Полная версия
Илья сдавленно усмехнулся, дёрнув плечом:
— К мозгоправу? Даш, хорош. Я что, псих? Здоровый лоб пойдёт плакаться чужому человеку за деньги? Меня ж на смех поднимут. Это бред.
— Ничего не бред, — Даша шагнула ближе, и в её голосе зазвучала твёрдая уверенность. — Когда у тебя что-то болит и ты сам не справляешься, ты идёшь за помощью. Здесь то же самое. Тебе плохо, Илья. Сам видишь. Сходи. Сам ты этот груз не вытащишь.
Илья опустил глаза на свои руки.
Пальцы мелко подрагивали.
Самолюбие требовало огрызнуться и хлопнуть дверью, но внутри, под рёбрами, расползалась сосущая пустота, от которой перехватывало горло.
Дорога до дома тянулась сквозь серую ноябрьскую морось. Дворники с монотонным резиновым скрипом размазывали по лобовому стеклу маслянистую дорожную грязь. В салоне электрокроссовера стояла давящая тишина.
Илья никак не мог вытряхнуть из головы слова Даши.
Перед съездом на загородную трассу он крутанул руль и свернул к знакомой ярко-зелёной АЗС.
Заряда хватало ещё на двести километров. На заправку его тянула не необходимость — хотелось вернуться хоть к одной привычной мелочи прежней жизни.
За ледяную жесть банки с колой. За пару дежурных шуток на кассе.
В торговом зале пахло корицей, фритюром и свежей сдобой. За прилавком стояла знакомая девушка — та самая, что в сентябре вызвала ему скорую. Металлический бейдж с именем «Алина» тускло отсвечивал под неоновыми трубками.
Увидев Илью, она вскинула брови:
— Ой… Здравствуйте. Вы… это ведь вы в сентябре упали?
Илья попытался расправить плечи и натянуть фирменную обезоруживающую полуулыбку, которая прежде безотказно работала на клиентках. Но мышцы лица онемели, скулы свело спазмом, а в горле пересохло.
— Здравствуйте, Алина, — голос сорвался на сиплый фальцет. — Да, это был я. Решил заглянуть, проведать спасительницу.
Девушка окинула его настороженным взглядом:
— Вы… как себя чувствуете? Выглядите неважно. Бледный очень… Я тогда скорую еле вызвала, испугалась страшно.
Внутри вскипела душная волна унизительного стыда. Она его жалела. Смотрела не как на лощёного хищника в кашемировом пальто, а как на списанного хроника. Надо было сбить эту жалость, отшутиться, вернуть статус.
И он заговорил.
— Со мной полный порядок, — слова посыпались вразнобой, интонации запрыгали невпопад. — На самом деле… я тогда рухнул, просто увидев вашу улыбку. Серьёзно. И кажется… мне опять нужна реанимация, потому что сердце снова встало. Вы… непрямой массаж сердца делать умеете? Рот в рот, например?
Повисла неловкая тишина.
Улыбка сползла с лица девушки. Она отступила на полшага к кассовому аппарату, глядя на него со смесью гадливости и опаски.
— Простите… пробивать что-то будете? — ледяным тоном отрезала она.
Щёки Ильи вспыхнули от стыда. В висках застучал тяжёлый молот.
Он выдал мерзкую пошлость, похожую на пьяный подкат в подворотне.
— Колу, — выдавил он, положив на стойку тысячную купюру. — Без сахара. Сдачи не надо.
Схватив банку, он не стал ждать чек. Почти бегом прошёл в дальний угол кафетерия, рухнул на высокий барный табурет у панорамного стекла и зажмурился до багровых кругов в глазах.
Руки мелко подрагивали. Хватка ушла. Речь развалилась на куски. Лучший работник агентства «Вершина» превратился в посмешище.
«Тебе плохо. Сам видишь. Сходи. Сам ты этот груз не вытащишь».
Слова Даши ударили в виски с новой силой.
Илья резко расстегнул кожаный рюкзак, выдернул ноутбук и поднял крышку. Пальцы застучали по клавиатуре:
«помощь психолога срочный приём сегодня».
Поисковик вывалил сотни ссылок.
Он ткнул в первую попавшуюся — агрегатор частных специалистов. На экране выскочило поле экспресс-заявки:
«Опишите ваше состояние, и мы подберём специалиста с подтверждённой квалификацией за 15 минут».
Илья сделал глоток ледяной газировки и быстро вбил данные.
Имя: Илья.
Возраст: 29 лет.
Запрос: психолог.
Описание проблемы: «Постоянная паника после смерти близкого родственника. Потеря концентрации. Не могу нормально говорить с людьми, иногда будто впадаю в ступор. Постоянно вспоминаю похороны. Срочно нужно вернуть работоспособность».
Ткнув галочку согласия, он нажал синюю плашку «Отправить» и захлопнул ноутбук.
В груди всё ещё горело от стыда за сцену у кассы, но на дне сознания затеплилась наивная надежда: сейчас выйдет на связь специалист, объяснит, что с ним происходит, даст чёткий алгоритм — и всё вернётся на место.
Сделки. Сон. Наглый блеск в глазах.
Он допил колу.
За мокрым стеклом витрины ползли бесконечные вереницы красных габаритных огней.
Прошло не больше пяти минут, когда лежащий рядом смартфон завибрировал.
Номер был незнакомый, городской.
Илья смахнул вызов:
— Да?
— Здравствуйте, Илья, — в динамике прозвучал бархатный женский голос. Без казённых интонаций операторов, ровный и обволакивающий. — Меня зовут Виктория. Я психолог. Только что открыла вашу заявку на портале.
— Так быстро?.. — растерялся он.
— Вы указали, что вам нужна срочная помощь, — мягко ответила она. — По тому, что вы описали, потеря близкого человека сильно выбила вас из привычной жизни. Навязчивые воспоминания, тревога, проблемы с концентрацией, ощущение, что в нужный момент вы будто замираете…
Илья крепче сжал телефон.
Она говорила именно о том, что происходило с ним последние недели.
— Это можно убрать? — спросил он. — Быстро.
На том конце ненадолго воцарилась тишина.
— Можно сделать так, чтобы вам стало легче, — ответила Виктория. — Я работаю достаточно интенсивно. Не люблю месяцами ходить вокруг одной точки. Иногда уже после первых встреч человеку становится проще дышать, спать, собирать мысли. Но сначала мне нужно вас увидеть и поговорить с вами.
Слова легли точно в цель.
Месяцев у него не было — шеф ясно дал понять, что вышвырнет его со дня на день.
— Когда к вам можно? — выдавил Илья. — На этой неделе?
— Зачем тянуть? — чуть усмехнулась Виктория. — У меня освободилось окно через два часа. Приезжайте. Для начала разберёмся, что именно держит вас в этом состоянии. Договорились?
— Да. Диктуйте адрес.
В назначенное время Илья уже сидел в кабинете психолога на Малой Посадской.
Виктория оказалась статной, ухоженной женщиной лет тридцати пяти с цепким, почти гипнотическим взглядом.
Её кабинет в мансарде старого доходного дома не походил ни на медицинский кабинет, ни на тот образ психолога, который Илья успел наскоро придумать по дороге: дощатый тёмный пол, панорамный скос крыши, запах лаванды, сухого шалфея и воска.
Из мебели — пара глубоких кожаных кресел, низкий журнальный стол, да шкафчик у стены.
Ни стеллажей с папками, ни дипломов в рамках. Только свободный объём, воздух и мягкий свет торшера.
Она почти не перебивала.
Задавала короткие, бьющие под дых вопросы, распутывая один клубок за другим.
И Илью сорвало.
Он никогда не предполагал, что способен вывалить на чужого человека всю подноготную: сковывающий страх перед сорванными сделками, ступор перед клиентами, восковую руку мёртвого отца и гложущий стыд показаться слабаком перед Ксенией, Тёмой, коллегами.
К концу встречи возникло жутковатое ощущение, будто эта женщина знала о нём больше, чем он сам.
Словно читала развёрнутую карту его скрытых дефектов.
Тяжесть под рёбрами рассосалась. Мысли выстроились в ровные ряды. На смену панике пришла странная, невесомая эйфория, похожая на лёгкое опьянение. Затянувшийся узел был срезан.
Ночью Илья спал без сновидений.
Ни глиняных комьев над гробом, ни привычного покалывания под левой ключицей, ни липкого утреннего ужаса.
Он глубоко тонул в тёплой тишине своей спальни.
Глава 7.
Интерлюдия. Падение с высоты.
Ноябрь 2010 года.
Пепельно-серое ноябрьское небо висело над спальным районом низко, почти цепляясь за плоские крыши панельных девятиэтажек. Моросил мелкий, колючий дождь, превращая тротуары в скользкое тёмное зеркало.
Воздух разрезал короткий, резкий свист.
Тело с глухим ударом упало на мокрый асфальт. Словно с высоты девятого этажа швырнули туго набитый мокрым тряпьём куль.
Спустя секунду тишину двора разорвал пронзительный женский визг.
— Господи! Упала! Человек разбился!
— С крыши сиганула! Скорую! Звоните в скорую, живей!
У подъезда мгновенно сбилась суетливая, испуганная толпа. Мужчина в засаленной спецовке выронил сигарету прямо в лужу, какая-то старуха с сеткой-авоськой заголосила, мелко крестясь и пятясь к клумбе.
Тело молодой женщины лежало в неестественной, изломанной позе. Светлые волосы вымокли в грязи, серое пальто разорвалось на плече. Из-под неподвижной головы по щербатому асфальту расползалось багровое пятно, размываясь под каплями дождя.
В полуметре от раскинутой мёртвой руки, прямо на границе лужи, блестели крупные острые осколки.
Толстый гранёный хрусталь отражал жёлтый свет фонарей. От разбитого стекла исходил едва уловимый пар — словно из треснувшего сосуда только что вырвался и развеивался на ветру маслянистый дым.
Сквозь нарастающий гул толпы плавно скользнула фигура.
Длинный плащ скрывал её фигуру и почти не шелестел при ходьбе. Высокие тонкие каблуки мягко ступали по мокрому асфальту. Лицо закрывали широкие, опущенные вниз поля фетровой шляпы, оставляя на виду лишь линию острого подбородка и бледную гладкую кожу.
Люди расступались перед ней почти машинально, хотя никто не понимал почему.
Незнакомка подошла к телу вплотную.
Она даже не вздрогнула при виде разбитой головы и крови. Изящно присела и принялась собирать осколки. Пальцы в тонких чёрных кожаных перчатках двигались быстро и уверенно, подбирая с мокрого асфальта даже мельчайшие крупицы гранёного хрусталя.
Последней в узкую ладонь легла уцелевшая часть донышка, ещё хранившая остаточное тепло человеческого тела.
Осколки исчезли во внутреннем кармане плаща.
Женщина поднялась, поправила край воротника и, не оглядываясь на мёртвую, шагнула назад.
Толпа сомкнулась за её спиной.
Вдали послышалась милицейская сирена. У самой арки её вой оборвался.
Во двор, вздымая серые фонтаны грязной воды из выбоин, один за другим влетели белый микроавтобус скорой и облупленный милицейский «УАЗик».
Двери распахнулись почти одновременно.
Запахло выхлопными газами, перегретым машинным маслом и мокрым железом.
Медики первыми направились к телу.
Из передней двери милицейского уазика выбрался капитан Егор Кравцов — крупный, грузный оперативник в расстёгнутой форменной куртке с полинявшими шевронами. Он окинул взглядом лужу крови, смятое тело и колышущуюся у подъезда толпу, сплюнул под колесо и сунул руки в карманы.
Следом из машины выскочила младший лейтенант Ирина Романова. Форменный китель сидел на ней идеально, новенькая кобура на поясе пахла свежей заводской кожей.
Кравцов медленно повернул голову, криво усмехнулся углом рта и бросил сквозь зубы:
— Ну что, Романова, с боевым крещением. Первая смена — и сразу джекпот. Поздравляю с почином. Надеюсь, девка обычная «парашютистка», сиганула от несчастной любви, и мы не огребём висяк на весь отдел. Проверим выход на крышу, опросим соседей — глядишь, ничего лишнего не нароют.
Ирина даже не посмотрела на начальника. Она остановилась в нескольких шагах от тела, не мешая медикам, и быстро огляделась.
Расстояние от стены дома. Положение тела. Брызги крови на цоколе. Следы обуви вокруг. Толпу, уже успевшую вытоптать половину мокрого двора.
— Граждане, не расходимся! — громко произнесла она. Голос прозвучал чётко, без тени девичьей неуверенности. — Кто видел момент падения или находился здесь сразу после него — останьтесь. Остальные отойдите к лавочкам и не подходите ближе. Не топчите место происшествия!
Толпа недовольно загудела, но начала медленно пятиться.
Ирина натянула тонкие резиновые перчатки, достала служебный блокнот и оглянулась на Кравцова:
— Следственно-оперативную вызвали?
— Уже едут. И судмедэксперт с ними, — лениво бросил он.
Из первых рядов толпы робко выступил мужчина лет пятидесяти в засаленной болоньевой куртке с капюшоном. Руки его мелко подрагивали, взгляд метался от багровой лужи к погонам Ирины.
— Товарищ лейтенант… гражданочка… — сипло, сбиваясь на полушёпот, позвал он, оглядываясь по сторонам.
Ирина тут же шагнула к нему, открывая блокнот:
— Слушаю вас. Вы видели падение?
— Да не падение я… Звук услышал, выскочил, думал, мешок с мусором с балкона сбросили, — свидетель нервно сглотнул, вытирая мокрый нос рукавом. — Тут другое, гражданочка. Только-только она шлёпнулась… кровь ещё растекалась… К ней баба подошла. Странная такая. Так вот она, наклонилась… и с асфальта осколки от склянки подобрала.
Кравцов, подошедший следом с зажатой в зубах сигаретой, насмешливо хмыкнул:
— Какой ещё склянки, дед? Ты уже бухнуть успел, что ли?
— Да не пил я, начальник! — мужик аж привстал на цыпочки от обиды, мотая головой. — Стекляшка разбитая была! Осколки толстые, гранёные, на свету блестели. От неё дымок шёл… сизый такой, масляный, словно тлело внутри что-то. Она все осколки до единого в кулак сгребла и в карман засунула. А потом сквозь народ шмыгнула — и как сквозь землю провалилась.
Ирина внимательно осмотрела асфальт возле раскинутой руки погибшей. Дождь медленно размывал кровь, заполняя водой мелкие выбоины. Ни одного осколка. Ничего, что могло бы подтвердить рассказ свидетеля.
— Приметы, — жёстко потребовала она, щёлкнув кнопкой ручки. — Как выглядела? Рост, одежда, лицо?
— Лица не видел, хоть убейте, — свидетель развёл руками. — Шляпа у неё была… фетровая, поля широкие, вниз заломлены, только подбородок острый торчал, белый совсем. Сама худая, стройная. Высокая… ну, со мной вровень, сантиметров сто семьдесят пять, только это на каблуках. Сапоги на тонкой шпильке. Плащ длинный, почти до самой земли, чёрный. И перчатки на руках — тонкие, чёрные, кожаные, в облипку по пальцам. Ни слова не сказала. Подобрала стекло — и ушла в сторону арки.
Ирина быстро записала показания в служебный блокнот:
Женщина, рост около 175 см с учётом обуви на высоком каблуке. Телосложение худощавое, стройное.
Особые приметы: длинный тёмный плащ свободного кроя, чёрная широкополая шляпа, лицо почти полностью скрыто, чёрные кожаные перчатки.
Действия: сразу после падения погибшей подошла к телу и собрала с асфальта фрагменты разбитого стеклянного предмета.
Ирина поставила точку и ещё раз посмотрела в пустоту арки.
Там уже ничего не было.
Только дождь, мокрый асфальт и отражение далёкого фонаря в луже.
Со стороны улицы донёсся звук ещё одной подъезжающей машины.
Следственно-оперативная группа.
Кравцов бросил окурок под каблук и нехотя растёр его по асфальту.
— Ну вот, сейчас умные люди приедут и объяснят нам, что деду привиделось.
Ирина не ответила. Она ещё раз посмотрела в сторону арки и закрыла блокнот.
Теперь её интересовало не только то, почему девушка оказалась под окнами девятиэтажки, но и зачем неизвестной понадобились осколки разбитого стекла.
Глава 8.
Архив профессора Лебедева.
Июнь 2011 года.
Год в стенах «Скворцовки» прошёл как один монотонный рабочий день.
Интерн Антон Савельев словно решил окончательно поселиться в клинике. Днём он неотступно следовал за профессором Лебедевым: изучал истории болезней, наблюдал за поведением пациентов, старательно запоминал схемы лечения. А когда заканчивался рабочий день, спускался в цокольный архив и оставался там до позднего вечера.
По ночам на кухне панельной пятиэтажки горела настольная лампа. На клеёнке стояли стопки монографий, немецкие статьи по атипичной кататонии и пожелтевшие диссертации.
Он искал брешь в стене. Слепой стык симптомов, через который можно вернуть сознание матери.
Состояние Юлии Владимировны не менялось ни на миллиметр. Она часами сидела на матрасе, уставившись в квадрат окна, почти не реагируя на шаги и звуки.
Но шестая палата не походила на остальные надзорные боксы.
Отделение приняло интерна без обычной больничной склочности. Савельев держался особняком: прямой, немногословный, с внимательным взглядом. Трагедию семьи в ординаторской узнали быстро, и медсёстры ответили на неё той особой, почти сестринской жалостью, на которую способны только женщины в закрытых стационарах.
«Юлечка Владимировна» — иначе мать Антона в отделении не называли.
Палатная медсестра Анюта каждое утро расчёсывала ей редкие седые волосы деревянным гребнем, сплетала в тонкую косу, подрезала ногти и мазала сухую кожу рук аптечным кремом. Санитарки без напоминаний пересаживали женщину в каталку и вывозили по пандусу в старый яблоневый сад больничного двора — посидеть на тёплом воздухе.
Следили, чтобы она ела и пила, меняли положение тела, разминали затёкшие руки и ноги.
Казённых полосатых рубах на ней не было. Антон отдавал на вещи почти всю интернскую ставку: привозил мягкие трикотажные кофты, ситцевые платья, хлопковые носки без тугих резинок, не пережимающие отёчные ноги.
Он влетал в палату перед утренней летучкой, забегал в обед, а на ночных дежурствах часами сидел на жёстком стуле, удерживая её холодную руку в своих пальцах и вполголоса разбирая фармакокинетику новых препаратов.
Намёки и приглашения на чай в сестринской Антон гасил сразу — ровно, вежливо, без высокомерия. Внутри у него не осталось свободного места для флирта.
Все нервы и силы были стянуты в один сухой жгут: найти способ достучаться.
Тот июньский день впечатался в память до мельчайших деталей.
Утренняя планёрка в кабинете профессора закончилась. Врачи разобрали серые картонные папки с историями болезни и, негромко переговариваясь, вышли в коридор.
Антон уже поднялся со стула, поправляя накрахмаленный воротник халата, когда Виктор Сергеевич Лебедев, сидевший во главе стола и протиравший бархоткой стёкла роговых очков, негромко бросил:
— Антон Андреевич, задержитесь на пару минут. Разговор есть.
Савельев опустился обратно на стул с высокой деревянной спинкой, положив ладони на полированное дерево.
В кабинете пахло трубочным табаком и крепко заваренным чёрным чаем с чабрецом.
Лебедев водрузил очки на переносицу, упёрся локтями в полированную поверхность стола и посмотрел на интерна долгим, пристальным взглядом.
За этот год старый профессор увидел в парне не просто цепкую логику исследователя, но и пугающую жертвенность.
— Ну что, Антон Андреевич, как прошли выходные? — негромко спросил старик, чуть прищурившись. — Опять за монографиями просидел? Круги под глазами чёрные.
Антон лишь сдержанно кивнул.
Лебедев нахмурился и шумно выпустил воздух сквозь зубы.
Ему претило видеть, как двадцатипятилетний парень с блестящим будущим методично выжигает вокруг себя всё живое.
Ни прогулок, ни лёгкого флирта с медсёстрами, ни встреч с однокурсниками.
Только замкнутый больничный треугольник: приёмное отделение, палата Юлии Владимировны и ночные разборы клинических статей на пустой кухне.
— Антон, ты соображаешь, что делаешь со своей жизнью? — в голосе профессора пробивалась горечь. — Ты добровольно замуровал себя в клинике. Палата матери, дежурства, центнеры специальной литературы. Психика имеет предел прочности. Сломаешься пополам раньше, чем успеешь хоть кого-то спасти.
Антон чуть вздёрнул подбородок. В груди поднялась волна привычного протеста, но пререкаться с наставником он не стал.
Лишь сильнее сжал челюсти и ответил сухо, с жёстким звоном в голосе:
— Соображаю. И менять ничего не стану, Виктор Сергеевич.
Лебедев удручённо покачал седой головой: пробить эту броню словами было невозможно.
Помолчав, он выдвинул верхний ящик стола, достал серую папку на завязках и положил её перед Савельевым.
— Ладно. Упрямство — тоже может быть полезно, если направить его в работу. — Профессор постучал костяшкой пальца по картонной обложке. — В субботу по скорой привезли. Ковган Алексей Петрович, сорок пять лет. Речь спутанная, странная бредовая фабула о некоем мистическом сосуде. Дежурные сначала думали об остром психотическом расстройстве. Параллельно проверяли неврологию: больно уж замысловатые у него описания белых комнат, старых фотокарточек и каких-то провалов.
Виктор Сергеевич подался вперёд, в глазах сверкнул профессиональный азарт.
— МРТ без значимой органики. На обычной ЭЭГ эпилептиформной активности не зарегистрировали. Хотя височную эпилепсию одной рутинной записью, сам понимаешь, окончательно не снимешь.
Антон кивнул.
— Но меня цепляет другое, — продолжил Лебедев. — Фабула очень устойчивая. Повторяет одни и те же детали без заметных провалов. При этом контакт местами вполне сохранён. Отдельные события оценивает трезво, ориентирован правильно, понимает, где находится. Аффект скачет: то со слезами благодарит некую женщину, то проклинает её последними словами.
— То есть психоз не исключаете?
— Ни в коем случае. Я говорю только о том, что картинка не складывается полностью. Слишком уж много повторяющихся предметных деталей. Я хочу, чтобы ты поговорил с ним сам.
Лебедев пододвинул папку вплотную к рукам Антона.
— Снимешь психический статус, оценишь контакт, последовательность рассказа, ориентировку. После обеда жду подробный доклад. Потом я сам его посмотрю.
У Антона перехватило горло.
Один.
Почти без подстраховки.
Профессор не просто поручил ему больного — доверил провести первый подробный разбор самостоятельно.
Разумеется, Савельев понимал: Лебедев перепроверит каждый пункт, перечитает каждую строчку и сам зайдёт к пациенту.
Но сам этот жест означал главное: в нём наконец перестали видеть практиканта, разносившего бланки анализов.
— Спасибо, Виктор Сергеевич, — твёрдо произнёс Антон, поднимаясь и прижимая к груди прохладную картонную папку. — Я разберусь.
Не теряя ни минуты, он вышел из кабинета профессора.
Полы белого халата шелестели на ходу по гулкому остеклённому переходу между корпусами и каменным ступеням на второй этаж — прямо в третье мужское отделение, к палате Алексея Ковгана.
Через четверть часа Антон уже сидел напротив пациента.
Палату номер восемь недавно закатали в грязно-розовый колер — считалось, что такая гамма меньше раздражает возбуждённых больных.
Мужчина сидел на самом краю жёсткой койки, сжав пальцами собственные предплечья, и размеренно, механически раскачивался вперёд-назад. Взгляд упирался в волосяную трещину на сухой штукатурке.
У открытой двери, привалившись плечом к косяку, маячил дежурный санитар Гриша — центнер казённого веса, готовый в любую секунду вмешаться.
Антон положил на колени папку с историей болезни.
Привычно отметил внешний вид пациента: землистый оттенок кожи, глубокие поперечные борозды на лбу, запавшие глазницы с фиолетовыми кругами.
Человек казался опустошённым.
— Алексей Петрович, доброе утро, — ровным, низким голосом произнёс Антон. — Я Антон Андреевич Савельев, врач-интерн. Сегодня хотел бы с вами поговорить. Вы понимаете, где находитесь?
Ковган даже глазом не повёл.
Раскачивание не сбилось ни на секунду.
— Она… она сказала, так надо, — забормотал мужчина хриплым шёпотом, не отрываясь от стены. — Иначе не справлюсь. Внутри всё кипело, доктор. Видели, как вода в чайнике скачет перед закипанием? Вот… прямо здесь. Под рёбрами.
Антон отмечал детали: влажные от пота ладони, подёргивание левого века, пальцы, впившиеся в рукава пижамы до белизны костяшек.
Никакой ярости или напора.
— Кто сказал, Алексей Петрович? — осторожно уточнил Антон, наклоняясь чуть ближе.
Ковган провёл сухим языком по растрескавшимся губам. Угол рта дёрнулся вверх, сложившись в злую, ядовитую усмешку.
— Она… — протянул он с расстановкой, словно пробуя звук на зубах. — Тварь лживая. Из-за неё всё пошло прахом. Красивая… От неё лавандой пахло… Она мне склянку отдала.
В голове Антона щёлкнул диагностический тумблер.
Склянка. Запах трав. Резкое изменение психического состояния.
Неизвестное вещество? Кустарный препарат? Синтетика?
— Что за склянка, Алексей Петрович? — мягко спросил он. — В ней была жидкость? Вы что-нибудь пили, вдыхали, наносили на кожу? Может быть, принимали лекарство?
Ковган резко повернул голову.
Пациент резко посмотрел Антону прямо в глаза. От этого взгляда ему стало не по себе.
— Лекарство? — прошипел пациент, и раскачивание мгновенно прекратилось. — Какое ещё лекарство? Ты дурак совсем, доктор? Я же говорю: она живая! Ладони жжёт огнём, и боль уходит. Начисто уходит, ясно тебе? Только комната нужна… и стол с ящиками…
