Один из целящихся медленно, очень медленно наклоняется вперёд, через край марса, и падает. Летит вниз. Мимо фонаря. Исса видит в свете его лицо — молодое, бородатое, с рукоятью ножа под ключицей.

Она не видит Тибо. Никто не видит Тибо. Но второй стрелок вдруг роняет арбалет и хватается за плечо, а третий пригибается и прячется за краем площадки, и из-за края больше никто не высовывается.

Кусок четвёртый: она уже бежит. Палуба под ногами скользкая — кто-то разлил воду, а может, не воду. Навстречу из люка лезут люди. Морская пехота. Их видно сразу: красные куртки, короткие тяжёлые палаши, круглые шлемы, на которых играет свет фонарей. Их много. Больше, чем она думала. Гардт говорил — десяток. Она насчитала восемь, а они всё лезли.

Первый пехотинец — высокий, с усами, — встречает её палашом, широким рубящим ударом сверху, каким рубят дрова. Исса не принимает удар — от такого удара её сабля просто сломалась бы, отцовская сабля, — она уходит в сторону, вбок, вниз, и палаш со свистом проходит мимо и втыкается в планширь. Пехотинец дёргает его. Палаш застрял. Исса бьёт его саблей плашмя по пальцам на рукояти. Он кричит и отпускает.

Второй. Этот умнее, этот не рубит — колет. Колет хорошо, быстро, коротко, и Исса отступает на шаг, на два, отбивая, — сабля звенит о палаш, звенит, звенит, — и чувствует, как за спиной у неё кончается палуба и начинается фальшборт. Отступать некуда. Пехотинец это тоже чувствует, она видит это по его лицу, — у него за мгновение до удара становится спокойное, довольное лицо, лицо человека, который знает, чем кончится. Он колет — в живот, снизу вверх, — и Исса делает то, чего он не ждёт: не отбивает, а падает. Просто падает на палубу, на спину, и палаш проходит над ней, и втыкается в фальшборт, а Исса бьёт его ногой под колено, снизу, изо всей силы. Колено хрустит. Он падает на неё. Она откатывается. Встаёт.

Отец учил её фехтовать. Гардт учил её драться. Это были две разные науки, и в ночном бою на мокрой палубе вторая была полезнее.

Кусок пятый: кто-то из своих — Ланс, рыжий, с серьгой — лежит у мачты и держится за бок. Между пальцами течёт чёрное. Над ним стоит пехотинец и заносит палаш, и Исса не успевает, она в шести шагах, она видит, что не успевает, — и пехотинец вдруг выгибается назад и падает, с ножом в спине. Тибо. Где-то. Откуда-то.

Исса подбегает к Лансу.

— Живой?

— Живой, — говорит Ланс сквозь зубы. — Капитан, он мне куртку новую порвал. Я её только в Гавани…

— Лежи.

Злость. Вот теперь — злость. Горячая, быстрая, от живота к горлу, к глазам. Ланс был с ней шесть лет. У Ланса в Гавани была женщина, которая шила ему эти куртки, и каждый раз, когда он рвал куртку, женщина плакала и шила новую. Исса поднимается, и у неё в глазах становится красно, и она идёт на корму, где у трапа на ют стоят ещё трое пехотинцев и офицер в синем, с саблей.

Она не помнит, как дошла. Помнит только, что первый пехотинец отлетел в сторону, держась за лицо, а второй вдруг оказался на палубе, и она стояла над ним, и сабля у неё была поднята. И кто-то держал её за запястье.

Гардт.

Он стоял рядом, огромный, весь в чужой крови, и держал её руку — не сильно, просто держал, — и смотрел на неё. Ничего не говорил. Пехотинец лежал под ними и смотрел на её саблю. Он был совсем мальчик. Лет восемнадцать.

Злость ушла. Так же быстро, как пришла. Исса опустила саблю.

— Флаг, — сказал Гардт.

Она обернулась.

* * *

Офицер в синем стоял на юте у флагштока. Он был немолод — сорок, может, больше, — грузный, с седыми бакенбардами, в расстёгнутом мундире, надетом прямо на ночную рубаху. Сабля у него была в руке, но он её не поднимал. Он смотрел вниз, на палубу. На своих людей, лежащих и стоящих. На пиратов, которых было уже больше, чем его людей. На марс, где никто не высовывался. На Гардта.

На Гардта он смотрел дольше всего.

Потом он повернулся к флагштоку, взялся за фал и медленно, сам, своими руками, начал спускать флаг. Тёмно-синее полотнище с серебряным якорем поползло вниз, складками, тяжело, и легло ему на руки.

На палубе стало тихо. Совсем. Даже раненые замолчали.

Это было старое правило — старше Кодекса, старше Короны, старше всего, что Исса знала. Флаг спущен — сабли в ножны. Кто после спущенного флага ударит, тот не воин, а мясник, и его не примет ни один экипаж в Бескрае. Коронные это правило соблюдали. Пираты — тоже. Это было одно из немногих, в чём они сходились.

— Сабли в ножны, — сказала Исса громко.

Сабли пошли в ножны. Коронные бросали свои палаши на палубу, пираты убирали тесаки. Где-то кто-то всхлипнул и замолчал.

Исса поднялась на ют. Офицер стоял, держа флаг на руках, как держат ребёнка или покойника.

— Капитан? — спросила она.

— Капитан Брамм, — сказал он. Голос у него был хриплый, усталый. — Транспорт Его Величества… Её Величества, — поправился он, — «Усердие». А вы?

— Корвен. «Вдовья Доля».

Брамм поднял на неё глаза. Они были у него светлые, водянистые, с красными веками — глаза человека, который давно и плохо спит.

— Корвен, — повторил он. — «Шквал».

— Слышали?

— Слышал. — Он помолчал. — Не думал, что вы такая молодая.

— Я не молодая. Я просто ещё не умерла.

Брамм слабо улыбнулся. Потом протянул ей флаг.

Исса не взяла. Она смотрела на флаг, на серебряный якорь, вышитый на синем, и думала о другом флаге — о том, который висел над площадью в Высокой Марке двенадцать лет назад, большом, парадном, с тем же якорем, — и о том, что под ним стояло. Она не хотела брать этот флаг в руки. Ей было бы противно.

— Оставьте себе, — сказала она. — Мне он не нужен. Мне нужен груз.

* * *

Потом были обычные дела. Скучные, долгие, которые в песнях не поют.

Коронных согнали на бак и посадили на палубу, руки на затылок. Раненых отделили, своих — к своим, чужих — к чужим. Своих было трое: Ланс с распоротым боком, молодой Вик со стрелой в бедре, старый Гаммель, которому кто-то в темноте сломал палашом два пальца. Убитых у Иссы не было. Убитых у Брамма было четверо — двое с марса, двое пехотинцев. Она приказала накрыть их парусиной.

Ещё был офицер морской пехоты, лейтенант, которого никто из её людей не трогал: он сидел у грот-мачты, держась за голову, и говорил, что упал с трапа. Наверное, так оно и было.

С марса спустили двоих живых. Один держался за плечо — нож Тибо прошёл навылет. Второй был цел, но белый как мел и всё время смотрел вверх, на пустой марс, будто ждал, что оттуда прилетит что-нибудь ещё.

Тибо появился, когда всё кончилось. Он вылез откуда-то из-за бухты якорного каната, потягиваясь, отряхивая фартук, — он и на абордаж пошёл в фартуке, — и пошёл по палубе, собирая ножи. Из мёртвых он вынимал их аккуратно, из живых — тоже аккуратно, но с извинениями. Раненому стрелку сказал: «Ты прости, братец, я целил в руку, а попал в плечо, это я от волнения». Стрелок смотрел на него с ужасом.

— Восемь, — сказал Тибо, подходя к Иссе. Он вытирал последний нож о фартук. — Все нашёл. Один в мачте застрял, еле выдрал.

— Ты кидал из-за каната? С тридцати шагов?

— С двадцати восьми. Я считал. — Он вздохнул. — Говорил же — с двадцати только в бутылку. Повезло.

Исса посмотрела на него. Тибо ухмылялся. Левый глаз смотрел на фонарь, правый — на неё, и в правом было что-то такое, чего Тибо никогда никому не показывал нарочно, а показывал только случайно, после боя, когда ещё не успел спрятать. Как будто он сам не верил, что жив.

— Похлёбка с вечера замочена? — спросила она.

— Замочена.

— Сваришь на всех. И на них, — она кивнула на бак, на коронных. — Им до утра сидеть.

Тибо посмотрел на бак, потом на неё. Потом сказал:

— Капитанша, на них — это ещё двадцать мисок.

— Значит, двадцать.

— А с чего?

— С чего хочешь. Ты ж из ничего умеешь.

Тибо вздохнул так, будто она приказала ему спрыгнуть с марса.

— Из ничего у меня выходит ничего, — сказал он. — Я тебе говорил. — И пошёл к шлюпке.

Исса повернулась к корме. На корме, на гакаборте, она подняла красный фонарь — сняла с крюка у двери капитанской каюты, накрыла полой куртки и снова открыла, три раза. В темноте на юге, за банкой, через какое-то время зажёгся маленький белый огонёк. Высоко, у самого клотика. Дрожащий.

Пип, подумала она. Дождался.

* * *

Брамм стоял у грот-мачты, под фонарём, со связанными спереди руками — Гардт связал их сам, аккуратно, не туго, как связывают старшему по званию. Флаг лежал у его ног, свёрнутый. Он так его и не отпустил, пока Гардт не забрал и не положил рядом.

Исса подошла к нему.

— Ключи от трюма, — сказала она.

Брамм поднял голову.

— На поясе. Слева.

Она отстегнула от его пояса связку. Ключи были большие, железные, тяжёлые, на кольце. Четыре. Один был новее остальных — светлый, блестящий, с хитрой бородкой.

— Этот от чего?

Брамм посмотрел на ключ и ничего не сказал.

— Капитан Брамм, — сказала Исса, — я спросила, от чего ключ.

— От нижнего трюма, — сказал Брамм. — Кормового отсека.

— Там жемчуг?

Он помолчал.

— Вы ведь за жемчугом пришли, капитан Корвен.

— За жемчугом.

— Тогда вы его найдёте. Немного. — Он снова помолчал, и в этой паузе было что-то такое, от чего у Иссы по спине прошёл холодок, будто кто-то провёл мокрым пальцем. — Только вам он не понравится.

— Что там?

Брамм посмотрел на неё — долго, своими красными, бессонными глазами. И Исса вдруг поняла, что он не боится. Не её, не Гардта, не своей судьбы, не того, что его ждёт в Высокой Марке за потерянный транспорт. Он боялся чего-то другого. Того, что внизу.

— Вас за это повесят, — сказал он тихо. — Не за транспорт. Транспорт — это ерунда, транспорты теряют. Вас повесят за то, что там лежит. — Он отвёл глаза. — Если, конечно, вы его заберёте.

— А если не заберу?

— Тогда, — сказал Брамм, — повесят меня.

Исса подержала ключи на ладони. Новый ключ поблёскивал в свете фонаря.

— Гардт, — сказала она. — Фонарь. Пошли посмотрим, что у капитана Брамма в трюме такого, за что вешают.