До следующего вдоха

Александр Ладогин

До следующего вдоха

Часть первая. Обыкновенная жизнь

Глава первая. Вполне хороший день

I

Москва, Северное Медведково. 12 мая 2026 года, вторник.

Будильник Алексей Ларин опередил на четыре минуты и этим гордился, как гордятся мелкой победой, о которой никому не расскажешь. Телефон на тумбочке ещё молчал, за окном шумела МКАД, глухо и далеко, как шумит холодильник в соседней квартире, а из приоткрытой форточки тянуло черёмухой и утренним холодком, от которого хотелось натянуть одеяло до подбородка. Черёмуха цвела у подъезда третий день и третий день обещала холод. Пожилые соседки во дворе так и говорили: черёмуха – значит, будет холодно, и были правы, как бывают правы люди, которые восемьдесят лет живут по одной и той же примете.

Он полежал ещё минуту, перебирая день по пунктам. Совещание в одиннадцать. Ферма. Холдинг. Начальник после праздников. Начальник после праздников – это отдельный пункт, с подпунктами.

«Так. Спокойно. По пунктам», – сказал он себе и сел.

Первый рабочий день после майских в Москве похож на утро после большой свадьбы, на которой гуляли все сразу. Город полторы недели жил наполовину: три дня на дачах, пять дней кое-как на работе, ещё три дня снова на дачах, на балконах, в электричках с рассадой и в очередях к шашлычным; у кого-то за эти дни родилась внучка, у кого-то сгорела баня, кто-то впервые за год выспался и теперь не знал, что с этим делать. Девятое мая пришлось на субботу, выходной перенесли на понедельник, и вторник двенадцатого достался всем как общая расплата. В вагоне метро у людей были лица, которые ещё не вернулись из отпуска: загар на одной щеке, царапины от малины, которой в мае не бывает, но которую всё равно сажают, и та особенная задумчивость, с какой человек вспоминает пароль от рабочего компьютера.

У «Медведкова» он зашёл в магазин за растворимым кофе. Кофе стоял там же, где всегда, но рука сама потянулась к соседней полке, к йогуртам, и перевернула один. Срок годности до пятнадцатого. Три дня. Он поставил йогурт на место этикеткой вперёд, как стоял, и только у кассы поймал себя на том, что йогурты не покупает вообще.

Четырнадцать лет в закупках дают человеку не седину – седина пришла бы и так, – а привычку видеть у каждой вещи дату, после которой она станет чьей-то проблемой. Молоко, договор, обещание поставщика, хорошее настроение начальника после праздников.

Кассирша пробила кофе и спросила про пакет.

— Не надо, в руках донесу, – ответил он.

Офис «ПродЛинии» занимал два этажа в бизнес-центре у Ярославки: бывший корпус приборного завода, перекрашенный в серое и стеклянное, с турникетами, которые узнавали всех, кроме директора. Компания возила продукты в столовые бизнес-центров и в небольшие кафе: молочку, овощи, мясо, крупы, тысячи наименований, которые утром должны были оказаться там, где их ждут, и не раньше, чем их смогут принять. Алексей отвечал за молочку и за всё, что портится быстрее совести. Так однажды выразился Стас, и Алексей, к своей досаде, запомнил.

У кофемашины на четвёртом этаже стояла очередь в семь человек.

Кофемашина была одна на весь отдел и на соседний, в обычные дни справлялась, а после праздников превращалась в узкое место логистики. Он встал восьмым, поставил свой кофе на подоконник и с профессиональным интересом проследил, как девушка из бухгалтерии второй раз не может выбрать между капучино и латте. Он мысленно дал ей отсрочку платежа до пятницы. Пахло у кофемашины жареным зерном так густо, что растворимый кофе в его банке сразу показался тем, чем был.

— Ларин, ты же свой кофе принёс, – сказал за спиной Стас. – Зачем тебе в очередь?

— Мне нужна вода. И общество.

— В кулере есть. А компания у тебя будет в одиннадцать, полный стол.

Стас работал в соседней группе, закупал бакалею и считал, что Алексей тратит на поставщиков слишком много нервов и слишком мало Excel. Ему было тридцать два, у него были дорогие часы, которых он не снимал даже в спортзале, и привычка говорить о людях так, словно читал их по накладной. Алексей его уважал. Любить не получалось ни у кого, и Стаса это, кажется, устраивало.

— Ты за холдинг? – спросил Алексей.

— Я за деньги. А деньги сейчас у них.

— Посчитай, сколько их творога к четвергу уходит в списание.

— Вот, – обрадовался Стас. – Вот этого ты и не любишь. Тебе подавай маленькое, своё и с коровой на этикетке.

— Мне нравится, когда творог не выбрасывают ящиками.

— Это не вкус, Ларин. Это принципы. – Стас взял стаканчик у кулера и, уже уходя, добавил: – Принципы у нас в компании в бюджет не заложены.

Девушка из бухгалтерии наконец выбрала латте.

II

Там же. Переговорная «Волга», 11:00.

Переговорные в «ПродЛинии» назывались реками: «Волга», «Ока», «Яуза». Самая маленькая была «Яуза», в ней помещались четыре человека и одна неловкость. «Волга» была большая, с длинным столом и экраном, и в ней всегда стоял запах чужого обеда, даже если обедов там никогда не ели.

Олег Борисович вошёл последним, сел во главе стола и положил перед собой телефон экраном вниз. Это означало, что он готов слушать. Экраном вверх означало, что он готов слушать недолго.

Начальник отдела закупок был человек раздражительный и по-своему справедливый. Раздражался он на всех одинаково, поэтому это и считалось справедливостью. Он не любил длинных презентаций, не любил слов «синергия» и «экосистема» и очень любил, когда ему показывали цифру, которая могла его удивить.

— Ну. Молочка. Кто первый?

Первым был Стас: в повестке стоял его расчёт, холдинг он вёл как вторую позицию, на всякий случай. Он вывел на экран таблицу. Холдинг предлагал творог, сметану и кефир по цене на девять процентов ниже нынешней, отсрочку платежа в сорок пять дней, свои машины, свою логистику и минимальную партию на неделю вперёд.

— Девять процентов. – Стас выделил цифру голосом, чтобы никто не пропустил. – На наших объёмах это за год…

Он назвал сумму. Олег Борисович чуть приподнял брови, и Алексей понял, что Стас сейчас выиграет, если ему не мешать.

— Можно я? – спросил Алексей.

— Давай, – разрешил начальник. – Только по делу.

По делу у Алексея была своя таблица, и он два вечера праздников просидел над ней, пока соседи за стенкой жарили шашлык на балконе, что запрещено, и пели под гитару, что не запрещено, но хуже.

— Девять процентов – это цена на входе, – начал он. – А теперь посмотрите на выход.

Он вывел на экран свою таблицу. Столовые бизнес-центров – клиент капризный. В понедельник там обедают все, в пятницу половина работает из дома, в предпраздничные дни столовая пустая, а творог стоит. Холдинг возит раз в неделю, минимальная партия большая, и к четвергу у трёх из пяти клиентов творог уже уходит в списание.

— Мы за прошлый квартал на молочке списали вот столько. – Он показал строчку. – Почти всё – остаточный срок. Холдинг возит из распределительного центра, творог приходит к нам на третий-четвёртый день после производства. У нас клиенты принимают продукт, если остаточный срок не меньше семидесяти процентов. Мы с холдингом каждую неделю ходим по краю.

— А ферма? – спросил Олег Борисович.

— Свежие партии по понедельникам и четвергам, малыми. Творог приходит на следующий день после производства. Фасовка – пять килограммов, как нужно столовым, а не пачки по двести граммов, которые повара режут ножом. Цена выше нынешней на одиннадцать процентов.

— То есть ферма дороже холдинга больше чем на пятую часть, – подхватил Стас. – Если кто-то не умеет считать.

— Умею. – Алексей перелистнул слайд. – Если списания падают хотя бы вполовину, а при двух поставках в неделю они падают сильнее, мы выходим в плюс к четвёртому месяцу. Вот расчёт. Сделан по нашим собственным списаниям, а не по рекламе фермы.

Олег Борисович взял телефон, перевернул его экраном вверх, глянул на что-то и положил обратно экраном вниз. Хороший знак.

— Ферма – это кто?

— Семья под Сергиевым Посадом: Геннадий Степанович и сын. Двести голов, свой цех, все документы, ветеринарные сопроводительные в «Меркурии» оформляют сами, без задержек. Я у них был в марте. Цех чище нашей переговорной.

— Это несложно, – заметил начальник и понюхал воздух. – Опять кто-то ел здесь борщ.

Алексей позволил себе улыбнуться. Ему нравилось это совещание. Ему вообще нравилась эта часть работы, о которой никто не пишет в вакансиях: когда ты две недели собирал цифры, звонил, ездил, считал, и вот всё это лежит на столе, и человек напротив начинает думать твоими цифрами вместо своих.

— Риски. – Олег Борисович повернулся к окну. – Зинаида Фёдоровна, что у нас по качеству?

Зинаида Фёдоровна сидела у окна с папкой. Ей было за шестьдесят, она пришла в «ПродЛинию» из большой городской лаборатории, когда лабораторию закрыли, и говорила так, как, наверное, когда-то писала протоколы: полными предложениями, с обстоятельствами места и времени.

— Документы у фермы в порядке, – начала она. – Протоколы испытаний свежие, декларации есть. Меня беспокоит другое. Я посмотрела их логистику. У фермы одна машина с холодильной установкой. Одна. Летом, при жаре, при нашем графике два раза в неделю, если эта машина выйдет из строя…

— Есть резервный перевозчик, – перебил Алексей.

— Я понимаю. Но если и он…

— Всё учтено, Зинаида Фёдоровна. – Он слышал свой голос как будто со стороны, ровный и чуть быстрее нужного. – Анатолий, мой знакомый, у него рефрижератор, он нас уже выручал. Я отвечаю.

— Я хотела спросить, как это оформлено. Договор с ним есть? Машина за нами закреплена? Потому что летом…

— Риски перевозки я учёл, – отрезал Алексей. – Давайте не будем терять время на то, что я уже продумал.

Зинаида Фёдоровна закрыла рот, потом закрыла папку. Не резко. Аккуратно, как закрывают папку, в которой больше нечего читать.

В переговорной стало тихо, и в этой тишине Олег Борисович два раза постучал ручкой по столу.

Алексей отметил, что был резок, – так отмечают в накладной недостачу, которую разберут позже. Сейчас решалось главное.

— Так. – Начальник выпрямился. – Ларин, ты меня почти уговорил. Почти. Делаем испытательную партию. С первого июня, два месяца, понедельник и четверг, три объекта на пробу: «Северный», «Остров» и «Технопарк». Холдинг Стас держит в ожидании, вежливо. Условие одно, и я его сейчас скажу при всех, чтобы потом никто не говорил, что не слышал. Первый же срыв поставки – и контракт уходит холдингу. Срыв – это когда объект утром без творога, а чья машина сломалась, мне неважно. Без разговоров. Мне клиенты дороже твоей коровы на этикетке.

— Согласен.

— И образцы в лабораторию. Зинаида Фёдоровна, сколько вам нужно?

— До пятницы, – ответила она, глядя в окно. – Лучше в четверг.

— Будут, – пообещал Алексей.

Стас собрал свой ноутбук и, проходя мимо, тихо, чтобы слышал только Алексей, сказал:

— Поздравляю. Теперь у тебя корова, два месяца и одна машина.

— Две, – ответил Алексей. – У меня есть резерв.

— Анатолий – это не машина, – уточнил Стас. – Это номер в телефоне.

III

Там же. Кабинет начальника отдела, 13:40.

Олег Борисович вызвал его после обеда, и уже по тому, как он сказал «Зайди на минуту», было ясно, что минута будет длинной.

Кабинет у начальника был стеклянный, с жалюзи, которые он никогда не опускал. Считалось, что так он ближе к людям. На деле это означало, что весь отдел видел, кого он вызывает, и через десять минут знал зачем.

— Садись. Ты в сентябре в отпуске?

— С седьмого по двадцатое. Заявление подписано ещё в феврале. Вами.

— Помню. – Олег Борисович потёр переносицу. – Смотри, какая история. Испытательная партия до первого августа. Если ферма покажет себя, в августе мы её расширяем, в сентябре выходим на все объекты. Сентябрь – это самое горячее. Новые договоры, новые графики. И ты в это время у моря.

— И впервые без рабочего телефона, – уточнил Алексей.

— Может, сдвинешь? На октябрь. В октябре тоже море. Тёплое ещё.

— Осенью в Геленджике дожди, – возразил Алексей. – И у меня оплачен гостевой дом, который я выбирал полтора месяца. С завтраком. Билеты на поезд возьму, как только откроется продажа. Олег Борисович, я четырнадцать лет беру отпуск кусками по неделе, чтобы не мешать графику. Один раз в жизни я взял две недели подряд. В сентябре. Вы подписали.

Начальник разглядывал его, как поставщика, который впервые за много лет не дал скидку.

— Море никуда не денется, – сказал он.

— Я тоже так думал. Четырнадцать лет.

Олег Борисович фыркнул. Не засмеялся, у него это не принято, но фыркнул, и Алексей понял, что воевать не придётся.

— Ладно. Не сдвигаешь. Тогда так: к августу пишешь мне передачу дел. Подробно. По ферме, по холдингу, по каждому объекту. Кто, что, когда, кому звонить, если что-то горит. И чтобы на эти две недели кто-то был в теме, а не я.

— Кто?

— Стас.

Алексей выдержал паузу ровно такую, чтобы не сказать того, что хотелось.

— Он за холдинг.

— Ему всё равно чьё, лишь бы выгодно. Даст ферма выгоду – будет за ферму. Он хоть и язва, но работает. Напишешь ему так, чтобы он не смог ничего испортить, даже если захочет. Ты это умеешь.

Это было почти похвалой, и Алексей решил её не заметить, чтобы не спугнуть.

— К двадцатому августа будет.

— К пятнадцатому.

— Успею.

Он вернулся к себе, надел очки, которые носил только за компьютером и всегда искал на столе, хотя они всегда лежали в одном месте, и открыл почту. Среди двухсот писем, накопившихся за праздники, было одно, которое он перечитал дважды, хотя ничего нового в нём не было: подтверждение бронирования. Гостевой дом в Геленджике, в трёх минутах от набережной. Номер с балконом. Завтрак включён.

Он перечитал строчку «Завтрак включён» и испытал то тихое, почти неприличное удовольствие, какое бывает у человека, когда о нём позаботились за его же деньги. Он представил балкон. Чашку. Море, которое будет там с утра. Никаких звонков. Никаких «Алексей Николаевич, тут такое дело». Две недели, когда никто не будет у него ничего принимать.

Он закрыл письмо и позвонил на ферму.

Геннадий Степанович ответил на пятом гудке, как всегда, и, как всегда, сначала было слышно не его, а коров.

— Алексей Николаевич, – сказал он. Он называл Алексея по отчеству не из вежливости, а потому, что так было принято в его жизни с людьми, с которыми ведут дела. – Ну?

— Испытательная партия. С первого июня. Два месяца, понедельник и четверг, три объекта.

На том конце замолчали. Коровы, кажется, тоже.

— Спасибо.

Это было всё. Алексей ценил в нём именно это. Хозяин фермы был порядочный и немногословный человек, из тех, кто благодарит одним словом, а потом работает так, что тебе не стыдно за свою подпись.

— Условие жёсткое, – предупредил Алексей. – Первый срыв – и всё. Холдинг ждёт за дверью.

— Не сорвём.

— И ещё. В четверг нужны образцы в нашу лабораторию. Творог девять и пять, сметана, кефир. Рома привезёт?

— Будет к одиннадцати, – ответил Геннадий Степанович тоном человека, который ручается не за сына, а за погоду.

IV

Северное Медведково. Вечер того же дня.

Домой он вернулся в восьмом часу. Было ещё светло, черёмуха к вечеру пахла сильнее, словно днём стеснялась, а у подъезда на лавке сидели две пожилые соседки и обсуждали, кто из жильцов поставил машину на газон. По их интонации было ясно, что этот человек уже осуждён, а приговор приведут в исполнение, как только узнают номер квартиры.

Алексей жил в панельной девятиэтажке, в однокомнатной квартире на шестом этаже, которую получил от государства через два года после детского дома. Квартира была небольшая, светлая и аккуратная той аккуратностью, какая бывает у человека, которому никто никогда не говорил убирать, и поэтому он убирал сам. На полке в прихожей стояла чистая банка из-под варенья. В банке лежала одна конфета.

Банку он вымыл ещё в воскресенье, высушил, проверил крышку. Конфету положил вчера: «Мишка на Севере», потому что в прошлый раз был «Красный мак», а в позапрошлый – «Белочка», и повторяться было неправильно. Почему неправильно, он не знал. Эта традиция у них с Валентиной Петровной сложилась сама собой лет шесть назад, когда они были соседями уже лет десять, и с тех пор ни разу не обсуждалась. Она отдавала ему банку варенья. Он возвращал банку пустой, вымытой и с одной конфетой внутри. Она ничего не говорила. Он ничего не говорил. Банки ходили туда и обратно раз в месяц-полтора, как поезда по расписанию, которого никто не составлял.

Он снял куртку, взял банку и позвонил в соседнюю дверь.

Валентина Петровна открыла сразу. Возможно, стояла за дверью и ждала. Ей было восемьдесят лет, она сорок лет проработала поваром в школьной столовой, овдовела, вырастила сына, который теперь жил в Подольске и звонил по праздникам, и считала, что весь подъезд, а желательно и весь район, нужно кормить, воспитывать и ставить на место.

— Лёнечка, – сказала она. – Явился.

Его звали Алексей. Она звала его Лёнечкой с первого дня, когда он, новый сосед, помог ей занести сумку, и он тогда не поправил её, а потом поправлять стало поздно. Он подозревал, что она его с кем-то путает, может быть, с Леонидом, а может быть, с каким-то мальчиком из её столовой. Поправлять он так и не стал. В конце концов, Лёнечкой его не называл больше никто на свете, и это было по-своему ценно.

— Добрый вечер, Валентина Петровна. Я вам банку.

— Вижу. – Она взяла её, повертела, оглядела конфету с видом человека, который видит её впервые, и ничего не сказала. Поставила банку на тумбочку и вынесла из кухни другую, полную, тёмно-красную, тяжёлую и прохладную, будто её держали не на кухне, а в погребе. На крышке была бумажка с надписью «вишня 2025». – На. И не говори, что у тебя ещё есть.

— У меня ещё есть.

— Я сказала, не говори. Ты что ешь вообще? Я тебя вижу утром с кофе, вечером с кофе. Это не еда. Это сухомятка.

— Его хотя бы жевать не нужно, – возразил он.

— Не умничай. Жениться тебе надо.

— Чтобы кто-то другой смотрел, как я пью кофе?

— Нет. Суп варить. Нормальный, на косточке. – Она подумала и добавила: – А то я старая, мне всех не перекормить.

— Вы справляетесь.

— Я-то да, – согласилась она с достоинством. – А ты нет. Вон, на газон опять кто-то машину поставил. Не ты?

— Я пешком хожу.

— Вот и хорошо. Значит, не ты. – Она прищурилась. – Ты в среду через неделю что делаешь?

Он не сразу понял, а когда понял, удивился. Он никогда ей не говорил. Видимо, когда-то сказал, лет пять назад, между делом, а она запомнила, как запоминала дни рождения всех детей своей столовой, хотя те дети уже давно растят собственных детей.

— Работаю.

— А вечером?

— Как получится.

— Придёшь ко мне есть пирог, – объявила Валентина Петровна. – С капустой. И не спорь.

— И не думал.

— Вот и умница. – Она закрыла было дверь, потом снова открыла. – И не опаздывай. Пирог ждать не будет. Пирог тебе не начальник.

Дверь закрылась.

Он постоял немного на площадке с банкой вишни в руках. За дверью было слышно, как она что-то говорит телевизору, строго, тем же голосом, каким говорила с ним.

Дома он поставил банку на кухонный стол и только снял ботинки, как телефон коротко прожужжал.

Сообщение было от Ромы, сына Геннадия Степановича. Рома отвечал на ферме за логистику, и у Ромы всегда что-нибудь ломалось. Не по его вине, честно признавал Алексей. Просто есть люди, рядом с которыми техника начинает задумываться о смысле жизни.

«Алексей Николаевич, добрый вечер. Тут небольшая заминка с машиной… Холодильник барахлит, отец говорит до четверга не успеем сделать. Образцы как повезём, не знаю…»

Два многоточия на четыре предложения. Алексей мысленно оценил сообщение как недокомплект информации и одновременно отметил, что Рома хотя бы написал сам, а не стал ждать четверга. Это было уже кое-что.

«Так, – сказал он себе. – Спокойно. Образцы. Четверг. Маленькая партия, ящик, не больше».

Он набрал Анатолия.

Анатолий был человек одной машины. У него была «Газель»-рефрижератор, восемь лет и сто с лишним тысяч километров по подмосковным дорогам, жена, двое детей и твёрдое убеждение, что всё в этой жизни решается звонком, если звонишь вовремя. Алексей когда-то выручил его, найдя ему подработку в тяжёлый год, и с тех пор Анатолий выручал его.

— Лёха. Слушаю.

— Толя, в четверг утром надо забрать ящик образцов под Сергиевым Посадом и привезти к нам на Ярославку. Ящик, не больше. Холод нужен.

— Так… – Анатолий подумал вслух, и было слышно, как где-то рядом у него кричат дети. – Давай. У меня с утра окно, до обеда. Адрес скинешь?

— Скину. И ещё, Толя. С июня у меня ферма, два раза в неделю. У них одна машина. Если что, ты на подхвате?

— Если что, звони, – отозвался Анатолий легко, как говорят о хорошей погоде. – Разберёмся.

— Договорились.

Он отправил адрес Анатолию, написал Роме короткое «Образцы заберёт Анатолий, в четверг до обеда, адрес ему дал. Машину чините», подумал и добавил: «Спасибо, что написали сразу». Рома прислал в ответ смайлик с поднятым пальцем и ещё одно многоточие, уже без слов.

Ситуация была под контролем. Маленькая, понятная, решённая звонком. В понедельник был бы срыв, в четверг – уже нет. Он отложил телефон и почувствовал знакомое удовлетворение человека, у которого на любой случай есть второй вариант.

Он разогрел себе гречку с котлетой, купленной в кулинарии внизу. В котлете хлеба было больше, чем мяса, и всё равно она была вкусная, как вкусна всякая горячая еда после длинного дня. Ужинал он у окна, глядя, как во дворе мальчишки гоняют мяч до темноты, а их матери кричат им с балконов, что темно. Мальчишки делали вид, что не слышат. Матери делали вид, что сердятся. Это повторялось каждый вечер, как его банки с вареньем.

Потом он вымыл тарелку, вытер стол и взял банку вишни. Повертел. «Вишня 2025». Почерк у Валентины Петровны был крупный, учительский, хотя учительницей она не была ни дня.

Он открыл кухонный шкаф и поставил банку на полку, рядом с прошлогодним клубничным, которое ещё не начинал, и малиновым, которое начал.

Полка была почти полной. Он закрыл шкаф.

Глава вторая. Два цветка

I

Москва. 20 мая 2026 года, среда.

Первым его поздравил банк.

Сообщение пришло в семь ноль две, когда он ещё брился: «Алексей, с днём рождения! Пусть этот год будет щедрым. Для вас – особые условия по кредитной карте». Он дочитал до особых условий, хмыкнул и стёр пену со щеки. Пена пахла дешёвой мятой, вода из крана с утра шла ледяная, и он плеснул ею в лицо два раза, как делал каждое утро: холодная вода была единственным будильником, который никогда не опаздывал. Банк знал о нём всё, что нужно банку: дату рождения, номер телефона и то, что кредитной картой он не пользуется. Щедрость банка была рассчитана на человека, которым Алексей не был, и в этом было что-то трогательное, как в открытке, подписанной на чужое имя.

Тридцать семь. Он оглядел себя в зеркале придирчиво, по-хозяйски. Виски седые, но это с двадцати восьми. Под глазами ничего нового. Плечи как плечи.

«Нормально, – сказал он себе. – Партия принята».

Есть люди, которым в день рождения звонит только банк, и они не делают из этого трагедии. Алексей был из них и даже немного гордился этим, как гордятся умением обходиться без того, чего у тебя всё равно нет. Детдомовцы бывают двух видов: одни на всю жизнь остаются голодными до праздников, накрывают столы на тридцать человек и обижаются, если кто-то не пришёл; другие перестают ждать праздников лет в десять и потом всю жизнь ведут себя в свой день рождения так, словно это обычная среда. Он был из вторых. Сегодня и была обычная среда.

Только к вечеру у него было одно дело, которое он делал каждый год, и было ещё приглашение на пирог с капустой, от которого нельзя было отказаться: от пирогов Валентины Петровны не отказывался никто, включая участкового.

На работе о дне рождения знали из календаря в общей программе, где у каждого сотрудника стояла маленькая жёлтая звёздочка. Звёздочку придумала прошлая начальница отдела кадров, которая верила, что коллектив – это семья, и уволилась через год, разочаровавшись в обоих понятиях. Звёздочка осталась.

К одиннадцати на его столе лежала открытка от отдела. Большая, с воздушными шарами, внутри десяток подписей разными ручками. «С днём рождения! Счастья, успехов, хорошей поставки!» – это от девушки из бухгалтерии, которая выбирала между капучино и латте. «Расти большой. О. Б.» – это начальник, коротко, как резолюция. Внизу, ровным старомодным почерком, без восклицательного знака: «С днём рождения, Алексей Николаевич. З. Ф.».