Ветер знает имена

Роман Люм

Ветер знает имена

Ветер знает имена

Полный текст романа.

На карте нет места, где можно оставить погибшего. Поэтому капитаны рисуют там берег.

I. Условие

1. Чёрная полоса

Карту капитан положил на стол между чашкой с остывшим кофе и ножом для писем. Она была старше корабля, старше конторы, в которой её развернули, и, пожалуй, старше самого капитана: бумага пожелтела по краям, а поверх старых линий кто-то провёл новые, тонкие и торопливые.

На севере лист заканчивался там, где чернила превращались в серый пух. В этом пухе рукой, которую капитан знал с детства, был выведен узкий проход между двумя островами. Надпись не принадлежала ни одному атласу: «Когда ветер повернёт к земле, не следуй за ним. Иди на голос».

Капитан Элиас Хальворсен прочёл её в который раз и свернул карту прежде, чем вошёл Йонас Восс.

Восс был владельцем двух китобойных судов, трёх складов, верёвочной мануфактуры и долга, который удерживал половину гавани в его руках. Он носил тёмный жилет, аккуратно застёгнутый на все пуговицы, и говорил так, будто каждое слово уже внесено в книгу расходов.

— Ты видел северный лист, — сказал он.

— Видел.

— И веришь ему?

Элиас не ответил сразу. Его старший брат Матиас пропал восемь лет назад на бриге «Альбатрос». Остались один матрос, обмороженный до слепоты, и обрывок этой карты, который море выбросило в бухту через полгода. Матрос утверждал, что «Альбатрос» раздавило льдом у западного берега Нордланда. Позже он говорил, что видел землю. Перед смертью он говорил, что не видел ничего.

— Я верю человеку, который её нарисовал, — сказал Элиас.

— Он был твоим братом.

— Это не делает его лучшим навигатором.

— Нет. Только делает тебя плохим судьёй.

Восс раскрыл книгу контрактов. На странице стояли подписи капитана, старшего помощника и ещё двадцати трёх моряков; последняя строка оставалась пустой.

— Судно выйдет в пятницу. Семь месяцев. Ты привезёшь не меньше тридцати бочек ворвани, две тонны уса и точную съёмку пролива, если он существует. Если вернёшься только с картой, я всё равно заплачу команде. Если вернёшься без улова и без карты, платить будет нечем.

— Ты обещал жалование, а не долю с улова.

— Я обещал то, что мог обещать, пока судно приносит прибыль.

— А если пролив опасен?

— Тогда не ходи туда.

Слова прозвучали легко. Восс мог позволить себе не ходить: его имя не было на старой карте. Элиасу же восемь лет мерещился узкий проход между двумя серыми пятнами, будто там застряла последняя фраза брата.

— Ты хочешь, чтобы я нашёл его? — спросил капитан.

— Я хочу, чтобы ты вернулся с тем, за что я плачу. И чтобы ты не путал свою семейную беду с моим грузом.

Восс подвинул книгу. Элиас расписался под дополнительным условием: если на промысле возникнет опасность для судна, решение об отходе остаётся за капитаном. Слова были обычные. Он уже знал, что не сумеет прочесть их так же просто, когда придёт время.

У двери Восс окликнул его:

— Ты взял бы этот рейс, если бы карты брата не было?

— Да.

— Врёшь.

— Возможно.

— Это лучше.

2. Мастер бочек

Ларс Вике пришёл в контору с руками, пахнувшими дубом и горячей смолой. Он был бондарем, как его отец, и считал море плохим местом для человека, который привык измерять вещи окружностью. Но в гавани закрылся цех, долги съели инструменты, а младшие сёстры не могли прокормиться надеждой.

Он подписал контракт, не дочитав его до конца. Читать он умел, но медленно; Восс торопил, а под дверью ждали другие. Ларс подумал, что в море каждая строка всё равно станет правдой по-своему.

На палубе «Северной звезды» он познакомился с корабельным плотником Олафом Ринде, который показал ему бочки и заставил простучать каждую.

— Пустая бочка тоже работа, — сказал Олаф. — Плохая бочка — уже чья-то потеря.

Ларс провёл костяшками по клёпкам. Две были свежими, одна рассохлась.

— Эту нельзя брать.

— Её уже взяли. Попробуй теперь объяснить это купцу.

— Я не купец.

— Вот поэтому и объяснять будешь ты.

Олаф был широк в плечах, сутул, с руками человека, который слишком долго спорил с древесиной. Его левая нога волочилась; он говорил, что это от лошади, но Ларс слышал, что никто на корабле ему не верит.

Судовой писарь записал Ларса как бондаря, матроса и помощника в журнале. Всё это было одной работой лишь в том случае, если корабль не требовал сразу двух из них.

На пристани капитан проверял груз. Он остановился у связки инструментов Ларса и спросил:

— Умеешь чинить обручи в море?

— Если есть дерево и огонь.

— А если нет?

— Тогда умею считать, сколько бочек ещё выдержат.

Капитан посмотрел на него так, будто ответ был неудачным, но полезным.

— На этом судне считай всё.

Ларс спросил, что именно.

— Людей, провизию, бочки, дни. И не считай, что одно можно заменить другим.

Над ними развевался штандарт «Северной звезды». Ветер трепал ткань, не раздувая её. На берегу стояли родственники матросов. Кто-то махал. Кто-то прятал лицо в рукав. Одна женщина подняла ребёнка повыше, чтобы тот увидел отца.

Ларс подумал о матери. Она не пришла. Перед уходом она сказала ему только: «Вернись не обязательно богатым. Вернись человеком, с которым можно жить».

Он не знал, почему эти слова показались ему тяжелее бочек.

3. Человек, который слышал карты

В «Северной звезде» был ещё один пассажир, которого Восс записал как наблюдателя, а капитан — как лишнюю обязанность. Его звали Самуил Берг, ему было двадцать семь, и он умел определять широту по звёздам, но не умел держать равновесие на палубе.

Он вёз приборы для магнитных наблюдений и большой ящик с книгами. Ящик следовало держать сухим; на судне, как объяснил Олаф, сухим следовало держать прежде всего порох, потом хлеб, потом людей, если останется место.

Берг не был учёным, как он сам говорил. Он окончил школу при навигационном обществе, три года работал помощником картографа и один раз провёл зиму на острове. Он не скрывал, что его взяли в рейс потому, что Восс хотел получить данные, которыми можно было торговать.

— Положение магнитного севера меняется, — сказал он Ларсу, когда тот закреплял ящик. — Если не записывать отклонение компаса, следующая карта будет ошибаться.

— Компас ошибается сам?

— Компас показывает то, что есть. Ошибается тот, кто думает, будто показание само объясняет мир.

— Тогда почему его не выбросить?

— Потому что иногда он прав.

Берг рассмеялся. Он был из тех, кто смеётся в момент, когда собеседник ещё решает, шутка ли это.

Капитан встретил его у трапа.

— Ваша работа — наблюдать, мистер Берг. Не убеждать меня, куда вести судно.

— Я и не собираюсь.

— Хорошо.

— Но если вы поведёте нас в опасность, я это запишу.

— Записывайте и то, что я вывел вас из неё.

— Если успею.

Элиас ушёл прежде, чем Берг ответил. Ларс посмотрел вслед и решил, что капитан не любит людей, которые оставляют его слова на бумаге.

Самуил же наклонился к нему:

— Он прав в одном. Иногда не успеваешь.

— Тогда зачем писать?

— Чтобы те, кто придут после, не приняли нашу удачу за закон природы.

II. Выход в открытое море

4. Свист ветра

В пятницу «Северная звезда» вышла из гавани. На палубе пахло смолой, мокрой пенькой, солёной рыбой и человеческим страхом, который каждый называл другим словом.

Первые дни море было спокойным. Люди привыкали к качке, к порядку вахт, к голосу боцмана Кнута, который считал приказом любое предложение, высказанное громче ветра. Ларс чинил крышки бочек, пересчитывал клёпки, помогал на помпе и записывал расход воды. Он быстро понял, что в море числа не прибавляют уверенности — они только сообщают, когда её уже не осталось.

На четвёртый день поднялся северо-восточный ветер. Корабль накренился, и один из ящиков с провизией сорвался с крепления. Его остановила цепь, но два мешка муки порвались. Мука разлетелась по палубе белой пылью.

Кнут приказал смыть её за борт. Кок возразил, что это половина дневной порции. Началась перепалка. Капитан вышел из каюты, посмотрел на мокрую муку и велел сушить её у печи, насколько получится.

— Это будет грязная каша, — сказал кок.

— Грязная каша лучше пустой миски.

— Не если потом заболеют все.

— Тогда вы будете правы, и я это запишу.

Кок не улыбнулся. Он собрал муку в холщовый мешок и отнёс вниз.

В ту ночь Ларс стоял на палубе с боцманом. Ветер выл в снастях, будто повторял чьё-то имя. Ларс спросил, слышит ли тот слова.

— Ветер слов не знает, — ответил Кнут.

— А что тогда слышно?

— Тех, кто уже умер. Они говорят теми же голосами, что и живые. В этом и беда.

На следующее утро Самуил спросил Ларса, сколько человек из команды уже ходили в арктические воды.

— Не знаю.

— Ты ведь считаешь всё.

— Капитан велел считать всё, но не спрашивал, сколько из них живы после прошлого рейса.

Берг записал число двадцать три, зачеркнул и написал: «не менее девяти». Ларс спросил, зачем он исправил.

— Потому что не знаю точного числа.

— Но девять — тоже догадка.

— Зато честная.

5. Первый кит

Первого кита увидели у кромки тумана. Он показался на мгновение — длинная чёрная спина, выдох, и столб пара поднялся над серой водой. На палубе всё изменилось. Разговоры оборвались, люди потянулись к бортам, капитан поднял бинокль.

Кнут раздал команды. Два вельбота спустили на воду. В каждом сидели шестеро, впереди — гарпунщик. Ларс оказался в шлюпке плотника, подменяя больного гребца. Он умел держать весло, но не знал, как дышать, когда кит уходил под лодку.

Море вблизи было не серым, а зелёным. Кит исчез, оставив круги. Гарпунщик Торвальд поднял руку и велел всем замереть. Когда зверь вынырнул, лодка ударилась о волну боком. Гарпун вошёл в спину. Верёвка пошла через борт так быстро, что обожгла ладонь гребца. Капитанский вельбот отрезало от остальных и потащило за добычей.

— Режь! — крикнул Торвальд.

Ларс увидел, что верёвка захлестнула ногу молодого матроса Йерна. Он бросил весло и полез к нему. Остальные кричали, чтобы он не трогал линию. Ларс обхватил верёвку обеими руками, не думая, что та может перерезать его пополам. Торвальд рубанул ножом. Верёвка лопнула, лодка выпрямилась, а кит ушёл.

Йерн лежал на дне, бледный, но целый. На его ноге осталась глубокая борозда.

Когда их подняли на борт, Кнут спросил, кто перерезал линию.

— Я, — сказал Торвальд.

— Я видел Ларса.

— Ларс держал лодку. Я отдал приказ.

Капитан спросил, кто виноват в потерянном гарпуне. Никто не ответил. Потом Йерн, всё ещё дрожа, сказал:

— Если бы он не полез, я бы не вернулся.

— Ты вернулся, — сказал капитан. — Это пока не объясняет, кто нарушил приказ.

Ларс не знал, почему это прозвучало хуже наказания.

Кит не вернулся. К вечеру ветер стёр круги, и на воде не осталось следа от охоты.

В журнале улова появилась запись: «Кит замечен, гарпун потерян. Матрос Йерн повреждён. Добычи нет».

Капитан перечитал её и добавил: «Ларс Вике спас матроса, нарушив приказ ждать команды».

Ларс не просил записывать его имя. Он понял, что теперь его поступок будет идти с ним по морю как вещь, которую нельзя выбросить за борт.

6. Долг на борту

После первого кита отношение к Ларсу изменилось. Одни благодарили его за спасение Йерна; другие говорили, что он мог погубить всю лодку. Сам Йерн не мог ходить без поддержки, и его отправили в кубрик. Кок добавил к его порции немного сушёного яблока, не спросив капитана.

Ларс вернулся к бочкам. В одной из них он обнаружил тонкую течь. На досках темнел жирный след. Он показал его Олафу.

— Эта бочка была в списке исправных.

— Список составлял писарь. Он не знает, как пахнет плохая клёпка.

— Капитан велел считать всё.

— Считать — не значит понимать.

Они вынули бочку, перелили содержимое в запасную и нашли, что часть масла ушла в трюм. Восс потеряет деньги, если придётся списать груз. Капитан приказал пометить бочку как испорченную, хотя можно было подлатать её и скрыть потерю.

— Это снизит нашу долю, — сказал помощник.

— Доля не успеет снизиться, если бочка лопнет в шторм, — ответил капитан.

Помощник ушёл, не споря. Олаф посмотрел на Элиаса так, будто видел в нём человека на одну минуту дольше, чем прежде.

— Ты часто выбираешь корабль вместо людей? — спросил он.

— Если корабль погибнет, люди погибнут вместе с ним.

— Не все. Иногда корабль уходит, а кто-то остаётся.

Капитан посмотрел на его волочащуюся ногу.

— Ты говоришь о прошлом.

— Я говорю о том, что нельзя записать в журнал.

В тот вечер Ларс заметил, что у Олафа на койке лежит деревянная фигурка птицы. Её крыло было сломано и склеено тёмной смолой. Плотник не позволял никому брать её в руки.

— Это с прежнего судна? — спросил Ларс.

— Нет. С берега.

— Кто сделал?

— Человек, которому я должен больше, чем могу вернуть.

Он накрыл птицу тряпицей.

III. То, чего нет на карте

7. Белая линия

На двадцать третий день они увидели лёд. Сначала он был тонкой белой линией на горизонте; потом отдельные льдины стали попадаться вокруг судна, постукивая о борт, будто кто-то шёл рядом и перебирал камни.

Элиас велел уменьшить парус. Штурман Нильс разложил карту и провёл пальцем вдоль берега. На листе, который принёс Самуил, лёд начинался южнее. На карте Матиаса — севернее.

— Какая из них верна? — спросил капитан.

— Ни одна не может быть верной целиком, — сказал Берг. — Лёд перемещается.

— Я спросил не о леднике. Я спросил о том, какой карте доверять.

— Это разные вопросы.

— На суше — возможно. Здесь — нет.

Они шли вдоль кромки, пока вахта не заметила тёмную полосу в тумане. Она могла быть водой между льдинами, а могла — берегом. Капитан сверил компас и старую карту. Там был обозначен небольшой мыс, которого не было в новых изданиях.

— Туда не пойдём, — сказал помощник Хансен. — Глубина неизвестна.

— На карте написано, что там проход.

— На карте вашего брата.

Слово повисло между ними. Элиас взглянул на помощника, но тот не отвёл глаз.

— Ты служил с ним? — спросил капитан.

— Нет. Я служил с человеком, который поверил ему.

— Кто?

— Мой отец. Он погиб на «Альбатросе».

На палубе стало тихо. Ларс впервые понял, что не все на судне пришли за заработком. Некоторые принесли на борт свои старые счёты, и капитан не мог знать, где они спрятаны.

Элиас приказал снять курс вдоль льда и не входить в проход до промера. Это было разумное решение. Но ночью, когда ветер сменился и туман сгустился, он долго стоял в каюте над картой брата.

Самуил постучал и вошёл без приглашения.

— Вы хотите проверить проход.

— Я хочу знать, существует ли он.

— Если он существует, это не значит, что его можно пройти.

— Вы учёный. Вам положено различать факт и возможность.

— Мне положено записывать, что мы видели. Не приписывать карте то, чего она не обещает.

— Карта не обещает ничего. Её рисуют люди.

— Именно.

Элиас свернул карту.

— Завтра пойдём на промер.

8. Промер

Утром спустили шлюпку с промерным лотом. В ней были Нильс, Самуил, Торвальд и двое гребцов. Ларс остался на судне, чинить люк в трюме, но следил за шлюпкой, пока та не стала точкой между льдинами.

Верёвка шла в воду, отметка за отметкой. На одном участке глубина резко уменьшилась. Нильс поднял руку. Впереди между береговым льдом и длинной льдиной открылся канал, узкий, но достаточно широкий для шлюпки. Судно не прошло бы, если края сойдутся хотя бы на несколько ярдов.

Самуил сделал наблюдение, зарисовал берег и указал на полосу, где вода двигалась быстрее.

— Течение идёт наружу, — сказал он. — Если прилив сменится, лёд сомкнётся.

— Когда? — спросил Нильс.

— Не знаю.

— Тогда это не проход.

— Это проход сейчас.

Шлюпка вернулась до полудня. Капитан изучал зарисовки, не глядя на Нильса.

— У нас есть окно, — сказал он.

— У нас есть канал, — ответил Нильс. — Окно — это уже ваша догадка.

— Как долго он останется открытым?

— Может быть, до вечера. Может быть, неделю. Лёд не подписывает договоров.

Хансен возразил, что судно не должно входить в незнакомый пролив без второго промера. Элиас назначил его на рассвет. Затем распорядился проверить снасти, закрепить бочки и подготовить шлюпки.

Ларс спросил Олафа, что тот думает.

— Я думаю, что люди, которые называют канал проходом, собираются пройти по нему. Люди, которые называют его ловушкой, уже решили, что им там нечего искать.

— А ты?

— Я думаю, что лёд никого не спросит, как мы его назвали.

Вечером море стало тише. Кромка льда отдалялась от судна и снова приближалась. На западе туман поредел, и показались две тёмные вершины. Между ними лежала такая ровная полоска воды, будто кто-то разрезал камень ножом.

Элиас стоял у борта. Он не смотрел на вершины; он смотрел на карту в руке.

9. Название пролива

Утром второй промер подтвердил глубину, но не течение. Канал не был ровным: в одном месте лот коснулся камня, в другом вернулся без дна. Самуил предложил не вести туда судно. Хансен сказал, что даже шлюпка может застрять, если лёд сдвинется.

Капитан приказал держать курс к проливу.

— Вы не можете знать, что он безопасен, — сказал Самуил.

— Я не говорил, что он безопасен.

— Вы ведёте корабль туда, где не знаете глубины.

— Я веду корабль туда, где есть шанс пройти.

— Это не то же самое.

— Именно поэтому я капитан, а вы наблюдатель.

Нильс возразил, что решение должно быть записано в судовом журнале до входа. Капитан повернулся к нему.

— Пишите.

Нильс раскрыл журнал. Элиас диктовал медленно: «Ввиду доступного канала и ожидания закрытия льда капитан принимает решение провести судно через пролив, обозначенный на старой карте…»

— Как назовём его? — спросил писарь.

— Пока никак.

— В книге промеров должен быть ориентир.

— Тогда напишите «безымянный».

Самуил посмотрел на карту брата. На старом листе рядом с проливом была едва заметная запись: «Тихий звук».

— Здесь уже есть имя, — сказал он.

— Это не имя, — ответил Элиас. — Это подсказка.

— Для кого?

— Для того, кто умеет слушать.

Он приказал поднять паруса. Команда не двинулась. На мгновение ветер и море будто стихли, ожидая, кто первым нарушит молчание.

Потом Кнут крикнул: «На брасы!» — и люди побежали.

Ларс привязал к бочкам дополнительные канаты. Кок вынес на палубу ящик с хлебом и спросил, в какой трюм ставить, если придётся бросать груз. Капитан велел держать его у трапа.

— Мы не бросаем провизию, — сказал Хансен.

— Я не сказал бросать. Я сказал держать у трапа.

Ветер ударил в паруса, и корабль повернул к узкому проходу.

10. Тишина под килем

Первые часы «Северная звезда» шла между льдами медленно. Лот мерили каждые десять минут. На носу стоял человек с багром, отталкивая мелкие льдины. Вода была чёрной и гладкой, будто судно скользило не по морю, а по стеклу.

Туман закрыл выход. Впереди слышался звук, похожий на долгий выдох. Кто-то сказал, что это ветер. Другой — что кит. Третий уверял, что под водой раскалывается лёд.

Самуил вёл записи на колене. Рука дрожала от холода; чернила замерзали. Он различал время, курс, глубину, направление течения. Звука в таблице не было.

— Что слышишь? — спросил его Ларс.

— Не знаю.

— Тогда зачем записываешь?

— Потому что если не записать, через год кто-нибудь скажет, что мы слышали именно то, что ему нужно.

В полдень лёд сдвинулся. Сперва это почувствовали не по звуку, а по тому, что судно перестало двигаться. Паруса провисли. На палубе натянулись канаты. Длинная льдина справа повернулась носом к борту.

Капитан приказал отдать якорь, но цепь пошла с рывком. Якорь зацепился за камень; корабль развернуло поперёк канала. Вода перед носом побелела от давления.

— Рубить цепь! — крикнул Хансен.

— Подождать! — приказал капитан.

— Если лёд сомкнётся, мы не успеем!

Элиас смотрел на теченье у борта. Оно шло не к выходу, а вдоль каменной стены, уводя судно в боковую протоку. Он вспомнил запись брата: «Когда ветер повернёт к земле, не следуй за ним. Иди на голос».

С берега донёсся тот же низкий звук.

— Право на борт! — крикнул Элиас. — Резать цепь. Подать парус к стене!

Хансен выполнил приказ. Якорная цепь лопнула. Судно проскользнуло между льдиной и камнем, едва не задев бортом скалу. Удар всё-таки пришёлся по корме; доски застонали. Один из матросов упал, его рука оказалась зажата между бочкой и стойкой.

Ларс бросился к нему. Олаф крикнул, чтобы тот не поднимал бочку за край. Они подложили под неё лом, освободили матроса, но кисть была раздавлена.

Корабль вышел из узкой протоки в широкую бухту. Лёд остался за кормой. Ни один человек не заговорил, пока не опустили шлюпку и не проверили повреждения.

Хансен был бледен от злости.

— Мы прошли потому, что течение вынесло нас, — сказал он. — Не потому, что карта была права.

Элиас посмотрел на компас.

— На карте и было течение.

— Не это.

Капитан не ответил. Он видел на берегу белую полосу, похожую на старый шрам. На вершине стояли три каменные гряды. Вода между ними была спокойной, как озеро.

Самуил записал координаты и впервые не стал добавлять предположение.

— Что назовём бухту? — спросил писарь.

Элиас посмотрел на команду. Один матрос держал раздавленную руку у груди. Другой лежал рядом, пытаясь не стонать. Корабль потерял якорь и часть кормовой обшивки.

— Ничего, — сказал капитан. — Сначала узнаем, где мы.

С берега донёсся звук снова — ровный, протяжный, почти человеческий.

И на этот раз капитан узнал не голос брата, а его сигнал: три коротких свистка и один долгий. Так Матиас звал его в детстве через весь порт, когда оба теряли друг друга среди мачт и рыбных рядов.

Элиас не ответил. Он приказал держать курс в бухте и оставить паруса приспущенными. До темноты оставалось меньше часа. За скалой кто-то снова свистнул — уже слабее, словно передумал.

11. Четыре свистка

Капитан не спускал шлюпку до рассвета. Он назвал это осторожностью; Хансен — страхом; Самуил — единственным разумным решением, которое не требовало немедленно решать, кто прав.

Ночью вахта услышала свист ещё дважды. Один раз — далеко с берега. Второй — со стороны моря.

Ларс стоял у крепёжных канатов и смотрел туда, где в темноте исчезал ледяной проход. Свист повторился. Три коротких, один долгий. Он не знал сигнала Матиаса, но теперь, услышав его, уже не мог представить другого.

— Может, матрос с другого судна, — сказал он.

— Здесь нет другого судна, — ответил Элиас.

— Тогда человек с берега.

— Или птица.

— Птицы обычно не ждут ответа.

Капитан посмотрел на него, и Ларс понял, что сказал лишнее.

Утром «Северная звезда» проверила повреждения. Кормовую обшивку рассекло; вода просачивалась медленно, но помпа работала. Якорь остался в проливе. Без запасного они не могли безопасно стоять на открытой воде, однако бухта была спокойной. Нильс снял глубины, Самуил нанёс на карту вход и поставил рядом маленький крест — не знак открытия, а отметку места, где пропал якорь.

— У берега есть укрытие, — сказал Хансен. — Если там есть дерево, можно починить обшивку. Если нет — найдём подходящую бухту и уйдём.

— А если там люди? — спросил Элиас.

— Тогда спросим, кто они.

— С какой стати они обязаны отвечать?

Хансен не сразу нашёл слова.

— Мы здесь первые.

Самуил поднял глаза от карты.

— Мы здесь первые из тех, кого вы записали.

Капитан разослал шлюпки. Одну повёл Нильс, вторую — Хансен, третью — Торвальд. Самуил попросился с последней. Элиас хотел оставить его на судне, но, увидев, как тот уже затягивает пояс с карандашами, передумал.

Ларс не должен был идти, пока не закончит укреплять повреждённые бочки. Он всё же оказался в шлюпке — незаменимый для ремонта и слишком медленный, чтобы его можно было отослать назад без объяснения.