Рыжая шельма Эрмитажа

Раз. Два. Три. Четыре.

Тишки не было.

Я пересчитала ещё раз.

Четыре. Должно быть пять.

Я обошла подвал. Кухню. Ветеринарную. Под столом. За трубами. В ящике из-под бумаги для принтера, где он родился и куда иногда забирается, когда ему грустно.

Тишки не было.

Я вернулась к лежанке у трубы. Рембрандт открыл глаза. Оба. Сразу. Будто и не спал.

— Где он? — спросила я.

Рембрандт молчал.

— Где он, Рембрандт?

Рембрандт вздохнул. Долго. Тяжело. Как вздыхают старые коты, которые знают, что сейчас им попадёт, и считают, что оно того стоило.

— На Мойке, тётушка, — сказал он. — Девяносто два. Ушёл ночью, как вы на крышу поднялись. Через Зимнюю канавку и вдоль набережной. Он быстрый. Он дойдёт.

Фрр.

Я не нашлась, что сказать. Впервые за двести восемьдесят три года — не нашлась.

Я стояла посреди подвала, рыжая, с белыми носочками, с белым кончиком хвоста, и смотрела на старого полосатого кота, который только что сделал то, чего я избегала почти три века.

И где-то там, за Невским, на Мойке, по заснеженной набережной, маленький серый котёнок с рыжими подпалинами и ухом набок бежал к моему отцу.

Глава 2. Казанка

1745–1746 годы

Мою мать привезли в Петербург в корзине для котов, которых велено было кастрировать.

Вы думаете, я шучу. Я не шучу. Я вообще редко шучу. Это отец у нас мастер на шутки, а я рассказываю как было.

Тринадцатого октября тысяча семьсот сорок пятого года императрица Елизавета Петровна подписала указ. Он до сих пор хранится где-то в архиве, и его иногда печатают в газетах к празднику эрмитажных котов, и все умиляются. Указ велел «сыскать в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловлению мышей», и прислать их ко двору, в Петербург, «с таким человеком, который бы мог за ними ходить и кормить».

Кладеных. То есть таких, которые к семейной жизни непригодны. Чтобы ловили мышей, а не бегали по крышам с серенадами. Императрица была дама практичная, когда дело не касалось платьев.

Тридцать котов. Кладеных. Больших. Казанских.

И одна кошка.

Её никто не заказывал.

* * *

Казанские коты в те времена славились на всю Россию. Почему именно казанские — никто толком не знал. Говорили, будто бы в Казани особый воздух. Говорили, будто бы там мыши крупнее и злее, и коты от этого злее тоже. Говорили, будто бы ещё при Иване Грозном, когда он брал Казань, оттуда первым делом вывезли не золото и не пленных, а кота хана, и кот этот потом сорок лет жил в Кремле и передушил всех кремлёвских крыс.

Мать говорила, что всё это враки. Что казанские коты — обыкновенные коты, просто у купцов на Волге амбары с зерном огромные, и коты там с детства работают, как бурлаки. Привычные.

Отбирать котов поручили казанскому губернатору, а губернатор поручил вице-губернатору, а вице-губернатор — какому-то приказному, а приказной — купцу Ахмету Юнусову, у которого были самые большие амбары в Ямской слободе и, соответственно, самые большие коты.

У Ахмета Юнусова была кошка.

Рыжая. Тощая. Злая, как оса. С белыми носочками на всех четырёх лапах и с белым кончиком хвоста.

Ахмет звал её Кызым. По-татарски — «доченька». Она спала у него на груди. Ела у него из рук. Провожала его до ворот амбара каждое утро и встречала каждый вечер. Он был вдовец, бездетный, и ему не с кем было больше разговаривать, кроме неё.

Когда пришёл указ, Ахмет сам отобрал тридцать котов. Самых лучших. Самых больших. Самых злых. Сам отвёз их к коновалу. Сам сшил для них тридцать корзин, обшитых изнутри войлоком, потому что ехать предстояло зимой, через всю Россию, полторы тысячи вёрст. И сам вызвался ехать с ними, тем самым человеком, «который бы мог за ними ходить и кормить», потому что больше вызвать было некого — никто в здравом уме не хотел тащиться зимой в Петербург с тридцатью котами.

А Кызым оставил дома. С соседкой.

Сказал ей: жди.

Она не стала ждать.

* * *

Мать рассказывала мне эту историю, наверное, сто раз. Я была маленькая и всё время просила: ещё, ещё. Ей нравилось рассказывать. Ей вообще нравилось вспоминать Казань, — больше, чем Петербург, — и когда она рассказывала, у неё глаза становились узкими, как будто она смотрела против солнца.

Обоз выехал из Казани в конце ноября. Двенадцать саней. На одних — Ахмет и его сундук. На других — сено. На третьих — мороженая рыба для котов, сорок пудов. На остальных — корзины. По три корзины на санях, по коту в корзине. Корзины привязали верёвками, укрыли рогожей, и обоз тронулся.

На второй день пути, на постоялом дворе под Чебоксарами, Ахмет пересчитывал котов перед сном и насчитал тридцать один.

Он пересчитал ещё раз. Тридцать один.

Он пошёл по саням с фонарём и стал открывать корзины одну за другой. Кот. Кот. Кот. Кот. Все тридцать — серые, полосатые, рыжие, чёрные, большие, сердитые, сонные. А в двадцать седьмой корзине, рядом с огромным серым котом по прозвищу Бек, лежала рыжая тощая кошка с белыми носочками и смотрела на него жёлтыми глазами.

— Кызым, — сказал Ахмет.

Мать говорила, что он заплакал. Прямо там, на морозе, с фонарём в руке. И что сначала он хотел отправить её назад с попутными санями, а потом подумал, что попутных саней не будет до весны. А потом подумал, что она как-то сорок вёрст проехала в чужой корзине, рядом с чужим котом, на морозе, лишь бы с ним. И что, наверное, она его любит больше, чем он думал. И что, наверное, он её тоже.

И он оставил её. Посадил в свой тулуп. За пазуху. И так они и ехали дальше, полторы тысячи вёрст. Тридцать кладеных котов в корзинах, один купец в тулупе и одна рыжая кошка у него за пазухой, высовывающая из-за ворота нос на каждой почтовой станции, чтобы посмотреть, где она.

Нижний Новгород. Владимир. Москва. Тверь. Новгород.

Петербург.

* * *

В Петербург обоз пришёл в середине декабря. Был мороз, была метель, был ветер с залива, от которого у матери, привыкшей к сухой волжской зиме, заложило нос на неделю.

Императрица жила тогда в Зимнем дворце — не в нынешнем, а в старом, том, что стоял на этом же месте до нынешнего. Его строил ещё архитектор Растрелли-младший для Анны Иоанновны, когда был молод, и строил, говорят, в спешке. Он был большой, неудобный, с бесконечными переходами, с печами, которые дымили, с окнами, которые не закрывались, и с мышами. О, с мышами. Мать говорила, что мышей там было столько, что по ночам пол шевелился.

Котов приняла дворцовая контора. Пересчитали. Записали. Тридцать котов, кладеных, больших, казанских. Ахмету Юнусову выдать жалованье за доставку и прокорм и отпустить домой.

Про кошку никто ничего не записал. Её не было в бумагах. Её не было в указе. Её, если по-честному, не существовало.

Вот видите — это у нас семейное.

Ахмет пробыл в Петербурге неделю. Устраивал котов. Учил дворцовых лакеев, как их кормить, сколько давать рыбы, как давать воду, чтобы не замерзала. Ходил по подвалам и показывал котам, где мыши. А потом пришёл день отъезда.

Мать рассказывала, что он долго сидел с ней на кухне, в людской, у печки. Гладил её. Говорил с ней по-татарски. А потом сказал по-русски, чтобы, наверное, слышали лакеи:

— Тут тебе лучше будет, Кызым. Тут дворец. Тут царица. Тут мыши жирные. А у меня что — амбар да я старый.

И ушёл.

А она осталась.

Она мне никогда не объясняла, почему не побежала за ним. Почему не залезла опять в корзину, в сено, в сундук. Она могла. Она была умная. Она сорок вёрст проехала в чужой корзине, чтобы не расставаться с ним, а потом взяла и осталась. Я много раз спрашивала. Она молчала. Только один раз, уже совсем незадолго до конца, сказала:

— Он сам сказал — тут лучше. Он хотел, чтобы мне было лучше. Если бы я за ним побежала, он бы подумал, что мне здесь плохо. Я не хотела, чтобы он так думал.

Я тогда не поняла. Мне было три года, я была глупая и рыжая.

Я поняла потом. Лет через двести.

* * *

Во дворце её назвали Казанкой. Лакеи. Потому что из Казани. Просто, как дважды два. Как имена, которые даёт дворня: Казанка, Рыжуха, Мурка, Васька. Мать не возражала. Имя «Кызым» было для одного человека, а он уехал.

И тридцать котов из Казани тоже перестали быть казанскими. Их разобрали по дворцу. Одних — в подвалы, к амбарам, к погребам. Других — на кухни. Третьих — в покои, во флигели, к фрейлинам, которые боялись мышей больше, чем Бога. Бек, тот, в чьей корзине мать проехала сорок вёрст, попал в покои самой императрицы, в спальню, и прожил там двенадцать лет, толстый, ленивый и вечно недовольный, как старый генерал. Остальные…

Остальных мать иногда навещала. Они относились к ней как к сестре. Кладеные коты, знаете ли, очень добрые. Им нечего делить.

Мать поселилась в подвале. Под кухней. Там было тепло от печей, сухо, и там были мыши. Она ловила их по ночам и складывала у порога людской, рядком, на счастье, как складывала когда-то у порога амбара в Ямской слободе. Лакеи привыкли. Повара привыкли. Истопник Прохор, который топил кухонные печи и жил тут же, в каморке за печью, — привык больше всех.

Прохор был огромный, бородатый, со шрамом через всю щёку, от уха до губы. Говорили, его в молодости медведь подрал. Говорили, это он под Полтавой. Он сам никому ничего не говорил, он вообще почти не разговаривал. Он топил печи. Утром, днём и ночью. Он спал по три часа в сутки. И он каждый вечер ставил на пол у своей каморки миску с молоком.

Не для неё. Просто так. Для кошки. Любой.

Но приходила она.

* * *

А в феврале тысяча семьсот сорок шестого года на кухню пришёл отец.

Мать рассказывала мне это так подробно, что мне иногда кажется, будто я помню сама.

Была ночь. Императрица не спала. Императрица Елизавета Петровна вообще никогда не спала по ночам — это знает каждый, кто хоть немного читал про неё. Она боялась ночи. Боялась, что придут ночью, как она сама когда-то пришла ночью к маленькому императору Иоанну Антоновичу и его матери, в гренадерской кирасе поверх платья, с крестом в руке. Она знала, как это делается, и поэтому не спала. Она ложилась на рассвете, а всю ночь сидела, гуляла по дворцу, играла в карты, ела, слушала сказки, которые ей рассказывали специально нанятые старухи-чесальщицы, — они чесали ей пятки и рассказывали сказки, и это не я придумала, это было на самом деле.

И рядом с ней всю ночь был кот.

Серый. С рыжими подпалинами на боках. С левым ухом, разорванным ещё в Голландии, на верфи, в драке с каким-то тамошним амбарным котом. Худой, жилистый, с хитрой мордой и с привычкой говорить «мур» через каждые два слова.

Он был у неё с самого детства. С тех пор, как она, маленькая, бегала по Летнему саду в платьице с крылышками, как у ангела, — тогда так одевали царских дочерей на праздники. А до того он был у её отца. У Петра.

Вся дворня его знала. Его звали Мур. Говорили, что он старше дворца. Говорили, что он старше Петербурга. Говорили, что он и есть тот самый кот, которого Пётр Великий привёз из Голландии, — хотя тот кот, всякому ясно, давно должен был помереть, ведь коты столько не живут. А этот жил. И не старел. И сидел на коленях у императрицы. И императрица говорила с ним по ночам, а он, как утверждали горничные, ей отвечал.

Горничным не верили. Горничные вообще много чего говорят.

В ту ночь, в феврале сорок шестого года, императрица отправилась на кухню. Так бывало. Ей вдруг среди ночи хотелось солёных огурцов, или пирога с вязигой, или щей, и она не звала никого, а шла сама — со свитой из двух фрейлин и одного кота. Повара вскакивали с лавок, кланялись, кидались к печам. А императрица садилась за простой стол, за которым обедала дворня, и ела щи деревянной ложкой, и смеялась, и говорила, что так вкуснее, чем на серебре.

Кот шёл за ней.

А под столом, у печи, сидела рыжая кошка с белыми носочками.

* * *

Мать говорила, что это было как молния.

Я ей не верю. У котов не бывает молний. У котов бывает запах. Ты чуешь запах — и всё. Ты знаешь. Никаких молний.

Но мать говорила: молния. И я не спорила. Она имела право называть это как хотела.

Он увидел её из-под стола. Она — его. И он, мать говорила, остановился как вкопанный, посреди кухни, на полдороге между императрицей и печью, и стоял так, пока императрица не позвала его: «Мурушка, ты чего?» А он не пошёл. Впервые, говорила мать, впервые за всю жизнь — не пошёл на её голос.

Он пошёл под стол.

Он сел напротив матери. Посмотрел ей в глаза. И медленно, очень медленно, закрыл и открыл глаза.

Я знаю, что это значит. Вы знаете, что это значит. Это кошачий поклон. Самый глубокий из тех, что у нас есть.

Мать сказала мне, что не ответила. Что фыркнула. И отвернулась.

Я в неё.

* * *

Он приходил каждую ночь.

Когда императрица засыпала на рассвете, он уходил из спальни. Тихо, на мягких лапах, мимо дежурной фрейлины, которая дремала в кресле у двери, мимо часового у лестницы, через переходы, через галереи, вниз, в подвал, на кухню. И садился у печи. Возле Прохоровой миски с молоком.

Сначала мать на него не смотрела.

Потом стала смотреть.

Потом стала с ним разговаривать.

Он рассказывал ей про Голландию. Про верфь в Саардаме, где он родился в ящике под верстаком и где высокий русский плотник в кожаном фартуке однажды заговорил с ним, а он ответил. Про то, как они с плотником плыли по морю в Россию, и плотника рвало за борт, а кот смеялся. Про болото на Заячьем острове. Про шведское серебро. Про царицу Екатерину, первую, ту, что была прачкой, а стала императрицей, и которая кормила его пирожками. Про маленькую Лизаньку в платье с крылышками.

Мать рассказывала ему про Казань. Про Волгу, широкую, как море. Про амбары в Ямской слободе. Про Ахмета, который пел ей песни по-татарски.

Ей было три года. Ему было — она не знала, сколько. Он не говорил. Отшучивался. «Мур-р. Много, Казаночка. Мур. Больше, чем тебе. Мрр».

Она не спрашивала.

* * *

Я не знаю, была ли это любовь.

Мать говорила — да. Мать говорила, что никогда в жизни, ни до, ни после, ни с Ахметом, ни с котами, ни с кем — никогда не было так. Что с ним было тепло, как у печки, и страшно, как на льду, одновременно. Что он смешил её так, что она каталась по полу. Что он однажды принёс ей из императорской спальни, в зубах, шёлковую ленту — голубую, из причёски самой Елизаветы, и мать спала на этой ленте до самой смерти.

Я эту ленту видела. Она лежала в углу материного логова, в подвале, затёртая, грязная, когда-то голубая, а потом серая. Когда мать умерла, я…

Нет. Это потом.

Я не знаю, была ли это любовь. Я кошка, а не фрейлина. Но я знаю одно. Он приходил к ней каждую ночь. Всю ту весну. Каждую ночь, пока императрица спала. А потом, на рассвете, уходил наверх. К ней. К той, у которой на коленях спал. К той, кому мурлыкал. К той, у которой был трон.

Каждый раз уходил наверх.

* * *

Я родилась в мае тысяча семьсот сорок шестого года. В подвале, под кухней. В углу за печью Прохора, на старом овчинном тулупе, который Прохор то ли бросил, то ли нарочно постелил.

Нас было четверо. Я и три брата. Братья были серые, с рыжими подпалинами, все в отца. А я — рыжая. Совсем рыжая. С белыми носочками и белым кончиком хвоста. Вся в мать.

Мать говорила, что когда отец пришёл в ту ночь и увидел нас, он долго сидел и смотрел. А потом подошёл и вылизал каждого. Братьев — быстро, по разу. А меня — долго. И сказал: «Мрр… Эта — моя. Мур. Эта — останется».

Мать не поняла, что он имел в виду.

Она поняла через три года. Когда братья выросли и разошлись по дворцу, и стали обычными дворцовыми котами, и старели, как стареют коты, — а я не старела. Ей было шесть лет, когда она поняла. Она тогда пришла к отцу и спросила, что он сделал с её дочерью.

Он сказал: «Мур… ничего. Мрр. Это не я. Мур-р. Это кровь».

Она не поверила.

Я тоже. До сих пор.

* * *

Первое, что я помню, — запах овчины. Тёплый, кислый, густой. Я тычусь носом в мокрую шерсть тулупа, и мне хорошо.

Второе, что я помню, — огонь. Прохор открывает дверцу печи, и оттуда вырывается свет, жёлтый, ослепительный, и жар, и треск, и я пищу от страха и лезу под мать.

Третье — голос. Низкий, мягкий, с мурлыканьем: «Мур… маленькая моя. Мрр. Рыжая». И тёплый язык, шершавый, который проходится мне от носа до затылка.

Это был он. Это единственное, что я помню про отца из детства. Голос и язык. Больше ничего. Потому что потом…

Потом было потом. И этого я рассказывать пока не буду.

* * *

А ещё я помню, как получила имя.

Это было через полгода. Я уже бегала. Я уже лазила по печным трубам, по полкам, по мешкам с мукой, по Прохоровой бороде, пока он спал. Я уже научилась воровать. Это у меня само получилось. Мать не учила. Мать была честная, как казанская купчиха. А я — нет. Я крала всё, что плохо лежало. Хлебные корки со стола. Кусок сала у поварёнка Митьки. Пуговицу с камзола лакея — блестящую, круглую, просто так, потому что блестела.

А однажды я украла воблу у Прохора.

Прохор любил воблу. Ему её привозили откуда-то с Волги, сушёную, связками, и он её ел медленно, по одной, вечером, после того как протопит все печи, — сидел у своей каморки на чурбаке, чистил, жевал и смотрел в огонь. Это было, кажется, единственное его удовольствие в жизни.

Я смотрела на это две недели. Из-за мешков. А потом, однажды вечером, когда Прохор отвернулся к печи, чтобы подкинуть полено, я выскочила, схватила воблу прямо с его колена и юркнула в печной продух.

Вобла была больше меня. Я тащила её, упираясь всеми четырьмя лапами. Она застряла в проходе. Я тянула. Она не шла. Я тянула сильнее. Сзади была огромная Прохорова рука, она шарила в продухе, нащупывая меня. Я тянула изо всех сил. Вобла проскочила. Я с ней. В темноту.

Рука пошарила и вылезла обратно. Пустая.

И я услышала, как Прохор захохотал. Впервые. Мать потом говорила, что за три года, сколько она его знала, он ни разу не смеялся. А тут захохотал. Громко, хрипло, гулко, как в бочку.

— У, рыжая шельма! — сказал он. — Ну, шельма! Ну, рыжая!

И больше никогда не звал меня иначе.

* * *

Я ела ту воблу три дня. Она была солёная, жёсткая, как подмётка, и вкусная, как ничего больше в жизни.

А Прохор с того вечера стал ставить у своей каморки две миски. Одну с молоком. А другую, маленькую, — с кусочком воблы. Каждый вечер. Всю свою жизнь.

Я тогда думала, это потому, что я ему понравилась.

Фрр.

Я двести восемьдесят лет так думала.

Глава 3. Чистый дворец