Хроники затерянного храма

Лиам молча кивнул. В подвале, пахнущем отчаянием и озоном, родился союз, который был невозможен по законам Нифльхейма: Носитель, несущий в себе проклятие богов, и алхимик, мечтающий отменить цену магии. Вместе они составляли уравнение, способное либо спасти империю, либо окончательно разорвать ее на части.

Глава 4. Тень в кронах

Эльза спустилась с дерева бесшумно, и даже сухой, мертвый мох, покрывавший ветви Железного леса, не издал ни единого треска под ее мягкими кожаными сапогами. Для человека это движение показалось бы падением листа — настолько плавным и лишенным веса оно было. Она была частью этого мертвого пейзажа, его идеальным хищным элементом.

Ее народ, эльфы Кристаллического Шпеля, веками жил в симбиозе с гигантскими окаменевшими деревьями, чьи корни пробивали своды пещер. Но теперь этот симбиоз обернулся проклятием. «Серая Хворь» не была болезнью в человеческом понимании — она не вызывала жара, кашля или гноя. Она была геологической мутацией, медленным, неотвратимым слиянием живой плоти с минеральной матрицей мира. Все начиналось с крошечной точки у основания большого пальца — участка кожи, который терял эластичность и приобретал тусклый, графитовый блеск. Затем эта корка ползла выше по ладони, захватывала запястье, превращая суставы в неподвижные шарниры. Жертва не чувствовала боли, лишь странную, нарастающую легкость и прохладу. Кожа становилась идеальным мрамором, гладким и прочным, пока болезнь не добиралась до легких. Тогда эльф, еще способный мыслить и чувствовать, превращался в абсолютно неподвижную, прекрасную статую, внутри которой медленно угасал живой разум, запертый в каменной клетке. Целые рощи их древнего леса уже превратились в безмолвные сады окаменевших тел, где ветер пел свои скорбные песни сквозь неподвижные губы статуй.

Эльза остановилась на широкой ветви, прижавшись спиной к стволу, который был холоднее льда. Ее охотничий костюм из чешуйчатой кожи василиска сливался с тенями, делая ее практически невидимой для человеческого глаза. Единственным ярким пятном на ней был лишь кожаный шнурок на шее, с которого свисал крошечный флакон из горного хрусталя. Внутри плескалось ровно три капли густой, серебристой жидкости — эссенция слез горного духа. Это была ее суточная доза, единственное, что замедляло распространение серого камня по ее собственной ключице. Если она не найдет лекарство до следующего полнолуния, ее правая рука навсегда станет частью геологии Нифльхейма.

Ее лук был сделан из кости древнего зверя — Великого Птерикса, небесного левиафана, чья тень когда-то закрывала целые провинции. Кость эта не была белой или желтой. Она имела глубокий, перламутровый отлив и была теплой на ощупь, словно легендарный зверь до сих пор дышал внутри своего скелета. Тетива, сплетенная из волоса Ледяной Лисы, не звенела при натяжении — она пела на низкой, едва уловимой ноте, вибрируя в такт пульсации земли. Эльза проверила колчан: стрелы с наконечниками из вулканического стекла, стрелы с древками, пропитанными вытяжкой из корней-паразитов, и одна единственная, оперенная белым пухом птицы Рух — стрела абсолютного пробития, которую она берегла для того самого мига, когда встретит Лунный Цветок.

Она не просто пряталась. Она сканировала пространство. Ее зрачки, вертикальные и пульсирующие в темноте, улавливали малейшие изменения в инфракрасном спектре. Она видела, как внизу, у подножия окаменевшего дуба, дрожит тепло человеческого тела — Лиам. Она видела, как от него исходит едва заметное, потустороннее синее сияние, которое не грело, а наоборот, создавало вокруг юноши зону абсолютного холода, отталкивающую энтропию. А еще она видела отсутствие. Там, где стоял гном Бром, тепловая карта показывала дыру — Бром сжигал собственное время так быстро, что его тело едва удерживало базовую температуру, становясь прозрачным для ее магического зрения.

Эльза видела, как Лиам отбросил Шёпота. Она наблюдала за этим с высоты сорока локтей, лежа на толстом суку, и ее дыхание замерло. Она видела, как первородная тьма, способная растворить гранит, отпрянула от руки человека, словно от раскаленного клейма. Она видела вспышку чистой магии, которая не требовала кровавой жертвы временем. В Нифльхейме, где за каждый вздох нужно было платить годами жизни, это было невозможно. Это было ересью. Но для Эльзы это был единственный шанс.

Ее пальцы, пока еще состоящие из теплой плоти, а не из камня, инстинктивно сжались на рукояти лука. Она знала легенды. Древние свитки Шпеля гласили: до Войны Гнева магия не заключалась в кристаллах. Она была разлита в самой земле, в воде и в древесине. Лунный Цветок — Lunaria Noctis — был не просто растением. Это был живой артефакт, биологический реактор, который рос только в местах, где завеса между мирами истончилась настолько, что божественная эссенция питала почву. Его пыльца могла обратить вспять любую магическую мутацию, переписать саму генетическую ошибку, заставившую плоть эльфов тянуться к камню. Это был единственный способ исцелить «Серую Хворь», не заплатив за это душами своих детей.

Эльза поняла главное, глядя на синюю ауру Лиама: его путь и ее путь — это одна и та же тропа. Шёпоты, преследовавшие юношу, были не просто случайными демонами. Они были гончими. Тьма, просачивающаяся из иного мира, чувствовала чистую магию и тянулась к ней, как мотылек к огню. А это значило, что там, где пройдет Носитель, завеса будет тоньше всего. Там, где идут Шёпоты, древняя магия земли еще не умерла.

Ее путь вел к храмам, где растут легенды.

Она знала, что люди Империи считают эльфов высокомерными и холодными, как их окаменевший лес. Они не знали, что за этой маской скрывается отчаянная, животная жажда жизни. Эльза была готова спуститься вниз. Готова приставить к горцу Лиама свою стрелу из кости Птерикса и потребовать, чтобы он взял ее с собой. Она была готова стать для них обузой, шпионом или проводником — кем угодно.

Но прежде, чем выдать свое присутствие, она плавно, не потревожив ни единой хвоинки, наложила стрелу на тетиву. Она целилась не в Лиама. Ее взгляд, обостренный до предела, скользнул по пепельному горизонту, за которым начинались предгорья. Там, в долине, куда не падал даже этот тусклый свет, среди базальтовых скал, должен был распуститься первый Лунный Цветок.

Она закрыла глаза, синхронизируя свое сердцебиение с вибрацией костяного лука. — Я найду его, — беззвучно прошептали ее губы, и облачко пара сорвалось с них, мгновенно замерзая в воздухе. — А ты, Носитель, поможешь мне до него добраться. Если твой синий огонь сожжет меня, значит, такова цена.

Эльза открыла глаза. В ее вертикальных зрачках отразилось синее сияние магии Лиама, смешавшееся с ее собственной, зеленой и древней, как сама земля. Она оттолкнулась от ветви, растворяясь в воздухе, чтобы обогнать отряд и встретить их там, где пепел встречается с легендой.

Глава 5. Цена искры

Маг Кель прятал свои руки под плотными, многослойными бинтами цвета запекшейся земли. Это была не дань моде и не защита от холода Железных пустошей. Ткань была пропитана специальным составом из толченого угля, свинцовых белил и вытяжек сонного мака, призванным полностью лишить пальцы чувствительности. В Империи магов не просто преследовали — на них охотились с религиозным, методичным остервенением. Инквизиторы Ордена Равновесия использовали специально обученных псов, способных учуять запах озона и озона, остающегося после применения заклинаний. Пойманных не вешали и не рубили головы. Их сжигали на кострах, сложенных из их же собственных, еще пульсирующих магией артефактов. Считалось, что только чистая, концентрированная энергия, пожирающая саму себя, способна окончательно уничтожить душу колдуна и не дать ей превратиться в вечного, мстительного призрака. Кель видел такие костры. Он до сих пор чувствовал запах горящего хрусталя и плавящегося серебра, смешанный с ароматом человеческой плоти.

Кель научился красть чужие годы.

Его дар не был созидательным. Он не мог призывать молнии или двигать камни. Его магия была болезнью, паразитом, пустотой, которая требовала заполнения. Когда он вытягивал жизненную силу, это выглядело не как вспышка света, а как тихое, леденящее душу поглощение. Кожа жертвы под его пальцами стремительно серела, покрываясь сеткой глубоких, старческих морщин, глаза проваливались, а волосы за секунды становились хрупкими, как пепел. Сам же Кель в этот момент чувствовал омерзительное, пьянящее тепло, разливающееся по его венам. Он крал не просто время — он забирал воспоминания, мышечную память, способность сердца любить и радоваться. Каждая украденная минута оседала в его теле тяжелым грузом чужого горя. В свои двадцать пять лет Кель чувствовал себя древним, как горы, потому что внутри него ворочались бессонные ночи, невысказанные прощания и агония сотен смертей, которые он принес.

Он сидел в тени разбитой арки старого акведука, наблюдая за отрядом Лиама с расстояния в двести локтей. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, а фигура казалась ссутулившейся, словно под тяжестью невидимого мешка с камнями. Он следил за ними уже третий день, питаясь крохами энергии, которые ронял Бром, когда его алхимические смеси выходили из-под контроля, и остатками жизненной силы крыс, шнырявших в канализации.

Когда Лиам активировал осколок в крипте, мир для Келя перестал существовать.

Это не было похоже на звук или свет. Это было подобно удару гигантского колокола, от которого задребезжали кости в его собственном теле. Чистая, первозданная магия, не требующая платы, не ищущая жертву, не имеющая изъяна, пронзила пространство Нифльхейма. Для мага-вампира, чья суть была завязана на дефиците и краже, это ощущалось как появление солнца в абсолютно темной пещере. Кель рухнул на колени прямо в грязную лужу, разорвав бинты на ладонях о камни. Из его носа хлынула кровь — тонкая, алая струйка, потому что его собственные сосуды не выдержали давления резонанса. Он чувствовал, как синий свет Лиама пульсирует в такт его сердцу. Это был зов. Это было приглашение. Это было обещание того, что ему больше никогда не придется убивать стариков в подворотнях, чтобы просто зажечь свечу. Он понял, что должен идти за этим светом, даже если этот свет в итоге испепелит его дотла.

Он присоединился к отряду не как друг. Он возник на их пути на следующее утро, когда они пересекали Пепельное поле. Он просто вышел из-за остова сгоревшего танка, скинул капюшон и поднял руки, показывая забинтованные кисти. — Я не причиню вреда, — его голос был сухим и ломким, как осенний лист. — Но Шёпот, который идет за вами по пятам, сейчас прячется в легких вашего гнома. Дайте мне коснуться его, и я вытащу тьму. Взамен я заберу лишь то, что Бром и так уже отдал — пару часов его старости. Он даже не заметит.

Лиам занес меч, Эльза натянула тетиву. Но Бром, заходясь в кровавом кашле, прохрипел: — Делай, вор. Пока я еще могу дышать.

Кель шагнул вперед. Его прикосновение было ледяным. Он не использовал заклинания — он просто положил ладонь на грудь гнома и вдохнул. Шёпот, черный сгусток, с визгом покинул легкие Брома и втянулся в руку мага. Кель задрожал, его глаза закатились, а кожа на мгновение обрела румянец здоровья. Он отнял руку, и Бром судорожно, впервые за недели, вдохнул полной грудью. Сам же Кель пошатнулся, хватая ртом воздух, и в его взгляде на мгновение промелькнуло чистое, незамутненное отвращение к самому себе.

Он остался с ними, но держался на расстоянии вытянутой руки, словно прокаженный. Его мотивация была многослойной, как его бинты, и каждый слой сочился виной.

Во-первых, он хотел научиться контролировать дар, который считал проклятием. Рядом с Лиамом его внутренний вакуум не требовал заполнения. Резонанс с осколком успокаивал его вечный, мучительный голод. Кель надеялся, что, находясь рядом с Носителем, он сможет научиться видеть магию, а не только пожирать ее. Он хотел узнать, каково это — творить, не оставляя за собой шлейф из мертвых тел.

Но главной, самой острой и болезненной причиной была вина.

Кель не всегда был вором. Когда-то, в Академии Пепельного Шпиля, у него был наставник — старый магистр Элиан, единственный, кто видел в его даре не проклятие, а редкий талант к целительству. Элиан учил его не вытягивать жизнь, а перераспределять ее: брать излишек у здорового и отдавать больному.

Это случилось в год Великой Засухи, когда «Серая Хворь» пришла в их провинцию. Маленькая деревня умирала. Элиан отдал Келю свой последний, самый мощный артефакт — Рубин Жизни. — Не кради, — сказал тогда наставник, глядя в глаза ученику. — Я отдаю добровольно. Возьми мой остаток, чтобы спасти их.

Кель, ослепленный паникой и жаждой доказать свою полезность, совершил ошибку. Он не просто взял остаток. Его дар, не привыкший к добровольным дарам, вцепился в наставника, как пиявка. Он вытянул не часы, а десятилетия. Он выпил жизнь Элиана до самого дна, превратив мудрого старца в мумию за одно биение сердца, в то время как жители деревни получили лишь лишние сутки мучений. Рубин в руках Келя раскалился и рассыпался черной пылью.

С тех пор Кель носил вину, как вторую кожу. Он присоединился к Лиаму не ради спасения мира. Он присоединился, потому что легенды гласили: в затерянных храмах хранятся Первоэлементы. Кель верил, что где-то там, в сердце древней магии, он сможет найти способ вернуть украденное. Он искал не искупления — он знал, что не заслуживает прощения. Он искал способ повернуть время вспять хотя бы на один день, чтобы в ту деревню вошел не он, убийца своего учителя, а Элиан, спасающий детей. Он шел за синим светом, надеясь, что абсолютная чистота магии Лиама сможет выжечь заразу из его собственной души.

И когда Лиам, глядя на его забинтованные руки, коротко кивнул, позволяя идти следом, Кель почувствовал нечто, чего не испытывал годами — крошечную, почти невесомую искру надежды. Искру, за которую он, по старой привычке, тут же мысленно назначил цену в десять лет своей жизни.

Глава 6. Врата первого храма

Храм Выдохшегося Ветра не стоял на земле — он произрастал из нее. Когда пепельная буря на мгновение разорвала свои клубы, открывая горизонт, перед отрядом предстала черная, иззубренная скала, формой напоминающая не творение рук, а колоссальный, изъеденный болезнью гриб или ребра давно умершего левиафана, выброшенного на берег времени. Его стены были сложены из обсидиана, гладкого, как вулканическое стекло, и в них не отражалось тусклое багровое небо Нифльхейма — камень впитывал свет, втягивая его в свою бесконечную глубину.

Строители этого места давно обратились в прах, но их воля продолжала держать оборону. Храм возвышался над пустошью, подавляя своими масштабами. От него исходила не просто угроза, а ощущение вселенской скорби — давящее чувство того, что само дыхание мира когда-то разбилось об эти камни и теперь навсегда застыло внутри.

Его врата были монолитными плитами из вольфрама, вросшими в косяки так плотно, что казались естественным продолжением скалы. Но не металл преграждал путь. Дверной проем был затянут маревом — дрожащим, видимым искажением воздуха, прошитым рунами. Это была не резьба по камню и не краска. Сами символы, древние знаки Предтеч, горели в пространстве холодным, ультрафиолетовым огнем. Они не лежали на поверхности, они висели в пустоте, и их геометрия была настолько чуждой человеческому глазу, что попытка сфокусировать на них взгляд вызывала физическую боль.

Эльза первой опустилась на одно колено, зажав ладонями уши. Руны пели. Это был беззвучный, ментальный ультразвук, который вибрировал прямо в центре лба, вызывая тошноту и острую мигрень. Лиаму казалось, что символы вгрызаются в его сетчатку, выжигая на обратной стороне век узоры, которые складывались в слова на языке, которого не существовало: «Вы недостойны. Вы — лишь пыль, ворующая время». Кель рухнул на колени, его лицо посерело: руны излучали такую концентрированную жизненную силу, что его дар-вампир сходил с ума, требуя впиться в этот источник, но разум понимал, что прикосновение к такой чистоте испепелит его мгновенно. Даже Бром, привыкший к ядовитым парам, выплюнул на камни сгусток черной желчи — руны источали запах стерильности, запах операционной, который был невыносим для алхимика, привыкшего к аромату гниения и брожения.

— Обычный таран здесь бесполезен, — прохрипел гном, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это не камень. Это концептуальная печать. Она отрицает само наше право находиться здесь. Если мы попытаемся ударить в эти врата мечом, металл просто забудет, что он твердый.

Лиам шагнул вперед, сжимая кулак. Синий свет его осколка ударил в марево. Раздался звук, похожий на треск разрываемой ткани, и в барьере на мгновение образовалась дыра. Но из нее не пахнуло затхлым воздухом храма — оттуда ударил ледяной, абсолютный ноль. Пепел, летевший к вратам, мгновенно кристаллизовался в воздухе и осыпался на землю звенящими алмазными осколками.

— Чистая магия их только провоцирует, — Бром оттолкнул Лиама назад, спасая его от обморожения. Он упал на колени прямо в пепел, доставая из поясной сумки связки сухих трав, флягу с мутной жидкостью и свой ритуальный серебряный нож. Его движения стали резкими, точными — маска безумца слетела, уступая место хладнокровию мастера.

— Если дверь отрицает материю, мы ударим по ней алхимией смысла, — бросил он. — Кровь Носителя — это ключ, но, чтобы, повернуть замок, нужен растворитель.

Он полоснул ножом по своей ладони. Кровь гнома была густой, темной, с высоким содержанием тяжелых металлов. Затем он полоснул по руке Лиама. Синий свет, пульсировавший в венах юноши, окрасил капли крови в неоновый, почти ядовитый оттенок. Бром смешал их в своей походной медной чаше.

— Пепел, — скомандовал он.

Эльза, превозмогая головную боль, достала из колчана стрелу и концом, покрытым серой пылью, стряхнула в чашу горсть того самого пепельного дождя, что падал с неба.

Бром начал смешивать. Он не читал заклинаний. Он работал как инженер, соединяющий взрывоопасные реагенты. Кровь Лиама несла в себе отказ от смерти, кровь Брома — готовность платить временем, а пепел был самой сутью Нифльхейма — памятью о миллиардах сгоревших жизней. Когда гном капнул в смесь вытяжку из корня мандрагоры, жидкость в чаше не просто закипела. Она начала мыслить. Густой, черный, как смола, раствор заструился по краям чаши, пытаясь принять форму рун, чтобы защитить себя.

— Открывайся! — рявкнул Бром, швыряя чашу в центр врат.

Черная жидкость не разбилась. Она растеклась в воздухе идеальным кругом, прямо поверх горящих символов. Началась химическая война. Руны попытались сжечь раствор светом, но алхимия Брома была построена на обмане — она впитывала энергию, преобразуя ее в инертную массу. Символы пытались заморозить смесь, но кровь Лиама, усиленная мандрагорой, генерировала лихорадочный жар.

Врата издали звук, похожий на стон раненого зверя. Монолитные створки дрогнули. Руны вспыхнули в последний раз, ослепительной вспышкой выжигая сетчатку всем, кроме Лиама, чья аура приняла удар на себя, и медленно, с оглушительным скрежетом, от которого дрогнула земля, начали уходить в стороны, утопая в обсидиане стен.

Внутри их встретил не монстр.

Никаких клыкастых тварей, никаких големов из застывшей лавы. За вратами не было даже темноты. Там царил ослепительный, белый, стерильный свет, заливавший идеально гладкий коридор, уходящий в бесконечность. Пол, стены и потолок были сделаны из того же материала, создавая иллюзию, что отряд стоит внутри огромной полой кости. Воздух здесь был неподвижным, лишенным запахов и звуков.

Иллюзия безопасности длилась ровно до первого шага.

Лиам занес ногу, и его сапог опустился на белый пол. В тот же миг тишина взорвалась.

Это не было обычным эхо. Звук его шага не отразился от стен — он родился из них. Шаг породил крик.

— Ты должен был умереть вместо него! — проревел голос прямо над ухом Лиама. Это был голос его отца, искаженный яростью и горем. Лиам отшатнулся, выставив перед собой руки, но коридор впереди был пуст.

Эльза сделала свой шаг. Ее мягкая поступь не произвела грохота, но она породила тонкий, хрустальный звон разбивающегося стекла, переходящий в беззвучный, леденящий душу плач. Из белой стены перед ней медленно выступила ее собственная фигура — точная копия, но ее кожа уже была из серого, растрескавшегося мрамора. Глаза статуи были полны отчаяния. — Ты не успела, — прошептала каменная Эльза, и ее голос был сухим шелестом осыпающегося гранита. — Твоя сестра уже стала садом. Ты следующая.

Кель сделал осторожный шаг, стараясь ступать как можно тише, надеясь обмануть магию. Но эхо его нерешительности оказалось самым страшным. Из пола перед ним начала сочиться густая, черная смола. Она приняла форму магистра Элиана. Старик улыбался той самой доброй улыбкой, которую Кель украл вместе с его последним вздохом. — Ты так и не научился отдавать, мальчик, — прошелестел призрак, протягивая руку. — Возьми еще. У меня много времени.

Даже Бром, попытавшийся остаться позади, не избежал участи. Его шаг породил лишь тихий, булькающий звук. Из вентиляционных щелей в потолке начал сочиться густой, золотой сироп. Алхимик замер, глядя, как его ноги по колено погружаются в расплавленное золото. Он услышал звон монет, крики утопающих в богатстве людей и собственный, молодой голос: «Смотри, учитель, я сделал золото из свинца! Мы станем богами!». В этом голосе не было радости, только звенящая, химическая пустота.

Коридор бесконечных эхо оказался идеальным резонатором. Он не создавал звуки извне — он вскрывал черепа, доставал оттуда самые застарелые, гнойные страхи и озвучивал их с идеальной акустикой.

Шаг порождал крик. Крик порождал иллюзию. Иллюзия была настолько реальной, что била по нервам сильнее любого клинка. Воздух в коридоре стал тяжелым от адреналина, отчаяния и животного ужаса. Друзья, стоявшие в десяти шагах друг от друга, внезапно оказались в абсолютной изоляции. Храм не пытался их убить. Он предлагал им нечто более страшное: остаться здесь навсегда, слушая голоса своих грехов, пока их тела не превратятся в такие же белые кости, из которых был сложен этот храм.

Лиам сжал в кулаке осколок. Синий свет вспыхнул, пытаясь разогнать морок, но эхо лишь стало громче — оно питалось его магией.

Чтобы пройти это испытание, им предстояло сделать невозможное: перестать бежать от собственных теней и сделать следующий шаг прямо сквозь крики своих мертвецов.

Глава 7. Золото и пустота

Пол под ногами Брома предательски дрогнул, словно живое существо, уставшее держать на себе вес чужаков. Алхимик не успел даже вскрикнуть — лишь его гортань издала короткий, булькающий хрип. Секция идеально белого пола, казавшаяся монолитной, провалилась вниз, и гном рухнул в открывшуюся бездну.

Яма-ловушка не была глубокой, всего около пяти локтей, но ее стены сходились книзу конусом, превращаясь в тесный каменный мешок. Бром тяжело рухнул на дно, и его многослойный фартук с треском лопнул в плече, ударившись о выступ. В нос ударил запах озона и старого, высохшего машинного масла. Над головой, там, где только что был пол коридора, с оглушительным грохотом сомкнулась массивная каменная плита. Она не просто закрыла дыру — она стала потолком его тюрьмы.

Сверху, сквозь щели в стыке плит, донеслись приглушенные голоса. — Бром! — голос Лиама звучал глухо, но в нем звенела сталь. — Я здесь! Не тратьте время! — проорал гном, задрав голову. Его голос эхом отразился от гладких стен ямы, создавая жуткий хор. — Это классическая ловушка Предтеч. Автономный контур. Сверху ее не открыть, рычагов нет. Плита запирается изнутри!

Эльза, стоявшая на краю провала, натянула тетиву, но Кель остановил ее руку. — Если пробьем камень магией, плита просто станет толще, — прошипел маг, чувствуя, как от белого пола исходит энтропия, вытягивающая тепло даже сквозь подошвы сапог. — Она питается нашим отчаянием.

Бром огляделся в полумраке. Яма была не просто ямой. Это был механизм. По стенам шли медные трубки, покрытые зеленой патиной, а в центре, прямо под тем местом, где сомкнулись плиты, висел массивный противовес — куб из цельного гранита, прикованный к потолку ямы толстыми цепями. Система была проста и безжалостна: чтобы поднять внешнюю плиту и открыть выход, нужно было поднять этот куб. Но весил он не менее тонны.

— Мне нужна энергия, — пробормотал Бром себе под нос, стирая с губ кровь после падения. Его глаза лихорадочно забегали по поясной сумке. Он не боялся смерти — он боялся подвести их. Умереть здесь, в темноте, став лишь задержкой на их пути, было бы концом его алхимии.