Аутсорс в Средневековье

В комнате повисла тишина. Ганс перестал жевать. Клаус побледнел. Петер спрятался под стол.

Гутенберг смотрел на меня. Его левый глаз замер. Впервые за все время я увидела в его взгляде не безумие изобретателя, не раздражение менеджера, а страх. Страх человека, который вдруг осознал, что он смертен, и что его тело — это такой же механизм, как и его пресс, только ломается он гораздо болезненнее.

— Я... я не знал, — тихо сказал он, глядя в свою пустую миску. — Я думал, это просто усталость. Что это... плата за величие.

— Величие не требует жертв в виде ваших зубов, Иоганн, — мягко сказала я. — Вы гений. Вы меняете мир. Но миру Вы нужны живые и здоровые. Поэтому, начиная с сегодняшнего дня, в Вашем рационе каждый день будет капуста, репа, лук и, по возможности, яблоки. Агнес, — я повернулась к поварихе, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди, — с тебя особый контроль за рационом герра Иоганна. Если он снова будет питаться только хлебом, я лично выкину все твои поварешки.

Агнес хмыкнула, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Слушаюсь, госпожа Грета, — кивнула она. — Буду варить ему кашу с луком, хоть он и ругаться будет.

— Отлично. А теперь, — я посмотрела на солнечные часы на стене, — у нас осталось пятнадцать минут обеденного перерыва. Предлагаю потратить их на неформальное общение. Тимбилдинг.

— Тим... что? — устало спросил Гутенберг, откидываясь на спинку стула. Он выглядел так, словно с него спустили воздух.

— Это значит, что мы сейчас не говорим о работе, — улыбнулась я. — Ганс, расскажи нам, как ты в прошлом году поймал того огромного сома в Рейне. Клаус клялся, что ты его просто украл у рыбаков.

Ганс расплылся в ухмылке, его маленькое лицо засияло.

— О, это была не просто рыба, это был речной дракон! — начал он, активно размахивая ложкой. — Я сидел на берегу, леска была тонкая, как волос девственницы...

Я слушала его байки вполуха, поглядывая на Гутенберга. Он не улыбался, но он и не хмурился. Он просто сидел, слушал Ганса, и его левый глаз больше не дергался. Впервые за долгое время он просто ел суп и отдыхал.

Когда обед закончился, и мы вернулись в цех, я заметила разницу. Рабочие двигались не как загнанные каторжники, а как люди, у которых есть силы. Ганс даже напевал что-то себе под нос, настраивая валы.

— Ну что, герр Иоганн, — сказала я, вставая к своей кассе. — Готовы творить историю после обеда?

Гутенберг посмотрел на меня. Его взгляд был странным, оценивающим.

— Ты... ты действительно видишь то, чего не видят другие, Грета, — тихо сказал он. — Ты лечишь не только тело. Ты лечишь... дух мастерской.

— Это называется забота о человеческом капитале, — усмехнулась я. — А теперь к работе. У нас еще половина дня.

И знаете что? Мы работали так, как не работали никогда.

Послеобеденная смена прошла как по маслу. Тишина, которую я обещала Джулиану, соблюдалась неукоснительно. Пресс молчал. Мы только набирали текст, аккуратно укладывая свинцовые буквы, и сушили готовые оттиски на стеллажах. В цеху было тихо, слышно было только шуршание бумаги, тихий стук свинца и мое ровное дыхание.

В середине дня я отложила верстатку и потянулась. Спина немного ныла, но это была приятная усталость.

— Я пойду проверю качество тиснения у Джулиана, — сказала я Гутенбергу. — Заберу готовые индульгенции.

Он кивнул, не отрываясь от своих расчетов.

Я вышла из шумного (ныне тихого) цеха и прошла через двор к мастерской переплетчика. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая камни двора в мягкие золотистые тона.

Я тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Джулиан сидел за своим столом. В мастерской было тихо. Ни грохота пресса, ни криков Ганса. Только мягкий шорох кожи и тихий скрип шила.

Он работал. Его руки двигались быстро и уверенно, сшивая толстый блок пергамента. Но самое удивительное было не это. Удивительным было его лицо.

Морщина между бровями разгладилась. Его губы были слегка приоткрыты, а в глазах плескалось то самое спокойное, сосредоточенное вдохновение, которое бывает у истинных мастеров своего дела. Он выглядел... умиротворенным.

Я не хотела прерывать его, но мне нужно было забрать книги. Я кашлянула.

Джулиан вздрогнул, обернулся. Увидев меня, он не нахмурился. Наоборот, его лицо слегка прояснилось.

— Ты пришла за оттисками? — тихо спросил он, откладывая шило.

— И за готовыми книгами, — улыбнулась я, входя внутрь. — Как тебе тишина?

Он посмотрел на окно, потом снова на меня.

— Это... приемлемо, — сказал он, но в уголке его губ мелькнула та самая тень улыбки. — Я смог закончить три переплета за день. Обычно на это уходит два дня. Твои... методы управления шумом оказались эффективны.

— Я же говорила, — я подошла к столу и посмотрела на готовые книги. Они были великолепны. Грубая кожа, идеальная строчка, тиснение, которое легло ровно и глубоко. — Джулиан, ты настоящий художник. Это красиво.

Он слегка покраснел. Да, этот суровый, хмурый переплетчик покраснел от моего комплимента. Это было так мило, что мне захотелось его ущипнуть. Но я сдержалась.

— Это просто ремесло, — буркнул он, отводя взгляд и начиная аккуратно складывать книги в стопку. — Но... спасибо.

Он протянул мне стопку тяжелых, пахнущих кожей и клеем книг. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Его кожа была теплой, шершавой от работы. Мои пальцы были холодными и пахли свинцом. Этот контраст, это короткое прикосновение послало по моей руке легкую, но отчетливую искру.

Джулиан резко убрал руку, словно обжегшись. Он снова нахмурился, но на этот раз это было не раздражение, а смущение.

— Передай Гутенбергу, что тиснение не осыпается, — быстро сказал он, возвращаясь к своему столу и беря в руки шило. — И... Грета.

— Да?

— Суп, который ты ела в большой комнате... Агнес кричала на всю кухню, что это ты заставила ее варить мясо.

Я моргнула, удивленная. Откуда он знал?

— И? — осторожно спросила я.

Он не поднял глаз, сосредоточенно протыкая шилом кожу.

— И... это хорошая идея. Чтобы рабочие ели мясо. И чтобы ты... тоже ела. Слишком уж ты худая.

Я рассмеялась. Звонко, искренне, так, что эхо отразилось от каменных стен.

— Я не отказываюсь от мяса, Джулиан. И худой быть перестану. Я просто забочусь о команде.

Он поднял на меня взгляд. В его темных глазах больше не было пропасти. Там было что-то теплое, мягкое, что заставляло мое сердце биться чуть быстрее.

— Забота о команде, — повторил он тихо. — Странная ты, Грета. Очень странная. Но... не раздражающая.

— Это лучшее признание, которое я слышала за сегодня, — улыбнулась я, прижимая к груди стопку книг. — Хорошего вечера, Джулиан.

— И тебе, — кивнул он, возвращаясь к работе.

Я вышла из мастерской, и теплый вечерний воздух ударил мне в лицо. Я стояла во дворе, прижимая к себе книги, и чувствовала себя так, словно выиграла в лотерею.

Во-первых, я внедрила обеденный перерыв и спасла Гутенберга от цинги. Во-вторых, мы выполнили дневной план без единого брака. А в-третьих... кажется, ледяное сердце местного интроверта начало таять.

Я направилась обратно в цех, предвкушая, как Гутенберг будет считать прибыль. Но я еще не знала, что завтра в наши двери постучит не просто заказчик, а сама История. И этот стук перевернет не только наш бизнес, но и мои планы на тихую, размеренную жизнь в XV веке.

Глава 5

Мирная жизнь в мастерской продлилась ровно до следующего утра.

Я как раз проводила утреннюю летучку, объясняя Клаусу разницу между строчной и прописной буквой (он упорно путал их местами, из-за чего имена святых начинались с маленьких букв, а слово «грех» — с больших. Иронично, но плохо сказывалось на качестве), когда во дворе послышался цокот копыт и скрип тяжелых колес.

Звук, который в любом веке означал одно: пришел крупный заказчик. И, скорее всего, он хочет скидку, оплату по факту и чтобы «вчера уже было готово».

Я выглянула в окно. Во двор въезжала карета, запряженная четверкой вороных. Богато украшенная, с гербами, которые кричали о том, что у владельца прямая связь с небесами и очень большие деньги в земных сундуках.

— Все, работаем, — сказала я, хлопая в ладоши. — Ганс, убери руки с живота. Петер, спрячь яблоко. Клаус, перекрестись и делай умное лицо. Герр Иоганн, выходите встречать. И, ради всего святого, вытрите сажу со лба, Вы похожи на трубочиста, а не на великого изобретателя.

Гутенберг, до этого яростно споривший сам с собой о ширине полей, вздрогнул, схватил со стола тряпку и начал тереть лицо, размазывая черные пятна еще сильнее.

— Я не могу выйти к нему в таком виде! — зашептал он в панике. — Это отец Игнатий, посланник архиепископа! Он привезет заказ на индульгенции для крестового похода! Это деньги, Грета! Огромные деньги! Но он также известен тем, что сжигает людей за ересь, если им не понравится шрифт!

— Отлично, — кивнула я, поправляя свой грязный передник. — Значит, у нас классический B2B-сегмент. Клиент с высоким чеком, жесткими требованиями к SLA и склонностью к репрессиям при срыве дедлайнов. Идемте, я проведу презентацию.

— Презентацию? — Гутенберг посмотрел на меня так, словно я предложила ему станцевать на столе. — Ты будешь говорить с ним? Ты? Служанка?

— Старший наборщик и консультант по производству, — поправила я его, беря инициативу в свои руки. — Вы, герр Иоганн, будете изображать гениального, но слегка безумного творца, который мало понимает в мирской суете. А я буду вашим «менеджером по работе с ключевыми клиентами». Доверяйте мне.

Мы вышли во двор. Дверцы кареты распахнулись, и из нее вывалился отец Игнатий. Тучный мужчина лет пятидесяти в безупречно чистой, дорогой рясе. От него разило ладаном, дорогим вином и абсолютной властью. Маленькие глазки мгновенно оценили обстановку, поморщились от запаха олифы и остановились на Гутенберге.

— Герр Гутенберг, — произнес он голосом, созданным для чтения проклятий. — Я слышал, Вы наконец-то закончили свою... машину. И готовы выполнить волю Церкви.

— Ваше преподобие, — Гутенберг сделал глубокий, театральный поклон, идеально сыграв безумного гения. — Машина готова. Она дышит, она живет, она ждет, чтобы извергнуть свет знания на страницы мира!

Отец Игнатий брезгливо поморщился.

— Нам не нужен свет знания, герр Гутенберг. Нам нужны индульгенции. Отпущение грехов для тех, кто пожертвует деньги на войну с неверными. Двадцать тысяч экземпляров. К концу месяца.

Гутенберг побледнел. Его левый глаз начал дергаться в угрожающем ритме.

— Двадцать... тысяч? К концу месяца? Ваше преподобие, это... это физически невозможно. Мой станок, даже если он будет работать без остановки...

— Я не спрашиваю, возможно ли это, — холодно перебил его священник. — Я спрашиваю, сколько это будет стоить. Церковь щедра, но она не любит, когда ее обманывают. Если Вы не справитесь, мы найдем другого. Или просто закроем Вашу мастерскую за то, что Вы отнимаете хлеб у переписчиков.

Гутенберг открыл рот, чтобы начать бормотать что-то про свинец и бумагу, но я незаметно наступила ему на ногу. Он ойкнул и замолчал.

— Ваше преподобие, — мягко, но уверенно начала я, делая шаг вперед и слегка склоняя голову. — Мой хозяин, герр Гутенберг, безусловно, справится с этим объемом. Его машина — это чудо инженерной мысли, способное печатать со скоростью, о которой переписчики могут только молиться. Однако, Вы должны понимать, что мы берем на себя колоссальные риски. Мы работаем в три смены, мы изнашиваем оборудование, мы рискуем здоровьем мастеров.

Отец Игнатий приподнял густую бровь, оценивающе глядя на меня.

— А ты кто такая, девка?

— Грета, помощница герра Гутенберга, — ответила я, не моргнув глазом. — И я хочу предложить Вам эксклюзивное партнерство. Мы не просто напечатаем вам двадцать тысяч индульгенций. Мы сделаем их так, что каждая будет выглядеть как произведение искусства. Но, учитывая срочность и объем, мы вынуждены заложить в стоимость коэффициент овертайма.

— Коэффициент чего? — прищурился священник.

— Это такая... церковная пошлина за срочность, — на ходу придумала я, используя свой лучший корпоративный голос. — Мы предлагаем вам пакет «Премиум». Гладкая бумага, стойкая черная краска, которая не смажется в кармане грешника, и идеальная рубка. Но цена за тысячу экземпляров будет на тридцать процентов выше обычной. Зато Вы получаете гарантию качества и соблюдение сроков. Если мы опоздаем хотя бы на день — мы вернем Вам задаток.

Гутенберг рядом со мной тихо застонал, но я пнула его еще раз.

Отец Игнатий задумался. Его пальцы, украшенные массивным золотым перстнем, барабанили по рукояти трости. Он был бизнесменом, просто его бизнесом была продажа мест в раю. А любой бизнесмен понимает язык гарантий и эксклюзивности.

— Тридцать процентов, — протянул он. — Много. Но... мне нравится твоя уверенность, девочка. Хорошо. Я дам вам задаток. Половину — сейчас, половину — после сдачи тиража. Но если вы подведете Церковь... — он многозначительно провел пальцем по горлу. — ...то ваши души будут гореть в аду дольше, чем кто бы то ни было.

— Мы принимаем Ваши условия, — улыбнулась я, протягивая ему руку.

Священник удивленно посмотрел на мою протянутую руку, но все же пожал ее своей мягкой, ухоженной ладонью.

— Договорились. Жду первый пробный оттиск завтра к вечеру.

Он развернулся и тяжело убрался обратно в карету. Дверцы захлопнулись, кони рванули с места, и через минуту во дворе осталась только клубящаяся пыль.

Гутенберг стоял молча. Потом его колени подогнулись, и он тяжело опустился на ближайшую бочку с бумагой.

— Мы мертвы, — прошептал он, глядя в одну точку. — Мы мертвы, Грета. Двадцать тысяч. За месяц. Станок не выдержит. Бумаги не хватит. Краска кончится. Мы не успеем. Фуст заберет мастерскую, а Инквизиция сожжет нас на площади.

— Иоганн, прекратите паниковать, — сказала я, хотя внутри у меня тоже все похолодело. Двадцать тысяч — это был не просто заказ. Это был промышленный масштаб. — Мы справимся. Мы оптимизируем процессы. Ганс!

— Да, госпожа Грета! — гигант подскочил, услышав мой командный тон.

— Начинаем подготовку. Клаус, проверяй кассы, чтобы все литеры были на местах. Петер, неси воду, будем мочить бумагу партиями. Иоганн, — я подошла к Гутенбергу и положила руку ему на плечо, — Вы идете в кабинет, пьете валерьянку, если она у Вас есть, или просто закрываете глаза на десять минут. А я запускаю станок.

Гутенберг послушно кивнул и побрел в дом, выглядя как человек, идущий на эшафот.

Я осталась в цеху. Мы начали работу. Первые два часа все шло по плану. Я стояла у станка, направляя процесс, следя за тем, чтобы Ганс равномерно наносил краску, а Петер вовремя подавал бумагу. Ритм был бешеный. Подать, намазать, пресс, снять, повесить сушиться. Подать, намазать, пресс...

Но человеческий ресурс и механика не безграничны.

На шестом часу непрерывной работы, когда мы уже выбились из графика и пытались догнать упущенное время, Ганс, уставший и потный, слишком сильно дернул рычаг пресса.

Раздался звук, который я не забуду. Не просто треск. Хруст, похожий на то, как ломается позвоночник у великана.

КРАК!

Что-то внутри станка с грохотом обрушилось вниз. Плита, которая должна была давить на бумагу, перекосилась и с чудовищной силой ударилась о наборную форму. Свинец разлетелся вдребезги. Буквы, над которыми мы трудились полдня, превратились в бесформенную груду металла. А из верхней части деревянной рамы с треском вылетел массивный дубовый клин, державший направляющую ось.

Станок замер, издав последний хриплый скрип.

В мастерской повисла тишина. Только где-то в углу тихо капала вода из протекающего ведра.

Ганс стоял с отпущенным рычагом, его лицо было белее мела. Клаус уронил кассу. Петер тихо заплакал.

— Мы... мы сломали его, — прошептал Ганс, его голос дрожал. — Главный брус... ось сместилась... Мы убили машину.

Дверь из кабинета распахнулась. Выбежал Гутенберг. Он увидел перекосившуюся плиту, рассыпанный свинец и вылетевший клин. Его левый глаз остановился. Он не дергался. Он просто замер, глядя на разрушение своего детища.

— Все кончено, — тихо сказал он, и в его голосе было столько отчаяния, что мне стало физически больно. — Это конец. Фуст прав. Я неудачник. Идите по домам. Завтра я продам железо на лом.

— Никто никуда не идет! — мой голос прозвучал как выстрел. Я не собиралась сдаваться. Я прошла через пять лет в типографии, через авралы и поломки офсета в три часа ночи не для того, чтобы сдаться из-за какого-то треснувшего дерева. — Ганс, принеси мне молот, зубило, клинья и любые железные полосы, которые найдешь в кузнице за углом. Быстро!

— Но... но госпожа Грета, это невозможно... — начал Ганс.

— Я сказала, быстро! — рявкнула я. — У нас есть сорок минут до заката, и я не собираюсь терять день из-за кривого бруска!

Ганс, испуганный моим тоном больше, чем гневом Божьим, рванул из мастерской так быстро, как только позволяли его массивные ноги.

Я подошла к станку и начала осмотр. Внутренний инженер-механик включился на полную. Да, главный направляющий брус треснул. Ось сместилась. Плита перекошена. Но сама рама цела. Винт цел. Это не смертельно. Это лечится.

— Клаус, Петер, помогайте мне поднять плиту! — скомандовала я. — Используем деревянные брусья как рычаги. Раз, два, взяли!

Мы втроем, кряхтя и потея, поддели тяжеленную дубовую плиту брусьями. Тонкие руки Греты горели, мышцы ныли, но адреналин глушил любую боль.

Вернулся Ганс, таща охапку железа и инструментов.

— Отлично. Ганс, бери зубило и молот. Будем вырубать поврежденную часть бруса. Клаус, неси клей и смолу. Петер, раздувай горн, мне нужно, чтобы железо было красным.

Следующие два часа прошли как в аду. Я работала на автомате. Объясняла Гансу, как правильно подбить трещину железными скобами, чтобы она не пошла дальше. Сама, обмотав руки тряпками, забивала раскаленные металлические полосы в пазы, шипящие от контакта с деревом. Использовала смолу, смешанную с опилками, как эпоксидный клей, заполняя пустоты.

Мои волосы растрепались, лицо было в саже и поту, руки покрыты мелкими царапинами и синяками. Я ругалась матом, которого не знал ни один средневековый извозчик, когда молот соскальзывал, и командовала мужиками так, что они слушались беспрекословно.

— Еще пол оборота винта! Так! Теперь фиксируем скобу! Ганс, бей сильнее, не жалей дерева, нам нужна жесткость!

Когда последние лучи солнца уже уходили за крыши Майнца, я сделала последний, решающий удар молотом по железному клину.

ДЗЫНЬ.

Звук был чистым, металлическим.

Я отступила на шаг, вытирая лоб тыльной стороной грязной руки, и тяжело дышала.

— Так, — выдохнула я. — Ганс, тяни рычаг. Медленно.

Гигант, глядя на меня с благоговением, взялся за рычаг. Он потянул. Винт закрутился. Плита пошла вниз. Ровно. Без перекоса. Без скрипа. Она встала на место, идеально параллельно наборной форме.

— Работает, — выдохнул Клаус, падая на колени. — Она работает! Ты починила ее, Грета! Ты... ты колдунья!

— Я не колдунья, Клаус, — усмехнулась я, бросая молот на стол. — Я просто знаю, что такое ремонтно-пригодность конструкции и как работает распределение нагрузки. А теперь, Петер, неси новые литеры. Нам нужно заново набрать форму. У нас горят сроки.

Гутенберг стоял в дверях. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел на меня, на станок, на мои грязные, покрытые сажей и смолой руки. Его левый глаз дернулся один раз, а потом он медленно, очень медленно улыбнулся.

— Ты... ты невероятная, Грета, — тихо сказал он. — Я думал, ты просто болтливая служанка. Но ты... ты будто бы часть этой машины, ее душа.

— Не льстите мне, Иоганн, — отмахнулась я, чувствуя, как к щекам подступает румянец, который плохо контрастировал с слоем сажи на лице. — Я просто не люблю, когда техника простаивает. Это неэффективно. А теперь давайте работать.

Мы проработали до глубокой ночи. Я набирала текст, Ганс красил, Петер прессовал. К полуночи мы выдали первые пятьдесят идеальных оттисков.

Когда я, наконец, вышла из цеха, чтобы умыться во дворе, мои ноги гудели, а спина отваливалась. Я подошла к каменному корыту с водой, зачерпнула ковш и начала жадно умываться, смывая сажу, смолу и пот.

— Ты пугаешь людей, Грета.

Я вздрогнула и обернулась. Из тени навеса вышел Джулиан. Он был в своем неизменном кожаном фартуке, но без рубахи, только в льняных штанах. Его темные волосы были растрепаны, а в руках он держал чистое, белое, идеально выглаженное полотенце.

— Джулиан, — выдохнула я, отряхиваясь, как мокрая собака. — Ты меня напугал. Что ты тут делаешь? В это время переплетчики уже спят.

— Я слышал грохот, — он подошел ближе, его темные глаза внимательно осматривали мое лицо, на котором, наверное, красовались разводы от грязи. — Думал, Ганс снова бросает в тебя мебель. Но потом я услышал, как ты командуешь. Ты говорила так, словно была генералом, ведущим армию в ад.