Аутсорс в Средневековье

Гутенберг моргнул. Посмотрел на деревянную «А» на полу, потом на мой лоб. До него начало доходить.

— Ганс, — тихо сказал он. — Ты бросил в нее литеру?

— Она бесилась, герр Иоганн! — оправдывался гигант. — Говорила на непонятном языке, призывала пять демонов...

— Пять эс, — вздохнула я. — Система организации рабочего пространства. Сортировка, порядок, чистота, стандартизация, совершенствование. Но вам, видимо, проще думать, что это демоны.

Гутенберг закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Грета, — сказал он. В его взгляде не осталось и следа от презрения к неуклюжей служанке. Только любопытство. И легкий страх. — Иди. Приложи лед. А потом приходи в кабинет. Нам нужно поговорить. О твоей... системе. И о твоей зарплате.

— Отлично, герр Иоганн. Только давайте сразу обсудим обеденный перерыв. А то, глядя на ваш рацион, боюсь, у меня скоро начнет выпадать шерсть.

Я развернулась и направилась к выходу. Рабочие почтительно расступились.

Голова болела адски. Тело юной недотепы ныло. Но я только что выиграла свою первую корпоративную баталию в XV веке. И, кажется, мне это начинает нравиться.

Глава 3

Лед. Мне нужен лед. Много льда. Желательно, в виде огромной пушистой подушки, которую можно приложить к голове и выключить мозги до тех пор, пока не отрастут новые.

Кухня дома Гутенберга жила по своим, суровым законам. Огромная каменная печь, закопченный котел с чем-то булькающим внутри и толстая женщина с красными руками, которая рубила капусту так, будто та была лично виновата в всех ее бедах.

— Агнес, — сказала я, заглядывая в кухню и старательно пряча за спину руку, которой держалась за косяк. — Мне нужен лед. И тряпку, чтобы его завернуть.

Повариха остановилась, подняла на меня глаза из-под нависших седых бровей и фыркнула.

— Опять упала, Грета? Или это герр Иоганн тебя побил? Я же говорила, не лезь к его чертовым железкам. Держи. — Она швырнула мне грязную тряпку с куском льда внутри. — Приложи. И не смей капать на пол, я только что помыла!

— Спасибо, Агнес. Вы — настоящий тимлидер кухонного пространства, — бросила я ей, ловко завязывая тряпку узлом.

— Еще чего не хватало! — проворчала она, но в голосе послышались довольные нотки. Видимо, комплименты здесь были такой же редкостью, как мыло.

Я приложила ледяной компресс к пульсирующей шишке и тихонько застонала. Холод приятно обжигал кожу, притупляя боль, но не мысли. Итак, я больше не служанка. Кто я теперь? Стажер? Младший менеджер по оптимизации? В любом случае, это был шаг вверх. В прошлой жизни такой переход от уборщицы к помощнику технолога занял бы лет пять, а здесь, в XV веке, достаточно было просто показать, что ты умеешь набирать текст вслепую и не боишься летящих в голову деревянных букв.

Путь в кабинет Гутенберга лежал через узкий коридор, увешанный свитками и образцами шрифтов. Я остановилась у стены, разглядывая деревянную плашку с вырезанными буквами. Шрифт был грубым, но в нем чувствовалась та самая готическая строгость, которая позже станет визитной карточкой первых печатных книг.

— Войди! — раздался из-за двери нервный голос хозяина.

Я толкнула тяжелую дубовую дверь. Кабинет Иоганна Гутенберга был памятником человеческому отчаянию. Стол завален пергаментами, счетами и чертежами. На полу валялись пустые чернильницы и скомканные листы. В углу стоял сундук с кучей каких-то бумаг. А в центре всего этого восседал сам изобретатель, массируя виски пальцами, перепачканными сажей.

— Закрой дверь, — буркнул он, не поднимая глаз. — И садись. Если ты пришла просить прощения за рассыпанный набор, то я уже передумал скармливать тебя крысам. Крысы от твоей головы, наверное, подавятся.

— Я не за тем, герр Иоганн, — спокойно сказала я, закрывая дверь и устраиваясь на единственном свободном стуле, предварительно смахнув с него кучу гусиных перьев. — Я пришла обсудить мои новые условия труда. И, возможно, спасти ваш бизнес от неминуемого банкротства.

Гутенберг наконец поднял глаза. Его левый глаз снова дернулся, но уже не так динамично, как прежде.

— Спасти мой бизнес? — он издал сухой, скрипучий смешок. — Девочка, мой бизнес спасет только чудо, или золотая жила, или... — он осекся, посмотрев на меня внимательнее. — Ты говоришь так, будто понимаешь, о чем речь.

— Я понимаю, что у вас кассовый разрыв, — невозмутимо ответила я, скрестив руки на груди. — Вы вложили все деньги в станок и литеры. У вас есть заказы, но нет оборотных средств на бумагу. Ваш главный инвестор, господин Фуст, скорее всего, уже точит на Вас зубы, потому что Вы не даете быстрой отдачи. А Ваши рабочие демотивированы, потому что Вы не платите бонусы и не кормите их нормально.

Гутенберг смотрел на меня так, словно я заговорила на древнегреческом.

— Откуда... откуда ты это знаешь? — прошептал он. — Ты что, шпионка Фуста?

— Нет, я просто умею считать, — соврала я. На самом деле, это было очевидно любому, кто хоть раз видел стартап на стадии pre-seed. Гутенберг был классическим изобретателем-гением, который абсолютно не умел управлять финансами. — Слушайте, герр Иоганн. Я могу удвоить скорость печати. Оптимизировать расход краски и бумаги, сведя брак к минимуму. Но мне нужны определенные условия.

— Какие? — он подался вперед, и в его глазах зажегся тот самый безумный огонек.

— Во-первых, моя зарплата. Я больше не служанка. Я — старший наборщик и консультант по процессам. Я хочу десять процентов от прибыли каждого тиража.

Гутенберг аж подпрыгнул на стуле.

— Десять процентов?! Ты с ума сошла! Это же грабеж!

— Это мотивация, — парировала я. — Если я работаю лучше, вы зарабатываете больше. Я беру процент только с чистой прибыли. Во-вторых, нормальная еда. Не цикорий и черствый хлеб, а мясо, овощи и вино. Мои... кхм, мои мозги требуют глюкозы для генерации идей. И в-третьих, обеденный перерыв. Один час. Для всех. Без исключений.

— Перерыв?! — Гутенберг схватился за голову. — Мы не можем останавливать станок! Время — это деньги!

— Если Вы не будете останавливать станок, Ваши рабочие уснут за наборной кассой и рассыплют все литеры, как это случилось сегодня утром, — холодно заметила я. — Уставший сотрудник — это неэффективный сотрудник. Час отдыха повысит их концентрацию, и они будут работать на двадцать процентов быстрее. Вы даже выиграете во времени.

Гутенберг молчал. Он переводил взгляд с меня на свои долговые расписки и обратно. Я видела, как он колеблется. Средневековые представления о каторжном труде боролись в нем с очевидной выгодой.

— Пять процентов, — наконец выдавил он. — И обед сорок пять минут. И чтобы к обеду не было ни капли вина, только вода и эль.

— Восемь процентов и час обеда с вином, — торгуясь, подняла я бровь. — Иначе я пойду к господину Фусту и предложу свои услуги ему. Уверена, он оценит мои знания о... э-э... пяти демонах.

Гутенберг тяжело вздохнул, его плечи опустились.

— По рукам, — буркнул он. — Восемь процентов. Час. Но если ты не удвоишь выработку к концу недели, я лично сброшу тебя в Рейн.

— Договорились, — я улыбнулась и встала. — А теперь, если вы не против, дайте мне первое задание. Мне нужно проверить, как наши оттиски ведут себя в реальности, а не только на бумаге.

Гутенберг кивнул и придвинул ко мне стопку только что отпечатанных, еще влажных листов. Бумага была плотной, шершавой, с легким желтоватым оттенком.

— Отнеси это Джулиану, — сказал он, аккуратно складывая листы в кожаную папку. — Он переплетчик. Работает в мастерской за двором. Скажи ему, чтобы он оценил, как краска ложится на сгибах и не осыпается ли она при тиснении. Джулиан... он сложный. Но он единственный, кто понимает толк в качественной книге. И, Грета...

Он посмотрел на меня серьезно.

— Не шуми у него. Он ненавидит шум.

***

Мастерская Джулиана ютилась в небольшом каменном флигеле в глубине двора. В отличие от грохочущего, пахнущего свинцом и потом цеха Гутенберга, здесь царила почти монастырская тишина.

Я толкнула дверь, и запах ударил в нос. Никакой олифы и пота. Пахло натуральной кожей, теплым столярным клеем, пчелиным воском и терпким травяным отваром. Воздух был чистым, а солнечный луч из высокого окна подсвечивал танцующие в нем пылинки.

Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный инструментами: костяные ножи, шила, молотки с круглыми бойками, катушки с льняными нитками и стопки выделанной кожи. А за столом сидел он. Я замерла в дверях.

Если Гутенберг выглядел как дерганый стартапер на грани выгорания, то этот парень напоминал главного разработчика, который пишет гениальный код в полном одиночестве и ненавидит всех менеджеров мира. Лет двадцать пять. Темные, слегка вьющиеся волосы собраны в низкий хвост, но пряди выбились и падали на лоб. На нем — грубая льняная рубаха и плотный кожаный фартук, потертый на сгибах и покрытый светлой пылью. Его руки... Сильные, с длинными пальцами, покрытые мелкими царапинами и пятнами от красителей. Сейчас они аккуратно, почти нежно сшивали толстый пергаментный блок.

Лицо — идеальные скулы, твердая челюсть. Но все портила (или, наоборот, украшала) такая глубокая, концентрированная хмурость, что между темными бровями залегла настоящая складка. Он хмурился не только лицом, но, казалось, всем своим существом.

Из цеха Гутенберга донесся глухой грохот пресса. БА-БАХ!

Джулиан дернулся. Плечи напряглись, пальцы сжались вокруг шила так, что побелели костяшки. Он медленно закрыл глаза, словно молясь о терпении, и прошептал что-то на латыни. Судя по интонации, это было далеко не «Отче наш».

— Извините, — тихо сказала я, делая шаг внутрь. — Я от герра Гутенберга. Принесла оттиски на проверку.

Он открыл глаза. Темно-карие, почти черные. В них плескалось такое концентрированное раздражение, что мне захотелось одновременно извиниться и рассмеяться. Он отложил шило, вытер руки о тряпку и медленно поднял на меня взгляд. Скользнул по лицу, задержался на шишке на лбу, потом опустился на кожаную папку.

— Гутенберг снова отправляет свою служанку, чтобы та отвлекала меня от работы? — Голос низкий, бархатистый, но холодный.

— Я больше не служанка, — возразила я, стараясь держать голос ровным, хотя сердце предательски колотилось где-то в районе ключиц. — Я старший наборщик. Меня зовут Грета. А вы, видимо, Джулиан.

Он фыркнул, протягивая руку за папкой.

— Джулиан. Да. И я не «видимо», я факт. А ты, Грета-наборщица, загораживаешь свет. Отойди влево.

Я молча сдвинулась. Он выхватил папку, открыл и достал первый лист. Пальцы, такие нежные с пергаментом, сейчас двигались резко и нетерпеливо. Он поднес лист к свету, прищурился, провел большим пальцем по строчке.

— Бумага пересушена, — констатировал он, не поднимая глаз. — Из-за этого краска ложится неровно. На сгибах будут трещины. И... — он поморщился, — пахнет слишком сильно. Льняное масло прогоркло. Гутенберг экономит.

— Масло свежее, просто оно смешано с сажей от смолистых дров, — парировала я, подходя ближе и заглядывая ему через плечо. Шитье книги выглядело как магия. — А бумагу мы увлажним над паром перед тиснением. Это сделает ее эластичнее.

Джулиан замер. Медленно повернул голову, и его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего. Я почувствовала запах кожи, клея и чего-то еще — чистого, слегка терпкого. Вблизи его глаза оказались еще глубже.

— Ты понимаешь в бумаге? — тихо спросил он. В голосе впервые прозвучало не раздражение, а легкое удивление.

— Я понимаю в материалах, — ответила я, стараясь не смотреть на его губы. Не смотреть на его губы. Это было сложно. — Бумага — это целлюлозные волокна. Если их увлажнить, они набухают и становятся податливыми. Когда высыхают — фиксируют форму. Базовая физика.

Он смотрел на меня долгую, напряженную секунду. Потом медленно отступил на шаг, возвращая мне личное пространство, и снова посмотрел на лист.

— Базовая физика, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Ты говоришь странные вещи, Грета. И ты слишком громко дышишь.

— Я не дышу громко, это у вас тут акустика такая, — огрызнулась я, чувствуя, как к щекам подступает жар. Черт возьми, Анна, возьми себя в руки! Ты опытный технолог, а не влюбленная школьница! — Кстати, ваш пресс тоже дышит громко. Он издает звук в восемьдесят децибел. Это вредно для слуха.

Джулиан снова нахмурился.

— Децибел? Что за демон? — он отложил лист и посмотрел на меня с явным подозрением. — Ты точно не ведьма? Гутенберг сказал, что ты набрала три тысячи букв за сорок минут. Это неестественно.

— Это не магия, это оптимизация процессов и мышечная память, — вздохнула я, опираясь бедром о край его стола. — Я просто вижу паттерны. А ваш герр Гутенберг... он гений, но ужасный менеджер. Он создает хаос, а вы потом пытаетесь этот хаос переплести в красивую книгу.

Джулиан посмотрел на меня. По-настоящему. Без насмешки, без раздражения. Он изучал мое лицо, словно я была редким, сложным манускриптом, который он пытался прочитать.

— Ты странная, — тихо сказал он.

— Мне уже говорили, — улыбнулась я.

Из цеха снова донесся грохот пресса. БА-БАХ!

Джулиан дернулся, его брови сошлись в одну сплошную линию. Он провел рукой по лицу, оставляя на щеке след от угольной пыли.

— Я не могу работать в этом аду, — пробормотал он, больше для себя, чем для меня. — Каждый удар пресса отдается у меня в зубах. Я теряю концентрацию. Нитка ложится криво.

Я посмотрела на его лицо, на сильные руки, которые сейчас беспомощно сжимали край стола. И мое сердце сделало это.

Тыдыщ.

Громко, отчетливо и совершенно неуместно.

Я стояла в мастерской переплетчика в XV веке, с шишкой на лбу, в грязном переднике, и понимала, что я попала. Попала по-крупному. Потому что этот хмурый, ворчливый, пахнущий кожей и клеем перфекционист был именно тем типажом, от которого я всегда теряла голову в прошлой жизни. Троп «он хмурый, она солнышко» работал даже в Средневековье. И, кажется, я только что назначила себя на роль этого самого солнышка.

— Слушай, Джулиан, — сказала я, и голос прозвучал на удивление мягко. — Я не могу остановить пресс. Но я могу кое-что сделать.

Он поднял на меня взгляд, все еще хмурый, но с тенью надежды.

— Что?

— Я переведу работу Ганса и Клауса на ночные смены. А днем мы будем делать только набор и подготовку бумаги. Самые громкие работы — прокатку и тиснение — перенесем на утро, пока ты еще не начал свою тонкую работу. А днем, когда ты шьешь и переплетаешь, станок будет молчать. Будем использовать его только для сушки.

Джулиан смотрел на меня. Его морщина между бровями медленно, буквально на миллиметр, разгладилась.

— Ты... ты можешь это сделать? Заставить их замолчать?

— Я теперь старший наборщик, — гордо подняла я подбородок. — Могу заставить их делать что угодно. Даже петь хором, если это поможет производству.

В уголке его губ мелькнула тень улыбки.

— Ты сумасшедшая, Грета, — сказал он, но в голосе больше не было холода. — Но... если ты сможешь утихомирить этот ад, я, возможно, не буду бросать в тебя костяным ножом.

— Это все, на что я могу рассчитывать? — я рассмеялась, и смех эхом отразился от каменных стен. — Ладно. Я пошла внедрять изменения. Оттиски оставь себе, завтра заберу готовые книги.

Я развернулась и направилась к двери.

— Грета, — его голос остановил меня на пороге.

Я обернулась. Он стоял у стола, держа в руках папку. Свет из окна падал на его лицо, и он выглядел... чертовски хорошо.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Мое сердце сделало «тыдыщ» во второй раз.

— Пожалуйста, Джулиан, — улыбнулась я и выскользнула из мастерской.

Я стояла во дворе, прижимая руки к груди, и пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Солнце светило сквозь облака, где-то вдалеке кричали торговцы, пахло сыростью и дымом.

— Ну ты и дала, Анна, — прошептала я своему отражению в луже. — Ты пришла сюда спасать бизнес и внедрять тайм-менеджмент, а сама запала на местного интроверта.

Я усмехнулась и пошла обратно в мастерскую. Дедлайн не ждет. У меня впереди смена графика рабочих, внедрение системы увлажнения бумаги и, возможно, первая в истории Средневековья профсоюзная забастовка, если Ганс снова попытается кинуть в меня мебель. Но теперь, когда я знала, что в конце этого хаоса меня ждет тихая мастерская, запах кожи и пара темно-карих глаз, мне казалось, что я смогу свернуть горы. Или, как минимум, напечатать самую красивую книгу в мире.

Глава 4

Утро в мастерской Гутенберга началось не с петухов, а с моего безжалостного звона в медный таз, который я отобрала у Агнес на кухне.

ДЗЫНЬ-ДЗЫН-ДЗЫНЬ!

Ганс, спавший прямо на мешке с бумагой, подпрыгнул так, что его массивное тело сотрясло пол. Клаус уронил кассу с литерами, а Петер, кажется, вообще не ложился, а просто дремал стоя, держась за рычаг пресса.

— Доброе утро, коллеги! — бодро объявила я, входя в центр цеха с дощечкой, на которой углем был начерчен новый график сменности. — Напоминаю, что с сегодняшнего дня мы переходим на оптимизированный режим производства. Самые шумные и грязные этапы — прокатка валов, замес краски и работа самого пресса — мы проводим строго с рассвета и до полудня. После полудня мы занимаемся только набором, сушкой и подготовкой материалов.

Ганс протер заспанные глаза и посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Грета, ты опять демонов накликаешь? — пробасил он. — Полдень? Но солнце еще высоко! Мы должны молотить, пока есть свет!

— Солнце высоко, Ганс, потому что оно на небе, а не потому, что оно требует от нас нарушать циркадные ритмы, — терпеливо объяснила я, используя термин, который он, конечно же, не понял, но звучал он убедительно. — Если вы будете работать на износ, ваша когнитивная продуктивность упадет к трем часам дня. Вы начнете путать буквы, ронять формы, а герр Гутенберг будет хвататься за сердце. Мы внедряем принцип «утреннего спринта». Поехали!

К моему удивлению, они подчинились. Возможно, дело было в том, что вчера я набрала текст быстрее них, или в том, что на моем лбу все еще красовался шикарный синяк от деревянной буквы «А». Но факт оставался фактом: к десяти утра мы уже выдали первую партию оттисков, а станок работал безупречно.

Я стояла рядом с прессом, наблюдая за ритмичными движениями Ганса, и чувствовала себя настоящим линейным менеджером. Конечно, условий труда тут не было даже близко к тем, к которым я привыкла в «ПринтМастере». Никаких эргономичных кресел, кулера с водой и печенья в зоне отдыха. Но мы работали над тем, что было.

И вот, когда солнце поднялось высоко, а тени от стеллажей с бумагой начали стремительно укорачиваться, я снова взялась за таз.

ДЗЫНЬ-ДЗЫН-ДЗЫНЬ!

— Стоп машина! — скомандовала я. — Обеденный перерыв. Всем мыть руки, садиться за стол. У нас ровно шестьдесят минут.

Гутенберг, который в этот момент яростно что-то вычислял на куске пергамента, медленно поднял голову. Его левый глаз, который за утро дергался всего пару раз, теперь начал совершать угрожающие вращения.

— Обед... перерыв? — переспросил он, словно я предложила ему разобрать станок на запчасти и продать на металлолом. — Грета, о чем ты говоришь? У нас горит заказ на индульгенции! Епископ ждет! Мы не можем просто так взять и остановиться!

— Мы не просто так, герр Иоганн, мы по расписанию, — невозмутимо ответила я, вытирая руки о передник. — Шестьдесят минут. Ровно час. Затем мы вернемся к работе с удвоенной силой.

— Удвоенной силой?! — Гутенберг вскочил со своего стула, распугивая гусиные перья. — Мы не едим, Грета! Мы творим историю! Мы несем свет знания в темные века! Разве апостолы останавливались на обед, когда несли слово Божье?! Разве сам Господь требовал часового перерыва на шестой день творения?!

— Господь отдыхал на седьмой день, Иоганн, — парировала я, скрестив руки на груди. — А апостолы, насколько мне известно, питались рыбой и хлебом, и у них не было проблем с ЖКТ, потому что они не заедали стресс черствым хлебом, запивая его кислым вином. Вы творите историю, да. Но история, герр Иоганн, пишется людьми. А люди, в отличие от Вашего станка, не работают на бензине и не смазываются олифой.

Гутенберг открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему шанса.

— Ганс, Клаус, Петер! — я хлопнула в ладоши. — Марш к умывальнику. Агнес уже накрыла на стол в большой комнате. Герр Иоганн, — я повернулась к изобретателю и взяла его за рукав, игнорируя его слабые попытки сопротивления, — Вы тоже. Ваш уровень глюкозы в крови, судя по Вашему цвету лица, упал до критических значений.

— Я не пойду! — уперся он, пытаясь высвободить руку. — Я должен проверить влажность бумаги! Я должен...

— Бумага никуда не убежит, — твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — А вот Вы, если не поедите, рискуете упасть в обморок прямо на наборную кассу. И тогда историю будете творить не Вы, а крысы, которым Вы угрожали меня скормить. Идемте.

К моему великому облегчению, авторитет «старшего наборщика», подкрепленный легкой угрозой и знанием непонятных, но страшных слов, сработал. Гутенберг фыркнул, поправил камзол и, бормоча что-то про «наглость служанок», последовал за мной.

В большой комнате, которая обычно служила для совещаний с заказчиками (и которая сейчас была завалена образцами шрифтов), Агнес уже расставила деревянные миски. Когда я вчера вечером пришла к ней на кухню с медной монетой (моим первым авансом от Гутенберга) и просьбой сварить «нормальную, сытную еду, а не корм для голубей», она посмотрела на меня как на сумасшедшую, но монету взяла.

На столе дымилась огромная кастрюля. Агнес сняла крышку, и по комнате распространился густой, невероятно аппетитный аромат. Это был не просто суп. Это был густой, наваристый бульон с кусками говядины, капустой, репой, луком и травами. Рядом лежали буханки свежего, темного хлеба, еще горячие, и кувшин с разбавленным водой вином.

Ганс и Клаус смотрели на еду так, словно перед ними лежали сокровища тамплиеров. Петер уже тянулся к хлебу, но я легонько шлепнула его по руке.

— Сначала садимся. Потом берем ложки. Потом едим. Корпоративная этика, Петер, — назидательно сказала я.

Мы расселись за длинным дубовым столом. Гутенберг смотрел на свою миску с подозрением, словно ожидая, что суп начнет читать на латыни.

— Что это? — спросил он, тыкая ложкой в кусок мяса.

— Это белок и сложные углеводы, герр Иоганн, — вздохнула я, накладывая себе полную миску. — В народе это называется «суп». Ешьте, пока горячее.

Гутенберг осторожно попробовал бульон. Его глаза расширились. Он сделал еще одну ложку, потом третью, а потом просто перестал разговаривать и начал есть с такой скоростью, что Ганс, сидящий напротив, посмотрел на него с уважением.

Я же не спешила. Я ела медленно, наблюдая за своим «боссом». И чем больше я смотрела, тем больше убеждалась в правильности своих диагнозов.

— Итак, — сказала я, отпивая вина (оно оказалось на удивление неплохим, терпким и кисловатым). — Давайте проведем небольшой аудит вашего здоровья, раз уж мы собрались за одним столом. Герр Иоганн, откройте рот.

Гутенберг поперхнулся, закашлялся и поднял на меня полные ужаса глаза.

— Что?! Зачем?

— Откройте рот, я проверяю десны.

Он, видимо, решил, что спорить со мной сейчас бесполезно, и послушно открыл рот. Я наклонилась, внимательно осмотрела его ротовую полость. Картина была печальной. Десны были рыхлыми, бледными и слегка кровоточащими.

— Я так и думала, — констатировала я, откидываясь на спинку стула. — У вас цинга.

— Цинга? — переспросил Клаус, набив рот хлебом. — Это которая от ведьм?

— Нет, Клаус, это не от ведьм, это от отсутствия витамина С, — объяснила я, поворачиваясь к Гутенбергу. — Вы едите один черный хлеб, сыр и пьете кислое вино. Вы вообще едите свежие овощи? Фрукты? Зелень?

— У меня нет времени на жевание травы! — огрызнулся Гутенберг, вытирая рот рукавом. — Я работаю!

— Вот именно. Вы работаете, а ваше тело разрушается. У Вас цинга, герр Иоганн. И, судя по тому, как у Вас дергается глаз, еще и хронический невроз на фоне истощения нервной системы. Проще говоря, Вы на грани нервного срыва и физического истощения. Если Вы не начнете есть суп с овощами и не будете спать хотя бы по шесть часов в сутки, Вы не доживете до того момента, как Ваша Библия изменит мир. Вы просто упадете и умрете от инфаркта или кровоточивости десен.