Ветер знает имена

Они прошли вдоль скал и нашли узкую бухточку, почти скрытую мысом. Там на камне лежал старый обломок весла. В древесине виднелись следы тесла, а на торце — четыре царапины.

— Это метки счёта, — сказал Ларс. — Четыре человека или четыре бочки.

— Или просто четыре удара ножом, — сказал Хансен.

Самуил поднял весло, но не стал стирать грязь. Он сфотографировал бы находку, если бы у него был фотоаппарат; вместо этого зарисовал форму и положение.

— Оно не могло лежать здесь долго, — сказал он. — Дерево целое.

На берегу нашлись и следы: два ряда подошв, один почти стёртый приливом; второй свежий, с глубокими каблуками. Следы вели к осыпи, а оттуда — вверх, к уступу. Ни одного обратного следа не было.

Торвальд предложил вернуться за остальными и осмотреть место всем отрядом. Хансен хотел идти дальше немедленно. Элиас решил не разделяться: они оставили на берегу отметку, которую поймёт команда, и вернулись на судно.

У трапа капитан остановил Самуила.

— В журнале не должно быть слова «поселение».

— Я ещё не писал.

— И не пишите, пока не узнаем, что видели.

— Хорошо. Напишу «следы присутствия».

— Это звучит хуже.

— Зато точнее.

Капитан не ответил.

Когда шлюпки уже поднимали на борт, с берега снова донёсся сигнал. На этот раз четыре свистка прозвучали ближе, будто человек спустился к самой воде.

Элиас шагнул к борту. Его лицо стало таким, каким Ларс ещё не видел: не сердитым, не испуганным, а пустым от усилия не ответить.

— Спустить шлюпку, — сказал он.

12. Те, кто уже были

В бухту отправились все трое: капитан, Хансен и Самуил. Элиас взял с собой только компас, нож и карту брата. Хансен — ружьё. Самуил — пустой блокнот.

На берегу они нашли старый волокушный след. Две параллельные борозды пересекали каменную площадку и терялись у подножия осыпи. Кто-то тащил тяжёлый груз наверх. На скале виднелась насечка: круг, перечёркнутый четырьмя линиями. В стороне лежали остатки кострища, прикрытые плоскими камнями.

— Это не вчерашний костёр, — сказал Хансен.

Самуил провёл пальцем по пеплу, не касаясь его.

— Но и не древний. След дождя ещё не успел смыть край.

На уступе они обнаружили деревянную дверь, прислонённую к камням. Её петли были выломаны, а на доске вырезали имя: «АЛЬБАТРОС». Буквы были неровные, в последней не хватало ножки. Элиас не сразу понял, что перестал дышать.

Хансен первым нарушил тишину.

— Это может быть обломок с корабля.

— Может, — сказал капитан.

— Такие названия дают многие суда.

— Может.

— Ваш брат не единственный, кто умел писать.

— Я знаю.

Самуил не трогал дверь. Он осматривал землю вокруг неё. Следы вели за валун, где был устроен тайник: несколько пустых жестяных коробок, обрывок промасленной ткани и костяная пуговица. На внутренней стороне ткани проступали чернила. Элиас узнал почерк брата раньше, чем разобрал слова.

«Не входить при отливе. Не брать из каменной чаши. Если услышишь свист — ответь один раз. Если ответят снова, жди до утра».

Ниже шла дата, выцветшая настолько, что сохранились только месяц и первая цифра года. Это могло быть написано семь лет назад. Могло — позже. Никакого имени рядом не было.

Хансен хотел забрать ткань на судно.

— Если кто-то придёт сюда, мы должны оставить знак, — сказал Самуил. — Не уносить единственное сообщение.

— Это сообщение моего брата, — сказал Элиас.

— Именно поэтому нельзя делать с ним то же, что мы делаем со всякой найденной вещью: объявлять её своей.

— Если он жив, он оставил это для меня.

— Или для того, кто сумеет прочесть.

Элиас сжал ткань. Ветер потянул её край, и чернила дрогнули на свету. Он вспомнил, как Матиас учил его не смотреть на линию горизонта, когда нужно найти обратный путь: смотри, говорил он, на то, что изменилось с последнего раза. Теперь изменилось всё — земля, возраст, имя на двери, собственная жизнь Элиаса. А он всё ещё искал одну точку на карте.

Они не забрали ткань. Самуил зарисовал её и переписал слова на отдельный лист. Элиас оставил у двери свою визитную табличку с именем корабля и датой. Потом передумал и снял её.

— Если он вернётся, он должен узнать, кто был здесь, — сказал Хансен.

— Если он вернётся, он и так узнает, — ответил капитан.

— А если не узнает?

— Тогда не хочу, чтобы его первым приветствием стало чужое имя на его двери.

Перед уходом Ларс заметил в стороне ещё одну вещь: дубовый обруч от бочки, на котором были выжжены буквы «М.Х.» и год. Он показал находку капитану. Тот долго держал обруч, словно измерял его не окружность, а расстояние между двумя берегами.

— Это был наш груз? — спросил Ларс.

— Не знаю.

— Значит, бочка могла прийти сюда с другим судном.

— Да.

— Или с «Альбатросом».

Элиас положил обруч на камень и не взял.

Возвращаясь к шлюпке, они услышали сигнал. Три коротких свистка, один долгий. Капитан остановился.

Хансен поднял ружьё. Самуил закрыл блокнот. Элиас ответил одним коротким свистком — не четырьмя.

Склон молчал.

Потом из-за гребня донёсся единственный долгий звук. Не знак, не слово, не имя — только ответ, которому предстояло ждать утра.

На обратном пути Элиас велел подготовить судно к стоянке в бухте. Улов был нулевым; якоря не было; один матрос не мог работать рукой. Восс уже терял деньги. А на берегу лежало послание, которое могло принадлежать пропавшему человеку, погибшему человеку или просто чужой памяти.

В судовом журнале Самуил записал: «На берегу обнаружены следы пребывания людей и предмет с названием судна „Альбатрос“. Сделать вывод о присутствии уцелевших пока невозможно».

Капитан прочёл запись.

— Оставьте.

В ту ночь никто не услышал сигнала снова.

IV. Каменная чаша

13. Утро без сигнала

На рассвете бухта была пустой.

Это не значило, что ночью на берегу никого не было. Туман опустился так низко, что скалы исчезли, и любой человек мог пройти вдоль воды, не показавшись с корабля. Но Элиас не позволил спускать шлюпку, пока не поднялось солнце. Он велел сначала осмотреть корму, затем пересчитать людей и только потом высадиться.

— Вы надеетесь, что человек на берегу подождёт, пока мы закончим инвентаризацию? — спросил Хансен.

— Я надеюсь, что если он не подождёт, мы хотя бы будем знать, чего нам не хватает.

— Нам не хватает якоря.

— Его уже не вернуть.

— Нам не хватает времени.

— Времени тоже не вернуть.

Хансен перестал отвечать. Он не любил, когда капитан говорил так, будто всякая практическая забота была всего лишь другой разновидностью философии. Но Элиас не отвёл взгляд от счётного листа, пока не убедился, что никто не пропал с корабля за ночь.

Никто не пропал. Корму подтянули цепью, пробоину заложили деревянными клиньями и паклей. Повреждённый матрос, Йерн, лежал в кубрике с перевязанной кистью. Врач сказал, что пальцы останутся, если не начнётся жар. Ворвань из одной течной бочки перелили, но часть груза испортилась. Капитан распорядился записать потери по имени и весу — не общей строкой «ущерб от льда».

Ларс заметил, что боцман Кнут посмотрел на него, когда писарь выводил его фамилию в строке о спасённом Йерне.

— Не делай вид, будто тебя не касается счёт, — сказал боцман. — Если ты там, ты уже внутри цифры.

— А если меня не запишут?

— Тогда внутри цифры окажется кто-нибудь другой.

Перед высадкой Элиас приказал оставить ружья на судне. Хансен возразил, что берег неизвестен, а сигнал мог быть приманкой.

— Тот, кто хотел бы нас убить, мог просто не свистеть, — сказал Самуил.

— Это не делает его добрым.

— Нет. Только менее удобным для вашей догадки.

Капитан взял нож и компас. Хансен оставил ружьё, но спрятал пистолет под курткой. Ларс увидел это и ничего не сказал.

В этот раз они шли не к двери с надписью, а к низкому каменистому пляжу за мысом. Там лежал широкий валун с круглым углублением. В нём стояла пресная вода. На краю чаши было вырезано четыре неглубоких насечки. Рядом лежал свежий кусок хлеба, завернутый в ткань.

Хансен поднял хлеб.

— Не трогай, — сказал Элиас.

— Это хлеб.

— Это оставили для кого-то.

— Может быть, для нас.

— Тогда они могли сказать.

Самуил осмотрел камень. На воде плавала тонкая деревянная щепка, которую кто-то положил поперёк чаши. Ветер не мог занести её так ровно.

— Это знак, — сказал он. — Но мы пока не знаем, что именно он значит.

Капитан не стал пить. Он положил рядом с хлебом закрытую банку сухарей с корабля и отошёл на несколько шагов. Это было не предложение обмена — скорее признание, что он увидел оставленную вещь и не считает её ничейной.

Они ждали.

Сначала ничего не происходило. Потом на гребне скалы показался человек. Это была женщина в длинной куртке, с капюшоном, стянутым ремнём. В одной руке она держала деревянный шест, другой показывала пустую ладонь. Она шла медленно, не приближаясь к чаше.

— Вы ответили не тем сигналом, — сказала она по-английски.

Голос у неё был хриплый, словно от долгого молчания или ветра.

— Я ответил тем, который счёл безопасным, — сказал Элиас.

— Для кого?

Он не нашёл ответа.

Женщина опустила шест на камень.

— Вы пришли за водой или за тем, кто свистел?

— Пока не знаем, что из этого одно и то же.

Она посмотрела на хлеб. Не на банку сухарей.

— Вы не взяли.

— Не знал, кому он принадлежит.

— Хорошо.

— Вы оставили его для нас?

— Я оставила его для человека, который не станет брать то, чего не понимает.

— А если бы мы взяли?

— Тогда бы я ушла.

— И всё?

— Вы бы остались без воды.

Хансен едва заметно усмехнулся. Женщина заметила и не улыбнулась.

— Как вас зовут? — спросил Элиас.

— Руна.

— Капитан Элиас Хальворсен. Это Хансен, Самуил Берг и Ларс Вике.

— Я не спрашивала, кто вы. Я спросила, зачем пришли.

— Мы ищем безопасный проход и место для ремонта. А ещё следы судна «Альбатрос», которое пропало восемь лет назад.

Руна долго смотрела на него.

— Тогда вам надо было спросить сначала про воду.

Она взяла хлеб, разломила его пополам и положила одну половину обратно в каменную чашу.

— Пейте. Не из чаши. Ниже, где ручей выходит из камня. В чашу приходят те, кто не может дойти до ручья.

— Кто это? — спросил Ларс.

— Те, чьих имён вы пока не знаете.

Она показала им дорогу к тонкому ручью, где вода просачивалась сквозь щель между камнями. Пока они наполняли фляги, Руна оставалась на расстоянии.

— Вы сказали, что ищете «Альбатрос», — произнесла она. — Какого года?

Элиас назвал год и имя брата.

Руна посмотрела на него без жалости.

— Я знала человека с этим именем. Он умер здесь.

Капитан чуть не выронил флягу. Руна подняла руку, словно хотела остановить вопрос, который уже шёл к её губам.

— Я не сказала, что знаю, когда. И не сказала, что знаю, от чего. Если хотите услышать больше, приходите без ружей. И оставьте на берегу только то, что готовы потом забрать обратно.

— А если мы не вернёмся? — спросил Хансен.

— Тогда мы будем знать, что вы не вернулись.

Руна ушла по склону, не оглянувшись.

14. Договор на берегу

Элиас вернулся на судно и собрал старших. Он не сообщил команде, что Руна сказала о смерти Матиаса. Не потому, что хотел скрыть, а потому, что ещё не знал, можно ли этому верить. Он произнёс только, что на берегу живут люди, готовые говорить, если команда не будет вооружена.

— Они хотят нас разоружить, — сказал Хансен.

— Они хотят, чтобы мы не приходили к ним с ружьями.

— Это одно и то же.

— Только если ты заранее решил, что собираешься стрелять.

— Мы не знаем, сколько их.

— Поэтому мы не идём туда всем экипажем.

Самуил предложил отправить двух человек и оставить остальных на судне. Ларс должен был остаться чинить корпус; он возразил, что Руна попросила оставить на берегу только то, что можно забрать, а бондарь понадобится для ремонта. Элиас решил взять его, но лишь при условии, что он не будет отходить от группы.

Второй раз на берег пошли Элиас, Самуил, Ларс и Хансен. Оружия не было. Только инструменты, аптечный мешок и рулон холста. Хансен оставил свой пистолет в каюте, но не сказал, спрятал ли ещё один.

Руна ждала у ручья. Она повела их к гребню, где за каменной стеной стояли три низких строения. Их сложили из дёрна, обломков досок и камня. Одно было покрыто парусиной. У входа сушились сети; рядом лежали несколько деревянных рам, выкрашенных синим.

На площадке было шестеро взрослых и двое детей. Они не бросились навстречу, не спрятались, не стали смотреть на корабль. Один мужчина продолжал чинить сеть, пока Руна объясняла, кто пришёл.

— Это не деревня, — сказала она. — И не владение. Здесь остаются те, кому некуда идти, пока у них есть причина оставаться.

— Сколько вас? — спросил Хансен.

— Достаточно.

— Для чего?

— Чтобы знать, сколько нас.

Один из детей, мальчик лет восьми, смотрел на Ларса. На его куртке был пришит круглый кусок дуба с четырьмя насечками.

Ларс узнал форму. Обруч от бочки с буквами «М.Х.» мог быть частью такой же метки.

— Мы нашли деревянный обруч у старого лагеря, — сказал он. — Буквы М.Х. и год.

Руна не изменилась в лице, но мужчина у сети перестал работать.

— Кто его нашёл? — спросила она.

— Я.

— А кто видел?

— Капитан, Самуил, Хансен. Я не забрал его.

— Почему?

— Потому что не знаю, кому он принадлежит.

Руна впервые взглянула на него так, будто он сказал что-то важное.

— Хорошо. Значит, вы умеете оставлять вещи там, где нашли.

— Не всегда, — сказал Элиас.

— Это тоже хорошо. Люди, которые говорят «всегда», обычно лгут.

Она предложила им сесть у стены, но предупредила, что пищи не даст. Запасов мало; чужой корабль не может превращать их в трактир. Элиас сказал, что они могут заплатить сухарями, солью, иглами и древесиной. Руна отказалась от древесины: всё дерево на берегу было учтено и предназначено для ремонта их лодок.

— Мы можем использовать доски от повреждённой бочки, — предложил Ларс. — Они наши.

— Если вы их принесёте сюда, они станут частью общего ремонта, — сказала Руна. — Не отдавайте то, что собираетесь потом требовать обратно.

Ларс понял, что она говорит не о досках.

В итоге они договорились иначе: Самуил нанесёт на карту безопасную стоянку, но не будет отмечать её как открытую гавань; Руна позволит провести ремонтную лодку к внешнему берегу, где лежал выброшенный лес. Ларс осмотрит его и скажет, пригоден ли он для временной заплаты. Никто не получал права на бухту, воду или берег.

— Если я нанесу её на карту, другие придут, — сказал Самуил.

— Они уже могут прийти, — ответила Руна. — Вопрос в том, скажете ли вы им, что здесь никого нет.

— Я не скажу, что никого нет.

— Тогда скажете, сколько нас?

Самуил посмотрел на людей у стен. Они не прятались от него, но и не представлялись.

— Я не знаю.

— Это правильный ответ.

Когда они закончили, мужчина у сети подошёл к Ларсу. Его звали Йоаким. Он был хром, как Олаф, но отказывался объяснять почему. Они вместе осмотрели береговой лес. Доски были частью старого борта, просоленные, но крепкие. Ларс мог использовать их для ремонта; если отдать часть группе Руны, она могла бы починить лодку, на которой доставляла воду.

— Борт судна важнее маленькой лодки, — сказал Хансен.

— Для нас — да, — ответил Ларс. — Для них — не обязательно.

— Мы заплатили за груз.

— За бочки. Не за берег.

Хансен посмотрел на него, но не стал спорить при чужих.

Элиас разрешил разделить древесину: две доски — на корабельную заплату, одну — общине. Это решение не понравилось ни одной стороне полностью, а потому показалось капитану честным.

Перед уходом Руна остановила его.

— Вы хотите узнать, что случилось с братом.

— Да.

— Тогда принесите его карту. Не копию. Ту, что была у него.

— Она у меня.

— Нет. У вас есть кусок, который море вернуло. Карта была больше.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я держала её.

Она не сказала ничего больше.

15. Книга имён

Вечером Самуил начал новую страницу судового журнала. Он записал число людей, которых видел в поселении: восемь. Потом зачеркнул число и написал: «не менее восьми». Затем снова зачеркнул.

Ларс наблюдал, как он пытается найти формулировку, которая не превратит наблюдение в владение.

— Если мы запишем их всех по именам, что изменится? — спросил он.

— Тогда мы сможем считать их.

— Они уже себя считают.

— Да. Но если мы вернёмся сюда, чужие люди спросят, сколько их и кто они. Карта без людей тоже ответ.

— А запись без согласия — ловушка.

— Возможно.

Самуил закрыл журнал.

— Я не знаю, что с этим делать.

— Капитан сказал считать всё.

— Он не говорил, что делать со счётом.

На следующее утро Элиас принёс на берег карту Матиаса. Руна развернула её на каменной плите и не прикоснулась к бумаге.

— Здесь не хватает нижнего края, — сказала она.

— Его оторвало.

— Нет. Его отрезали.

Элиас наклонился над листом. Края действительно были ровными, хотя море размочило и иссушило бумагу. Он всегда считал, что недостающий фрагмент оторвался во время крушения.

— Кто его отрезал?

— Тот, кто не хотел, чтобы эту часть прочитали.

— Матиас?

— Не знаю.

— Вы держали карту. Вы должны знать, откуда она взялась.

Руна подняла на него глаза.

— Я знаю, что она была у него. Не знаю, кто сделал каждую линию. Не знаю, что он хотел оставить вам. Не знаю, правда ли это был ваш брат или человек, который взял его имя, потому что оно было полезно.

Элиас резко свернул карту.

— Вы сказали, что он умер.

— Я сказала, что человек с этим именем умер здесь.

— Это не одно и то же.

— Теперь вы слышите разницу.

Она объяснила, что восемь лет назад к берегу пришла шлюпка с «Альбатроса». В ней было семеро. Один умер до зимы. Двое ушли по льду за помощью и не вернулись. Остальные остались у поселения. Капитан Матиас Хальворсен прожил ещё три года. Он умер не от льда и не от голода, а от воспаления после раны, которую не удалось вылечить.

— Где он похоронен? — спросил Элиас.

— Здесь.

— Покажите.

— Сначала вы должны понять: он не оставил могилу с надписью. Мы не ставим имена там, где берег может их унести.

— Он был моим братом.

— Для вас. Для нас он был человеком, который однажды пришёл с корабля и не вернулся в море.

— Он просил передать мне что-нибудь?

— Да.

— Что?

— Чтобы вы не шли за ним.

Элиас долго молчал. Потом сказал:

— Он знал, что я приду.

— Он знал, что вы можете прийти. Это не то же самое.

Руна достала из кармана плоскую деревянную пластину. На ней было вырезано четыре насечки и начальная буква «Э». Элиас узнал нож, которым отец учил их резать метки на семейном ящике. Матиас забрал его перед последним рейсом.

Пластина была подтверждением — но не доказательством смерти. Её мог вырезать другой человек, зная историю семьи. Элиас принял её осторожно, будто вещь могла порезать.

— Почему вы не передали это раньше?

— Вы пришли сегодня утром.

— Вы свистели всю ночь.

— Один раз. Вы ответили не тем сигналом.

— Я не знал, какой нужен.

— Теперь знаете: ответить один раз, потом ждать до утра.

— Я не мог ждать.

— Могли. Просто не хотели.

Слова ударили точнее, чем обвинение. Элиас убрал пластину в карман.

— Мне нужно увидеть место.

— Завтра. Сегодня прилив.

— Там опасно?

— Там вода. Не всегда это разные вещи.

Когда он вернулся на судно, Хансен ждал у трапа.

— Что она сказала?

— Мой брат умер.

— Ты ей веришь?

Элиас не ответил.

— Если не веришь, зачем слушал? — спросил Хансен.

— Потому что она могла знать его.

— А если врёт?

— Тогда я хотел бы знать, почему.

16. Цена стоянки

Ремонт шёл медленно. Доски с берега подошли, но корабельный мастер не хотел ставить их в корму без смоляной пропитки. Смола была на борту, однако восконная бочка просела и почти опустела. Ларс предложил разобрать старую бочку из испорченного груза. Олаф настоял, что клёпки ещё пригодятся для других запасов.

— Если починим корпус сейчас, потеряем две бочки.

— Если не починим, можем потерять весь груз.

— Капитан решит.

— Капитан уже решил, что идти в пролив важнее, чем сохранить якорь.

Олаф положил молоток.

— Не путай одно решение с другим.

— Я не путаю. Я пытаюсь понять, почему каждый раз выбирают корабль.

— Потому что на корабле люди.

— А на берегу?

Олаф посмотрел на него с усталостью, которую не скрывал даже от самого себя.

— Вот об этом и думай, когда будешь выбирать за них.

В тот же день на судно принесли известие от владельца. Гонец с другого промыслового судна нашёл их по следам у входа в бухту. Восс требовал немедленно выйти к северным банкам, где в сезон держались киты. Он не знал о людях на берегу и повреждении корпуса; капитан должен был сообщить ему данные, когда появится возможность.

Послание было доставлено с «Морской девы», другого судна Восса, которое держалось южнее. Капитан Марек, встретивший их в проливе, предложил обменяться запасами. Он был старше Элиаса, хорошо знал промысел и не задавал вопросов, на которые не хотел отвечать.

— Если вы простоите здесь ещё неделю, сезон уйдёт, — сказал Марек. — У меня есть киль и якорь, который можно одолжить. Но я хочу ваши промеры пролива.

— Мы не отдаём промеры без разрешения владельца, — сказал Элиас.