Как бросить азартные игры. Почему разные методы помогают одним и не помогают другим

Склонность к рецидивам

Одним из наиболее устойчивых признаков зависимости является высокая вероятность возврата к прежнему поведению. Ещё в начале 1970-х годов было показано, что кривые рецидивов при различных формах зависимого поведения имеют поразительно сходную форму: резкий спад в первые три месяца воздержания с последующим выходом на плато (Hunt, Barnett, & Branch, 1971).

Игровая зависимость следует той же закономерности. Срывы после периодов воздержания — обычная часть её течения, а не исключение (Ledgerwood & Petry, 2006). Ходжинс и эль-Гебали, наблюдавшие за людьми, которые бросили играть, обнаружили, что большинство из них в течение года хотя бы раз возвращались к игре. При этом чаще всего срыву предшествовали не встреча с казино, а негативные эмоции, финансовое давление и мысли о том, что «на этот раз можно отыграться» (Hodgins & el-Guebaly, 2004).

Эти цифры сопоставимы с данными по рецидивам при других формах зависимости. Зависимость по своему течению напоминает хроническое заболевание: уровень рецидивов при аддикции не превышает уровень несоблюдения режима лечения при диабете, гипертонии или астме (McLellan, Lewis, O'Brien, & Kleber, 2000).

Единая нейробиологическая основа

Игровая зависимость задействует те же системы мозга, что и химические зависимости, — системы вознаграждения, мотивации и самоконтроля (Potenza, 2008).

Нейровизуализационные исследования подтверждают эту общность. Ройтер с коллегами показали, что у людей с патологическим влечением к азартным играм снижена активация вентрального полосатого тела в ответ на выигрыш — та же картина «притуплённой» системы вознаграждения, что наблюдается при химических зависимостях (Reuter, Raedler, Rose, et al., 2005). Чем тяжелее была зависимость, тем слабее мозг реагировал на выигрыш — а значит, тем больше игры требовалось, чтобы что-то почувствовать.

Особенно наглядно роль дофаминовой системы проявилась в неожиданной области — при лечении болезни Паркинсона. У части пациентов, принимающих препараты, стимулирующие дофаминовые рецепторы, развиваются расстройства контроля импульсов, в том числе патологическое влечение к азартным играм — у людей, которые никогда прежде не играли (Weintraub, Koester, Potenza, et al., 2010). Изменение химии мозга без всякого вещества «из казино» порождает зависимость от игры.

Наконец, сами азартные игры устроены так, чтобы воздействовать на систему вознаграждения максимально эффективно. Выигрыши выпадают непредсказуемо — по схеме переменного подкрепления, которая, как известно со времён Скиннера, формирует наиболее устойчивое поведение. А «почти выигрыши» — когда до джекпота не хватило одного символа — активируют те же зоны мозга, что и настоящий выигрыш, и усиливают желание продолжать, хотя объективно являются проигрышем (Clark, Lawrence, Astley-Jones, & Gray, 2009).

Это не означает, что игровая зависимость и химические зависимости — одно и то же. Вред, последствия и физиологические риски различаются. Но механизм — способ, которым мозг фиксирует, удерживает и воспроизводит зависимое поведение, — общий.

Контекст важнее игры

Если зависимость определяется не предметом, а отношением к нему, то логично предположить, что обстоятельства жизни человека играют бо́льшую роль, чем сама игра.

Опыт подтверждает это. Многие замечают, что в отпуске, при переезде, в начале новых отношений или увлекательного проекта мысли об игре отступают. Но стоит вернуться в привычную среду — к одиночеству вечеров, к стрессу на работе, к скуке выходных, к давлению долгов — и всё возвращается. Тот же человек, та же физиология, те же игры — но иной контекст, и поведение меняется.

Исследования подтверждают эту закономерность. Ходжинс и эль-Гебали показали, что срывы у бросивших играть людей чаще всего связаны с эмоциональным состоянием и жизненной ситуацией, а не с одной лишь доступностью игры (Hodgins & el-Guebaly, 2004). Слуцке, изучив данные крупных национальных опросов, обнаружила, что значительная часть людей, когда-либо соответствовавших критериям игровой зависимости, со временем перестала им соответствовать — причём подавляющее большинство из них никогда не обращались за лечением (Slutske, 2006). Изменилась жизнь — изменилось и поведение.

При этом контекст работает в обе стороны. Переход азартных игр в смартфон сделал их доступными круглые сутки, в любом месте и без свидетелей. Исследователи отмечают, что именно постоянная доступность, быстрые ставки и возможность играть незаметно для окружающих повышают риск развития проблемной игры (Gainsbury, 2015).

Эти данные согласуются с более широкой закономерностью: зависимость — это не свойство вещества или игры, а форма отношений между человеком и средством, которое он использует для регуляции своего состояния. Изменение среды может разрушить эти отношения без единого волевого усилия. Возвращение в прежнюю среду может восстановить их за один вечер.

Список литературы

American Psychiatric Association. (2022). Diagnostic and statistical manual of mental disorders (5th ed., text rev.). American Psychiatric Association Publishing. https://doi.org/10.1176/appi.books.9780890425787

Blaszczynski, A., & Nower, L. (2002). A pathways model of problem and pathological gambling. Addiction, 97(5), 487–499. https://doi.org/10.1046/j.1360-0443.2002.00015.x

Blaszczynski, A., Walker, M., Sharpe, L., & Nower, L. (2008). Withdrawal and tolerance phenomenon in problem gambling. International Gambling Studies, 8(2), 179–192. https://doi.org/10.1080/14459790802140007

Calado, F., & Griffiths, M. D. (2016). Problem gambling worldwide: An update and systematic review of empirical research (2000–2015). Journal of Behavioral Addictions, 5(4), 592–613. https://doi.org/10.1556/2006.5.2016.073

Clark, L., Lawrence, A. J., Astley-Jones, F., & Gray, N. (2009). Gambling near-misses enhance motivation to gamble and recruit win-related brain circuitry. Neuron, 61(3), 481–490. https://doi.org/10.1016/j.neuron.2008.12.031

Gainsbury, S. M. (2015). Online gambling addiction: The relationship between internet gambling and disordered gambling. Current Addiction Reports, 2(2), 185–193. https://doi.org/10.1007/s40429-015-0057-8

Hodgins, D. C., & el-Guebaly, N. (2004). Retrospective and prospective reports of precipitants to relapse in pathological gambling. Journal of Consulting and Clinical Psychology, 72(1), 72–80. https://doi.org/10.1037/0022-006X.72.1.72

Hunt, W. A., Barnett, L. W., & Branch, L. G. (1971). Relapse rates in addiction programs. Journal of Clinical Psychology, 27(4), 455–456.

Koob, G. F., & Le Moal, M. (2001). Drug addiction, dysregulation of reward, and allostasis. Neuropsychopharmacology, 24(2), 97–129. https://doi.org/10.1016/S0893-133X(00)00195-0

Ledgerwood, D. M., & Petry, N. M. (2006). What do we know about relapse in pathological gambling? Clinical Psychology Review, 26(2), 216–228. https://doi.org/10.1016/j.cpr.2005.11.008

McLellan, A. T., Lewis, D. C., O'Brien, C. P., & Kleber, H. D. (2000). Drug dependence, a chronic medical illness: Implications for treatment, insurance, and outcomes evaluation. JAMA, 284(13), 1689–1695. https://doi.org/10.1001/jama.284.13.1689

Petry, N. M., Blanco, C., Auriacombe, M., Borges, G., Bucholz, K., Crowley, T. J., Grant, B. F., Hasin, D. S., & O'Brien, C. (2014). An overview of and rationale for changes proposed for pathological gambling in DSM-5. Journal of Gambling Studies, 30(2), 493–502. https://doi.org/10.1007/s10899-013-9370-0

Potenza, M. N. (2008). The neurobiology of pathological gambling and drug addiction: An overview and new findings. Philosophical Transactions of the Royal Society B, 363(1507), 3181–3189. https://doi.org/10.1098/rstb.2008.0100

Reuter, J., Raedler, T., Rose, M., Hand, I., Gläscher, J., & Büchel, C. (2005). Pathological gambling is linked to reduced activation of the mesolimbic reward system. Nature Neuroscience, 8(2), 147–148. https://doi.org/10.1038/nn1378

Rosenthal, R. J., & Lesieur, H. R. (1992). Self-reported withdrawal symptoms and pathological gambling. American Journal on Addictions, 1(2), 150–154.

Slutske, W. S. (2006). Natural recovery and treatment-seeking in pathological gambling: Results of two U.S. national surveys. American Journal of Psychiatry, 163(2), 297–302. https://doi.org/10.1176/appi.ajp.163.2.297

Weintraub, D., Koester, J., Potenza, M. N., Siderowf, A. D., Stacy, M., Voon, V., Whetteckey, J., Wunderlich, G. R., & Lang, A. E. (2010). Impulse control disorders in Parkinson disease: A cross-sectional study of 3090 patients. Archives of Neurology, 67(5), 589–595. https://doi.org/10.1001/archneurol.2010.65

World Health Organization. (2019). International classification of diseases for mortality and morbidity statistics (11th rev.). https://icd.who.int/

Wray, I., & Dickerson, M. G. (1981). Cessation of high frequency gambling and "withdrawal" symptoms. British Journal of Addiction, 76(4), 401–405. https://doi.org/10.1111/j.1360-0443.1981.tb03238.x

Глава 3. Синдром отмены

Синдром отмены — это совокупность физических и психологических симптомов, возникающих при прекращении поведения или резком ограничении активности, к которой сформировалась зависимость. Он отражает адаптацию организма к устойчивому источнику регуляции и последующий дисбаланс при его утрате.

Синдром отмены характерен для всех форм зависимости. Несмотря на различия в симптомах, механизм в основе — один и тот же.

Нейровизуализационные исследования показывают, что одни и те же нейронные сети — системы вознаграждения, ожидания и контроля импульсов — вовлечены при различных формах зависимости, включая игровую и интернет-зависимость (Dong, Wang, Du, & Potenza, 2017; Grant, Potenza, Weinstein, & Gorelick, 2010).

Универсальность этого механизма подчёркивается в книге «Любовь и аддикция» Стэнтона Пила и Арчи Бродски. Авторы рассматривают зависимость как общий психологический процесс, а не следствие действия конкретного вещества. Аддиктивные отношения, по их утверждению, способны разрушать личность столь же глубоко, как и клинические зависимости (Peele & Brodsky, 1975). Как формулируют Пил и Бродски:

«Люди могут становиться зависимыми от других людей... Мы используем термин "зависимость" не метафорически, а буквально».

В случае любовной зависимости удерживающей силой является не стремление к близости, а страх утраты — прежде всего страх одиночества. Человек не «выбирает» разрушительные отношения: он уже в них и действует из иррационального ужаса потерять источник психологической опоры.

Современные нейробиологические данные подтверждают эту параллель. Социальное отвержение и разрыв близких отношений активируют те же нейронные системы, которые вовлечены в переживание физической боли и абстиненции при других формах зависимости. Утрата значимого партнёра может вызывать состояние, нейробиологически сопоставимое с синдромом отмены (Fisher, Brown, Aron, Strong, & Mashek, 2010).

Страх утраты как движущая сила

Отсюда следует ключевое допущение: зависимостью управляет не стремление получить, а страх лишиться. Именно поэтому сначала необходимо привыкание — регулярные, повторяющиеся игровые сессии, которые превращают игру из случайного развлечения в устойчивый способ регуляции. Без этого невозможен синдром отмены. Продолжительное использование привычного средства регуляции формирует иллюзию постоянства: оно воспринимается как данность. Угроза утраты запускает тревогу и вынуждает человека любой ценой восстанавливать утраченное равновесие.

Этот сдвиг от стремления к удовольствию к избеганию страдания описывается в нейробиологии как аллостатический процесс. При хроническом использовании базовый уровень функционирования системы вознаграждения смещается вниз: «норма» становится ниже, чем была до зависимости. Средство регуляции требуется уже не для получения удовольствия, а для возврата к состоянию, которое переживается как минимально приемлемое. Зависимость, таким образом, поддерживается не наградой, а попыткой предотвратить нарастающий дефицит (Koob, 2013).

Зависимость всегда представляет собой взаимодействие двух факторов: внутренней потребности и средства, которое эту потребность стабильно удовлетворяет. Игра никогда не бывает беспричинной. Причина может казаться тривиальной, но она всегда существует.

Игра заглушает тревогу, ставка делает скучный матч захватывающим, автомат заполняет пустой вечер, надежда на крупный выигрыш даёт ощущение, что из долговой ямы ещё можно выбраться. Со временем средство регуляции становится частью того, как человек справляется с жизнью. Неудивительно, что его утрата вызывает панику.

Важно подчеркнуть: страх потери возникает не сразу. Он появляется тогда, когда игра начинает использоваться для того, чтобы переживать трудные состояния, а не как эпизодическое развлечение. Именно поэтому человек, который раз в год покупает лотерейный билет, не испытывает мучений, если однажды забудет его купить: невозможно бояться утратить то, что не стало ценностью.

Зависимость как защита привычного порядка

В этом смысле зависимое поведение — это не погоня за удовольствием, а попытка сохранить привычный порядок вещей. Это объясняет, почему синдром отмены не ограничивается химическими зависимостями. Почти любое устойчивое поведение, встроенное в психологический гомеостаз, при его нарушении вызывает аналогичную реакцию.

Телефон, социальные сети, музыка, спорт, новости — отказ от них часто сопровождается раздражением, тревогой и навязчивым желанием «вернуть как было». Это реакция системы, лишённой ключевого элемента регуляции.

Показательно, как глубоко игра может встраиваться в образ жизни. Ставки как неотъемлемая часть «настоящего» боления за команду. Покер как круг общения, в котором человек чувствует себя своим и уважаемым. Чаты с прогнозами, разговоры о «системах», анализ коэффициентов — со временем всё это перестаёт быть просто развлечением и становится частью того, как человек себя понимает. Многие игроки воспринимают себя как людей, которые «разбираются», «чувствуют игру», «умеют рисковать». Отказ от такого поведения переживается не как отказ от развлечения, а как потеря себя. Исследования подтверждают: отказ от поведения, связанного с самоидентификацией, вызывает устойчивое сопротивление, поскольку угрожает базовому чувству «я» (Oyserman, Elmore, & Smith, 2012).

Таким образом, отказ от привычного способа регуляции переживается не как смена досуга, а как утрата части себя. Именно поэтому попытка «просто перестать играть» наталкивается на такое сопротивление: человек теряет не просто поведение, а опору, вокруг которой была выстроена его повседневная жизнь.

До сих пор мы говорили о том, что синдром отмены существует и что он универсален. Теперь посмотрим, что именно его порождает.

Два режима отмены

Синдром отмены возникает как при вынужденном, так и при добровольном нарушении гомеостаза.

Вынужденное ограничение вызывает открытую мобилизацию. Хорошо известна ситуация, которую описывают многие семьи игроков: когда близкие забирают банковские карты, берут под контроль зарплату или блокируют доступ к игровым сайтам, человек реагирует с интенсивностью, которая застаёт окружающих врасплох — агрессией, слезами, угрозами, обвинениями, эмоциональным шантажом. Он находит обходные пути: занимает у знакомых, оформляет микрозаймы, продаёт вещи, придумывает срочные причины, по которым ему нужны деньги. Реакция настолько сильная, что многие близкие сдаются и раз за разом гасят его долги — просто потому что альтернатива невыносима для обеих сторон.

При добровольном отказе ситуация иная. Человек запрещает себе действовать, но напряжение остаётся. Импульс к восстановлению равновесия блокируется, и энергия не находит выхода. В результате возникает тревога, раздражительность, телесное напряжение, утрата концентрации.

Каждый, кто пытался бросить играть, знает это состояние изнутри. Приложение в один клик. Деньги на карте. Внешнего препятствия нет. Есть только решение «не играть» — и нарастающее напряжение, которое с каждым часом становится всё более невыносимым. Навязчивые мысли о ставках, раздражительность по пустякам, невозможность сосредоточиться на чём-то другом. Это не жадность и не расчёт — это энергия мобилизации, которой заблокирован выход. Организм готовится действовать — восстановить равновесие, получить то, что привык получать, — но решение «не играть» не даёт этой готовности реализоваться. Напряжение растёт, потому что ему некуда деться.

Ещё одно наблюдение подтверждает, что источником напряжения и дискомфорта является именно подавление, а не отсутствие игры. Допустим, вы держитесь весь вечер. Напряжение нарастает, становится почти невыносимым — и в какой-то момент вы сдаётесь и берёте в руки телефон. Каждый, кто переживал это, знает ощущение — но мало кто обращал внимание на один момент: легче становится задолго до ставки. Вы ещё ничего не поставили, не увидели ни одного вращения — а напряжение уже отпустило. Хватило самого решения перестать сопротивляться.

Если бы страдание было вызвано отсутствием игры — нехваткой возбуждения, жаждой выигрыша, — облегчение наступало бы во время игры или после выигрыша, а не до. Но оно наступает раньше. В тот момент, когда человек перестаёт бороться с собой. Выходит, что источником боли было не отсутствие игры, а сопротивление желанию играть.

Это различие принципиально. При вынужденной отмене человек борется с внешним препятствием. При добровольной — с самим собой. Именно второй случай порождает страдание особого рода: боль возникает не из-за отсутствия игры, а из-за конфликта между импульсом и его подавлением.

Этот механизм хорошо описан в работах Фрица Перлза. Он показывал, что так называемые «психогенные» боли возникают как следствие подавленного импульса. Сдерживаемые слёзы превращаются в мышечное напряжение и головную боль. В книге, написанной совместно с Полом Гудменом и Ральфом Хефферлином, Перлз поясняет:

«Если вы слегка откроете кран и попробуете удерживать воду пальцем, вы почувствуете, как это постепенно становится всё труднее. Это — прямая аналогия того, что происходит во внутренних конфликтах... Если вы сильно сжимаете кулаки, то вскоре получите судорогу. "Психогенная" или "функциональная" головная боль — феномен того же типа. Вы собираетесь заплакать, но сдерживаете этот импульс, словно сжимаете голову, чтобы не быть "слюнтяем" или не дать другим удовлетворения видеть вас плачущим». (Perls, Hefferline, & Goodman, 1951)

Решение «больше никогда не играть» запускает тот же процесс. Оно не устраняет импульс — оно пытается ему противостоять. Возникает не активная мобилизация, а болезненное сдерживание самого себя.

Можно было бы предположить, что, наоборот, именно боль вызывает мобилизацию организма. Но хроническая внутренняя боль от подавления действует иначе, чем острая боль от внешней угрозы: она не мобилизует, а истощает. Острая боль побуждает действовать — отдёрнуть руку, убежать. Боль подавления не имеет направления: она не толкает ни к действию, ни к отступлению, а удерживает в состоянии напряжённой неподвижности.

Современные данные подтверждают этот механизм. В модели процессуальной регуляции эмоций показано, что хроническое подавление эмоциональных переживаний увеличивает физиологическое возбуждение и субъективное страдание, а не снижает их. Попытка контролировать чувства приводит к парадоксальному результату: чем интенсивнее подавление, тем выше уровень дистресса (Gross, 2015).

Страдание при попытке бросить играть нельзя объяснить исключительно «жаждой азарта». Оно является следствием конфликта между потребностью восстановить равновесие и запретом на действие. Прямое решение «не играть» не разрушает этот порочный круг — оно его создаёт. Пока человек выбирает подавление, он неизбежно выбирает боль.

Список литературы

Dong, G., Wang, L., Du, X., & Potenza, M. N. (2017). Gaming increases craving to gaming-related stimuli in individuals with Internet gaming disorder. Biological Psychiatry: Cognitive Neuroscience and Neuroimaging, 2(5), 404–412. https://doi.org/10.1016/j.bpsc.2017.01.002

Fisher, H. E., Brown, L. L., Aron, A., Strong, G., & Mashek, D. (2010). Reward, addiction, and emotion regulation systems associated with rejection in love. Journal of Neurophysiology, 104(1), 51–60. https://doi.org/10.1152/jn.00784.2009

Grant, J. E., Potenza, M. N., Weinstein, A., & Gorelick, D. A. (2010). Introduction to behavioral addictions. The American Journal of Drug and Alcohol Abuse, 36(5), 233–241. https://doi.org/10.3109/00952990.2010.491884

Gross, J. J. (2015). Emotion regulation: Current status and future prospects. Psychological Inquiry, 26(1), 1–26. https://doi.org/10.1080/1047840X.2014.940781

Koob, G. F. (2013). Addiction is a reward deficit and stress surfeit disorder. Frontiers in Psychiatry, 4, 72. https://doi.org/10.3389/fpsyt.2013.00072

Oyserman, D., Elmore, K., & Smith, G. (2012). Self, self-concept, and identity. In M. R. Leary & J. P. Tangney (Eds.), Handbook of self and identity (2nd ed., pp. 69–104). Guilford Press.

Peele, S., & Brodsky, A. (1975). Love and addiction. Taplinger Publishing Company.

Perls, F., Hefferline, R. F., & Goodman, P. (1951). Gestalt therapy: Excitement and growth in the human personality. Julian Press.

Глава 4. Внутренний конфликт

В предыдущей главе мы пришли к пониманию синдрома отмены как психологической боли, возникающей из-за подавления мобилизующего поведения, направленного на восстановление привычного порядка.

Однако остаются два феномена, которые до сих пор требуют объяснения. Первый: почему после того, как человек «переламывается», маниакальное стремление вернуть всё как прежде исчезает? Второй: почему исчезнувшее стремление возвращается после срыва — даже после длительного воздержания?

Чтобы приблизиться к ответу, проведём мысленный эксперимент.

Представьте, что вы находитесь в пустом помещении. На противоположной стороне — нечто чрезвычайно ценное для вас. До него всего несколько шагов, но между вами и целью стоит невидимая стена.

Вы начинаете искать способ преодолеть препятствие. Сначала осторожно, потом всё настойчивее — бьёте, толкаете, пробуете обойти. Но стена не поддаётся. Чем сильнее вы стараетесь, тем сильнее растёт раздражение: желаемое ускользает из рук. Постепенно активные усилия сменяются отчаянием, потом бессилием. И в какой-то момент вы сдаётесь — не потому, что устали, а потому что перестаёте верить, что стена преодолима.

Этот опыт можно рассматривать как метафору синдрома отмены.

Переживаемая доступность

Мобилизующее поведение — стремление действовать и восстановить равновесие — сохраняется до тех пор, пока организм верит в достижимость объекта зависимости. Пока эта вера жива, сохраняется тревога и паника. Когда же приходит убеждённость, что возврат невозможен, энергия угасает, и наступает покой.

Этот принцип можно сформулировать как центральный механизм модели: переживаемая доступность — субъективная вера человека в то, что объект зависимости может быть получен, — определяет, будет ли он испытывать тягу и страдание. Пока человек верит, что может вернуть всё как было — он испытывает тревогу, страх, напряжение. Когда вера рушится, когда становится ясно, что путь назад закрыт, организм прекращает тратить силы на бесплодные попытки, и боль исчезает.

Экспериментальные данные подтверждают этот механизм. Обзор исследований воспринимаемой возможности употребления показал, что субъективная тяга возрастает, когда человек верит, что употребление доступно, и снижается, когда он считает его невозможным (Wertz & Sayette, 2001). Иными словами, тяга — это не механический сигнал организма, а реакция, опосредованная ожиданиями.

Важно понимать: переход от тяги к покою — это не результат волевого подавления. В предыдущей главе мы видели, что подавление лишь усиливает страдание. Здесь речь о другом — о смене убеждения. Человек не «перетерпливает» боль, а проходит через точку, в которой психика перестаёт верить в возможность возврата. Тогда мобилизация теряет смысл, и система приходит к новому равновесию.