Город помнит лишних

— Дай мне час, — сказал он. — Я покажу тебе всё, что смогу.

— Мне уже показывали. Судя по документам, не один раз.

— Показывали. И ты всякий раз выбирала одно и то же.

Ника ощутила злость, знакомую ей с тех лет, когда приходилось спорить с врачами за право помнить близкого человека.

— Значит, тебе не стоит рассчитывать на другой ответ.

Илья медленно кивнул, будто ожидал именно этих слов. Потом обратился к охраннику:

— Снимите протокол принуждения. Она пришла добровольно.

— У неё нет действующей идентификации, — возразил тот.

— Я беру ответственность.

Охранник взглянул на планшет и отступил. Вторая дверь открылась с мягким щелчком. За ней оказался небольшой зал, где стояли четыре старомодных экранных терминала и шкаф со стеклянными полками. На полках хранились катушки плёнки. От этого зрелища Нике стало почти смешно: главное хранилище памяти будущего неожиданно напоминало забытый отдел городской библиотеки.

Илья указал на стул.

— Сядь.

— Постою.

— Хорошо. Начнём с Серова.

— Он умер одиннадцать лет назад, по словам Льва.

— В официальном реестре. Физически он жив, и именно это делает его опасным. Он был первым человеком, отказавшимся подписать акт о закрытии программы.

— Какой программы?

Илья включил экран. На нём появился снимок северной окраины: жилые кварталы, портовые трубы, полоса свинцового моря. Затем изображение сменилось тем же районом после пожара. В одном из кварталов отсутствовали два десятка домов.

— Тринадцать лет назад в восточном резервуаре произошла авария, — сказал Илья. — Не взрыв, как сообщали тогда. Вентиляционная система распылила экспериментальный препарат, предназначенный для облегчения травматических воспоминаний. Первые добровольцы потеряли несколько часов. Другие стали забывать целые недели. У некоторых распалась личная биография.

— Почему об этом не было в новостях?

— Было. В течение девятнадцати минут. Потом исправили материал, записи камер и архивы. Слой уже работал почти у каждого взрослого. К утру люди помнили обычный складской пожар.

— Ты работал там?

— Я был стажёром в лаборатории. Ты привела меня, когда мне было семнадцать.

Ника вздрогнула.

— Я не работала в лаборатории.

— Сейчас нет. Раньше ты занималась обработкой аналоговых носителей для отдела резервного хранения. Именно ты обнаружила, что цифровая память может описывать несуществовавшее событие настолько убедительно, что человек начинает считать его своим.

Он открыл другую папку. На экране высветилась фотография Ники в рабочем халате. Ей было лет двадцать пять. На груди приколота карточка: «В. Лазарева, сектор независимой фиксации».

Всё могло быть подделкой. Ника отлично знала, как сделать правдоподобный снимок, как состарить бумагу и напечатать растр. Но на халате виднелось маленькое красное пятно от проявителя. Она помнила этот пятновыводитель: им пользовался преподаватель в училище. Совпадение было слишком личным.

— Почему я не помню работу?

— Потому что ушла после аварии. Потому что согласилась пройти восстановление. И потому что часть твоих воспоминаний связана с протоколом, который нельзя открыть изнутри.

— Что это вообще значит?

Илья подошёл к шкафу и достал бобину с мутной плёнкой.

— Ты оставила для себя записи. Обычная камера, обычный свет, никакой сетевой обработки. После каждого своего возвращения сюда ты смотрела их и выбирала. Оставить правду при себе или позволить нам завершить работу.

— Какую работу?

— Отключить возможность исправлять прошлое без согласия человека. Для всего города разом.

Мира стояла у двери, сцепив пальцы. Ника заметила, что девочка не смотрит на Илью. Она следила за охранниками.

— Почему тогда вы сами держите людей за стеклом? — спросила Ника.

Илья словно получил удар.

— Потому что пока мы не можем их выпустить. Если человек, которого система считает несуществующим, выходит в город, Слой начинает устранять противоречие. Он не убивает его непосредственно. Но отменяет маршруты, медицинскую помощь, документы, работу. Даже близкие перестают узнавать его. Некоторые не выдерживают. Других находят службы безопасности.

— Какая удобная разница.

— Я знаю, как это звучит.

Ника отложила папку и подошла к стеклу, за которым сидел Даня. Мальчик поднял голову, будто ждал сигнала.

— Ты хочешь домой? — спросила она через громкую связь.

— К папе, — сказал он. — Только папа каждое утро перестаёт меня узнавать.

Она закрыла глаза. На мгновение ей представилось, что такой же вопрос задавал ей Илья в квартире родителей, двенадцать лет назад. «Ты за мной придёшь?» Тогда она ответила «конечно», даже не понимая, что слово будет звучать в голове годами.

— Я заберу его, — сказала Ника.

Илья не спорил.

— Попробуй. У него нет наружного статуса. Первый патруль вызовет опеку, а в опеке его уже не найдут в системе.

— Значит, вернём статус.

— Именно для этого мы тебя и ждали.

В зале вдруг погас экран. С улицы донёсся басовитый сигнал Сверки. В городе пробило десять вечера. За стеклом один из датчиков окрасился зелёным. Даня вздрогнул, прижал кораблик к животу и повторил почти механическим голосом:

— Меня зовут Даня. Моего папу зовут Виктор. Меня зовут Даня.

Мира подалась к стеклу.

— Началось, — сказала она.

Илья нажал на переговорной панели несколько кнопок. Свет в зале мигнул. По потолку пробежала синяя полоса и погасла.

— Резервный экран держится три минуты, — произнёс он. — Ника, если ты действительно помнишь брата, значит, ещё способен сработать старый способ. Посмотри на плёнку. Только решай сама.

Экран ожил. На нём появилась Ника, бледная, с перевязанной рукой и усталыми глазами.

Она смотрела прямо в объектив.

«Если ты снова видишь это, значит, я опять не выдержала», — сказала женщина на записи.

Ника узнала собственный голос. И ощутила не страх, а глубокое, бессильное стыдное горе: женщина перед ней явно знала, что ей придётся повторить одно и то же признание ещё много раз.

«Не слушай Илью, пока не узнаешь, сколько людей мы заперли ради одного».

Экран погас. Илья не шевелился. Мира смотрела в пол.

— Ради одного кого? — спросила Ника.

Но ответ пришёл не от них. По внутренней связи хрипло произнесли:

— Директор на объекте. Всем сотрудникам занять места. Экстренная Сверка через две минуты.

Илья резко схватил плёнку, сунул Нике в руку и открыл боковую дверь.

— Беги за Мирой. Я задержу их. Сегодня они не имеют права получить тебя обратно.

— А Даня?

— Сначала найди способ вернуть его в реестр. Иначе он погибнет среди людей, которые его не заметят.

Ника хотела возразить, но из дальнего коридора уже доносились тяжёлые шаги. Мира схватила её ладонь. В следующий миг трое оказались в темноте служебного хода, где пахло сырой землёй, а где-то под ногами гудела вода.

Глава 5. Жёлтый плащ

По тоннелю шли гуськом. Впереди Мира уверенно переступала через лужи, Ника несла катушку, прижатую к груди. Сзади, за толстым перекрытием, несколько раз ударили в дверь. Затем раздался голос Ильи. Слов разобрать не удалось.

— Ты знаешь, куда мы идём? — спросила Ника.

— Водоотводная галерея выводит к старой станции. Там нет камер.

— Откуда ты знаешь?

— Я живу в корпусе семь почти всю жизнь.

— С родителями?

Девочка прошла несколько шагов, прежде чем ответить:

— Сначала с мамой. Потом просто там.

Ника снова посмотрела на неё. Под жёлтым плащом виднелась пижамная кофта, на ногах были тяжёлые резиновые сапоги. Девочка казалась одновременно самостоятельной и чудовищно маленькой для своего спокойствия.

— Почему ты решила мне помочь?

— Вы помогли мне раньше. На третьем этаже есть дверь, которую открывают только сотрудникам. Когда я была младше, вы приносили за неё книжки. Настоящие, бумажные. Там были рисунки кораблей и карты. Потом вы исчезли. Я подумала, что вас тоже удалили.

— И ты меня помнила?

— Да. Мне нельзя ставить модуль. У меня несовместимость с нейропластиной. Врачи называют это редким синдромом. Поэтому они записывали меня на бумаге.

— Кто записывал?

— Мама. Пока была рядом.

Тоннель закончился решёткой. Мира присела и вытащила из рукава тонкий металлический крючок. Слишком ловким движением она поддела старую скобу, отжала замок и открыла решётку.

Они вышли в заросший парк между опустевшими депо. Ночные фонари освещали мокрые кусты, и Ника впервые за последние часы почувствовала ветер. Над городом медленно прошла облачная тень. Вдали горели тысячи одинаковых прямоугольников окон.

— Куда теперь? — спросила Мира.

Ника хотела сказать «домой», но дом был первым местом, где их стали бы искать. Мастерская тоже отпадала. Единственным человеком, который уже проявил интерес и не имел действующего модуля верификации, оставался старый букинист. Она вспомнила, как он даже не поднял глаз, когда за ними с Львом вошла женщина с коляской.

— Знаешь район старого рынка?

— Знаю. Там продают сухие яблоки.

— Пойдём туда.

Они шли вдоль трамвайных путей, пока ноги не начали болеть. На остановке Мира попросила пить. Ника купила воду в киоске, где стоял механический кассовый аппарат. Пожилая продавщица поворчала на мокрые купюры, но не потребовала электронную карту. Этот короткий разговор оказался первым нормальным событием за весь день.

На скамье у киоска Мира вдруг сказала:

— Дядя Илья не плохой.

— Ты его защищаешь?

— Нет. Просто когда люди хотят кого-то спасти, они иногда делают хуже. Мама так говорила.

Ника открыла бутылку и протянула её девочке.

— А где твоя мама сейчас?

— В библиотеке, наверное.

— Ты не знаешь?

Мира отрицательно покачала головой.

— Её зовут Ася Белова. Она работала там, где книги никогда не выдавали. Ставила на них печати и прятала в стены. Однажды пришли люди с белыми метками на рукавах. Мама сказала, чтобы я никуда не ходила и никого не пускала, даже если она попросит. Потом она ушла. А на следующий день все говорили, что мамы никогда не было.

— А ты?

— Я спросила у дяди Ильи. Он сказал, что мама пропала, потому что хотела рассказать всем про Реестр.

Ника отняла бутылку от губ.

— Про какой Реестр?

— Так они называют настоящее хранилище. Не то, что показывают по телевизору. Там решают, кто считается человеком.

Она произнесла это без пафоса, точно объясняла устройство школьного расписания.

Через час они добрались до старого рынка. Книжный павильон был закрыт. На двери висел бумажный лист с надписью: «Уехал. Вернусь, когда понадоблюсь». Ни телефона, ни даты. Однако на деревянном косяке кто-то оставил мелом маленький рисунок совы. Ника видела такую сову прежде. Она была нарисована на корешке каталога, куда Ника спрятала распечатку отражения.

В павильоне не горел свет. Но соседний ларёк со старой мебелью ещё работал. За стойкой сидела крупная женщина в вязаном жилете и собирала пазл.

— Букинист не появлялся? — спросила Ника.

— Он появляется, когда ему надо, — ответила женщина. — А вы, наверное, к Ольге Степановне?

— К кому?

— Так, значит, не к ней. Тогда вам налево, за холодильники. Только свет не включайте.

Ника не успела расспросить её, откуда известно о посетителях. Женщина вернулась к пазлу и сделала вид, что больше никого не видит.

За холодильниками открылась железная дверь в тесный подвал. Внутри стояли бочки с краской, коробки с брошюрами и складные столы. За одним столом женщина лет шестидесяти переплетала старый учебник. На ней были толстые очки с левой линзой, залатанной прозрачным скотчем.

— Вероника, — сказала она, не поднимая головы. — Наконец-то.

— Вы меня знаете?

— И каждый раз задаёшь один вопрос. Похоже, у нас маленькая семейная традиция.

— Вы Ольга Степановна?

— Для тебя просто Оля. Ты так говорила, когда мы спасали первые архивы. Закрой дверь, девочке нужно согреться.

Мира бросилась к женщине, как к бабушке. Та обняла её, поцеловала в мокрую макушку и усадила на старый диван. Потом достала из ящика сухие носки.

Ника стояла у порога и впервые за вечер не знала, кому верить. Люди, которых она не помнила, вели себя как старые знакомые. Каждый второй утверждал, что видел её неделю назад. Но никому она не могла предъявить собственное прошлое, кроме шрама за ухом и воспоминания об исчезнувшем брате.

Ольга, заметив её взгляд, сказала:

— Ты думаешь, они все сговорились. Это разумно. Слепой вере мы тебя точно не учили.

— Мне нужно убедиться, что никто из вас не ведёт меня в ловушку.

— Тогда начнём с самого простого. Достанешь из правого ботинка плоский ключ?

Ника удивлённо посмотрела на женщину. В правом ботинке под стелькой действительно лежал маленький латунный ключ. Она нашла его утром, когда обувалась, и решила, что забыла старую запасную деталь после ремонта молнии. Ключ она не показала никому.

Ольга протянула руку, но не взяла его.

— На нём три царапины. Одну сделала ты, когда ремонтировала мне шкаф. Остальные две — Илья в детстве. Он верил, что количество царапин помогает вещам помнить своих хозяев.

Ника перевернула ключ. На металле действительно были три неровные риски.

— Это может знать кто угодно.

— Да. Поэтому я не прошу верить. Держи.

Ольга подала ей плотный конверт, запечатанный сургучом. На лицевой стороне крупным неровным почерком было написано: «Нике. Только когда придёшь с Мирой».

— Кто написал?

— Ты.

Внутри находились три листа и маленькая фотография, сделанная в этой комнате. На снимке Ника сидела за тем же столом, рядом с Ольгой, Левом и Мирой. На стене позади них стояли две даты, записанные мелом: 7 мая и 19 октября.

Ника прочитала первый лист. Это было не письмо, а инструкция на случай провала. «Не верь времени на цифровых экранах. Не принимай лекарства, которые предлагают сотрудники. Если я снова потеряю последние недели, объясни мне: ключ открывает не дверь, а шкаф в прачечной старого роддома. В шкафу лежит то, что нельзя переписать».

На последней строке рука явно дрогнула.

«И не обвиняй Льва. Он не предал нас».

Ника долго смотрела на эти слова.

— Что случилось с Львом? — спросила она.

Ольга сняла очки и протёрла их рукавом.

— Сегодня? Пока не знаю. До этого он возвращался. Иногда слишком поздно, но возвращался всегда.

За стеной послышался шум двигателя. Ольга погасила лампу. В узкое подвальное окно скользнул луч прожектора.

— Ну вот, — тихо сказала она. — Кажется, кто-то привёл хвост. Вы обе ложитесь на пол.

Глава 6. Список пустых квартир

Микроавтобус остановился перед рынком без сирены. Из него вышли трое в одинаковых серых куртках и двинулись вдоль павильонов. Их лица Ника увидела через щель между мешками с макулатурой. Первым шёл мужчина с перекошенным носом, следом женщина с короткой стрижкой. Третий держал планшет, подсвечивавший ему подбородок.

— Откуда они узнали? — прошептала Ника.

Ольга положила палец на губы и показала на катушку в её руках. Металлический корпус был холодным и, насколько Ника могла судить, не имел датчика. Однако из торца едва заметно торчала блестящая пластинка с заводской маркировкой.

— Пломба учёта, — выдохнула Ольга. — Она сама ничего не передаёт, но её видят считыватели рядом с транспортными воротами.

Ника с досадой сжала зубы. Они прошли мимо одного такого воротного считывателя у трамвайного депо.

— Пломбу можно снять?

— Сейчас уже поздно. Нужно уходить через вентиляцию.

Она отодвинула шкаф с переплётными досками. За ним оказалась квадратная шахта, достаточно широкая для ребёнка и взрослого, если ползти на боку. Мира без единого вопроса полезла первой. Ника сунула катушку в сумку и последовала за ней. За их спинами Ольга вернула шкаф на место.

— А ты? — успела спросить Ника.

— Моё исчезновение вызовет больше вопросов, чем мой скучный характер. Идите.

По шахте они выбрались в технический колодец. Оттуда через узкий лаз попали во двор заброшенного кинотеатра. Когда Ника поднялась на ноги, в кармане завибрировал телефон. Она забыла выключить его после разговора с Львом. На экране появилось уведомление: «В соответствии с протоколом заботы вам назначена консультация. Место: ближайший пункт Слоя. Время ожидания: 00:00».

И сразу следующее: «Ваш текущий адрес уточняется».

Она разбила телефон о бетонный бордюр. Экран раскололся, и в ночном воздухе запахло горячей изоляцией. Мира наблюдала молча.

— Мы теперь преступники? — спросила она.

— Не знаю.

— В корпусе говорят, что преступники — это люди, которые отказываются рассказывать правду.

— Иногда те, кто требуют правду, хотят услышать только свою версию.

Они остановились под навесом. Ника проверила конверт, подаренный Ольгой. На втором листе были адреса. Двенадцать улиц, по несколько квартир на каждой. Рядом с каждым адресом стоял статус: «занято», «временно свободно», «утрачено».

— Что это? — спросила Мира.

— Похоже, список мест, где можно спрятаться.

— Может, раньше это были дома тех, кого удалили?

Ника посмотрела на графу «утрачено». Она не знала ответа, но предположение девочки показалось слишком точным.

Первым адресом значился дом в трёх кварталах от старого роддома. Подъезд открывался обычным ключом, который лежал под рассохшейся доской на лестнице. В квартире на четвёртом этаже было чисто, пахло мылом и высохшими яблоками. В комнатах не оказалось почти никаких электронных приборов. На стене висели часы с механическим ходом.

На кухне Ника нашла несколько банок тушёнки, коробку печенья, две кружки и блокнот с записями о расходах. Бумажные деньги лежали в конверте для квитанций. Судя по заполненному календарю, кто-то жил здесь совсем недавно.

Мира заснула на диване, накрывшись шерстяным пледом. Ника хотела последовать её примеру, но не могла. Она ходила по квартире, осматривая предметы, и пыталась определить, что люди обычно оставляют после себя, если собираются вернуться. В прихожей стояли мужские ботинки. На подоконнике засыхала герань. У двери висел жёлтый дождевик взрослого размера.

Она взяла блокнот и начала читать. Каждая страница описывала очередной день, но не как дневник. «Куплено молоко. Утром соседка спросила про Игоря. В обед отменила вопрос. Вечером сказала, что не знает никого по имени Игорь». Следующий день: «У дома перестала открываться дверь для Жанны. Служба поддержки утверждает, что она не проживала здесь». Потом запись: «Просьба не доверять новым фотографиям. Бумага всё ещё честнее сервера, но и её могут подменить».

Ника закрыла блокнот. На внутренней стороне обложки стояло имя: «А. Белова». Мать Миры.

В спальне под матрасом она нашла картонную папку. Внутри лежали семейные фотографии, вырезки из газет и письма. На одном снимке маленькая Мира сидела у женщины с короткими рыжими волосами. На другом Ася стояла рядом со Львом у входа в роддом. Между ними улыбалась Ника. Дата в углу была проставлена старым фотоаппаратом: февраль прошлого года.

Ника села на кровать. Столько раз чужие фотографии показывали ей жизнь, которой она не помнила, и каждый раз снимки будто отбирали что-то ещё. Если верить им, последние годы она не сидела в одиночестве в мастерской, не ходила от врача к врачу и не искала брата. Она была частью команды, участвовала в тайных встречах, спасала людей и неоднократно возвращалась в опасный корпус. Как можно забыть целую жизнь и продолжать считать себя прежней?

Внизу хлопнула дверь подъезда. Ника быстро выключила свет и подошла к окну. На улице никого не было. Через минуту по лестнице раздались шаги. Два человека поднялись на третий этаж и остановились. Послышался лёгкий стук, словно кто-то проверял дверной замок.

Ника прислушалась. У неё был лишь маленький ключ и канцелярский нож из сумки. Она мысленно отметила расстояние до выхода на крышу. Шаги прошли выше, затем стихли.

К двери четвёртого этажа приблизились осторожно. Раздался заранее знакомый ритм: три коротких удара, пауза, два.

Ника напряглась, как в мастерской утром.

— Кто там?

— Ты, конечно, решила, что это я, — произнёс за дверью хриплый голос. — Но если бы я хотел тебя сдать, у меня уже было двенадцать возможностей.

Это был Лев.

Она открыла дверь не сразу. Сначала попросила назвать дату, когда они познакомились. Лев ответил, что это случилось в день похорон школьного сторожа, у которого Илья украл старый магнитофон. Ника вспомнила эпизод с такой ясностью, будто ей вернули часть собственной кожи.

На пороге Лев держался за стену. Под левым глазом наливался синяк, на рукаве темнела кровь.

— Ольга жива? — спросил он вместо приветствия.

— Когда мы уходили, да.

Он кивнул и осторожно переступил порог. В комнате Мира шевельнулась во сне, но не проснулась.

— У нас проблема, — сказал Лев, закрывая дверь. — Список адресов, который тебе дали, составлен до последней Сверки. Они нашли семь квартир из двенадцати. А в восьмой сейчас сидят двое сотрудников и ждут владельца.

— Эта девятая?

— Нет. Эта восьмая.

За стеной заскрипела половица. Лев сделал движение к выключателю и остановился.

— Оружия у меня нет, — сказал он. — Но я знаю, как не дать им закрыть подъезд.

С нижнего этажа донёсся женский голос, приглушённый динамиком:

— Вероника Лазарева. Мы знаем, что вы здесь. Никто не собирается причинять вам вред. Нам нужно обсудить обстоятельства добровольного обращения.

Ника оглянулась на спящую Миру. Девочка прижимала к груди чужую фотографию матери.

— Как ты нас нашёл? — спросила Ника у Льва.

— По записи, которую ты сама мне оставила. Если однажды приведёшь Миру в квартиру Аси, прийти до полуночи. Я пришёл раньше на семь минут.

Он вытащил из кармана несколько сложенных листов. На верхнем был план дома. Красным отмечался выход через мусоропровод на технический балкон.

— Разумеется, — сухо сказала Ника. — Ты подготовил и побег.

— Нет. Ты подготовила. Я только храню твои планы.

Снизу послышался тяжёлый металлический щелчок. Главную дверь подъезда заперли.

Глава 7. Роддом без детей

Они вышли через технический балкон на соседнюю лестницу. Мира проснулась от одного прикосновения Ники, схватила сапоги и молча пошла за взрослыми. Лев двигался медленно, стараясь не задеть перевязанной рукой стены. На площадке второго этажа кто-то включил радио, и из квартиры донёсся бодрый голос ведущего, рассказывавшего о снижении тревожности граждан после внедрения очередной версии Слоя.

Ника испытывала странную злость на эту обычность. Пока они ползли по балкам и прятались в подъезде, город продолжал считать, будто тревогу можно исправить обновлением.

На улице Лев привёл их к маленькому грузовому электрокару. У него не было доступа к сети, вместо дисплея стоял механический счётчик хода, а на приборной панели лежал дорожный атлас.

— Это музей? — удивилась Мира.

— Это автомобиль, который никому не сообщает, куда едет, — ответил Лев.

Когда рынок остался позади, Ника спросила:

— Как тебя выпустили из павильона?

— Не выпускали. Букинист задержал их, включив пожарную тревогу. Я добрался до задней двери, но один из сотрудников догнал меня на лестнице.

— Твой модуль?

— Отключен с обеда. Я держу его на виске, чтобы меньше привлекать внимания. Провод внутри давно перерезан.

— Почему же ты не сказал раньше?

— Потому что ты меня всё равно не помнила. Слишком много фактов за один день; ты уже переставала различать объяснение и давление. Не хотел быть ещё одним человеком, который требует веры.

Ника посмотрела на него. Обычно Лев прятался за иронией, теперь говорил ровно, и это делало его незнакомым. Под глазами у него лежали тёмные круги.

— Кто подписал моё заявление девятнадцатого октября?

— Ты. Подробности в прачечной роддома.

— Откуда уверенность?

— Я был рядом.

— И снова не остановил?

Лев долго вёл машину молча. Затем сказал:

— На сей раз ты просила не о себе.

Старый роддом находился между железнодорожной развязкой и жилыми корпусами, построенными ещё до нейросетевого проекта. Здание закрыли после реформы здравоохранения, но снаружи оно выглядело ухоженным: кто-то недавно покрасил двери и убрал мусор возле крыльца. В подсобке пахло влажным бетоном и стиральным порошком.

Лев подал Нике фонарь.

— Прачечная в подвале. Я останусь у машины.

— Боишься, что мы увидим что-то лишнее?

— Боюсь, что нас опять найдут. И ты обещала не верить моим объяснениям, пока сама не увидишь содержимое шкафа.

Они с Мирой спустились по узкой лестнице. Механический замок третьего шкафа открылся ключом из ботинка. Внутри лежали бумажные папки, плотный холщовый мешок и видеокассеты старого формата. Над каждой кассетой стояла дата. Самая свежая была подписана: 19.10.2041.