Хроники затерянного храма

Евгений Скачков

Хроники затерянного храма

Аниме

Название книги

Хроники затерянного храма

Пролог: Пепел Войны Гнева

Древняя империя Нифльхейм не пала. Она задохнулась в собственных легких, забитых серой и остывшим металлом.

Всё началось тысячу лет назад, в Эпоху Пламенного Союза, когда границы между измерениями истончились, и Престолы — первородные боги созидания — решили, что их творение готово к последнему дару. Они сошли на землю не в сиянии святости, а в грохоте сталкивающихся тектонических плит. Их ступни плавили гранит, а голоса рвали небеса на лоскуты северного сияния. Это была не священная война за веру. Это была Война Гнева — слепая, первобытная ярость сущностей, осознавших, что их время уходит, а смертные, которых они создали из праха, посмели стать им ровней, научившись плести заклинания из собственной крови.

Семь дней и семь ночей континент дрожал, силясь сбросить с себя титанов. Море вскипело, обратившись в пар, и этот пар навсегда скрыл лик солнца. Теперь над Нифльхеймом царит вечный пепельный закат — тусклое, багровое свечение, пробивающееся сквозь километры вулканической взвеси, висящей в стратосфере. Здесь не бывает полудня, здесь всегда царят глубокие, фиолетовые сумерки, в которых тени живут своей собственной, пугающей жизнью.

Магия, некогда бывшая дыханием мира, его теплой кровью и ласковым ветром, стала ядом.

В те страшные дни, когда боги рвали саму ткань реальности, они пролили свою эссенцию. Эта эссенция смешалась с душами павших воинов и отчаянием умирающей земли, кристаллизовавшись в глубине гор. Теперь она заключена в холодных, мертвых кристаллах-артефактах, которые пульсируют в темноте, словно изъеденные болезнью сердца. Эти камни — саркофаги для божественного гнева. Они не греют. Они высасывают тепло из всего, к чему прикасаются, оставляя на камнях иней, а на коже людей — незаживающие ожоги, похожие на карту звездного неба.

Выживший Император, чье лицо превратилось в маску из пепла и шрамов, не мог уничтожить эту силу, но смог её сковать. Он написал Законы на костях первого мага, и эти правила въелись в саму суть Нифльхейма. Использование магии подчиняется строгому, неумолимому Закону Равновесия. За каждую искру света, вырванную из камня, за каждое заклинание, согревающее замерзшие руки, или щит, отражающий удар, маг платит часом своей жизни. Время здесь — самая твердая валюта. Оно утекает сквозь пальцы быстрее воды, оставляя молодых старцев с глазами, в которых плещется тысячелетняя усталость. Седина в двадцать лет, морщины, глубокие как ущелья, в тридцать — вот цена могущества в империи вечной ночи.

Но люди привыкли. Они научились жить, дыша через пропитанные уксусом тряпки, научились строить города из костей гигантских левиафанов, выброшенных на берег мертвым океаном, и согревать их тусклым светом украденных лет. Они забыли, как выглядит звездное небо, заменив его тусклым блеском магических фонарей. Империя превратилась в механизм, работающий на человеческом времени, и этот механизм медленно, но, верно, пожирал сам себя.

Однако тьма, изгнанная в иной мир по ту сторону расколотых врат, не была уничтожена. Она не умеет умирать. Она лишь затаилась, залечивая свои эфирные раны в пустоте между мирами. И теперь, спустя тысячелетие, она начинает просачиваться обратно.

Она не идет маршем легионов. Она течет сквозь трещины в реальности — сквозь микротрещины в старых печатях, сквозь усталость в сердцах людей, потерявших надежду, сквозь сны детей, которые уже не помнят цвета живой травы. Сначала это были лишь Шёпоты — сгустки первородного мрака, принимающие форму искаженных страхов. Затем — Тени, способные вытягивать не только жизнь, но и воспоминания, оставляя после себя пустые, бродячие оболочки.

Барьер, удерживающий их, истончается с каждым днем. Печати, выкованные из божественной крови, ржавеют. И в этом замерзающем, задыхающемся мире, где сама надежда давно стала дефицитом, начинает зарождаться нечто, не предусмотренное ни законами Императоров, ни волей павших богов. Начинает звенеть тонкая струна судьбы, к которой прикоснется рука, не знающая цены украденного часа.

Глава 1. Ржавый клинок и пепельный дождь

Юный воин Лиам точил свой меч на ступенях разрушенного храма, и этот монотонный, скрежещущий звук был единственным, что нарушало мертвую тишину Железных пустошей. Камень под его ногами, когда-то бывший частью величественного алтаря, теперь покрылся липким налетом сажи и зеленоватой окисью. В Нифльхейме время измерялось не восходами солнца — их никто не видел уже несколько поколений, — а слоями пепла, оседавшими на руинах.

Лиам водил точильным камнем по изогнутому лезвию катаны, и с каждым движением в воздух поднималось облачко рыжей пыли. Это была не просто ржавчина. Это была коррозия самой истории. В Нифльхейме не осталось кузнецов, способных выковать новый клинок. Древние гильдии оружейников вымерли в первые десятилетия после Войны Гнева: их легкие сгорели от вдыхания пепла, а руки иссохли, так и не успев передать секреты дамасской стали. Металл стал роскошью, а живой огонь — мифом. Кузницы давно остыли, превратившись в склепы, где под слоем окалины покоились молоты предков.

Его оружие было старше его самого на добрую сотню лет. Рукоять, когда-то обмотанная дорогой кожей морского змея, теперь превратилась в жесткий, потрескавшийся узел, пропитанный засохшей кровью трех предыдущих владельцев. Лезвие, некогда блиставшее зеркальным блеском, покрылось глубокими язвами петтинга. Но баланс был идеален. Этот клинок знал вкус битвы, он помнил, как рассекал плоть титанов, и Лиам чувствовал эту память в дрожи стали. Он точил его не для того, чтобы сделать острее — ржавчина давно проела металл насквозь в нескольких местах, — а для того, чтобы успокоить собственные мысли. Скрежет камня о сталь заглушал голод в животе и ледяной ветер, несущий запах серы.

Лиам поднял взгляд. Небо, и без того напоминающее крышку старого чугунного котла, внезапно налилось тяжелым, давящим светом. Пепельный дождь изменил свой состав. Вместо мелкой, серой пыли, забивающейся в складки одежды, с небес посыпались крупные, маслянистые хлопья. Они падали медленно, словно в густом масле, и там, где они касались земли, камень начинал едва заметно дымиться. Воздух загустел, в нем появился металлический привкус — привкус меди и старой крови. Небо окрасилось в цвет запекшейся, почти черной венозной крови, и даже вечно тусклое багровое солнце окончательно скрылось за этой пеленой. Наступила та редкая, пугающая тишина, которую старики называли «затишьем перед глотком». Лиам инстинктивно задержал дыхание, чувствуя, как на зубах скрипит пепел, а в груди нарастает глухая, животная паника.

Земля под его ногами, спрессованная за века до состояния базальта, глухо и влажно вздохнула. По ступеням храма, поднимаясь из самых глубин, пробежала тонкая, извилистая трещина, похожая на черную молнию. Она не расколола камень — она просто прошла сквозь него, игнорируя законы физики. Из этой зияющей раны в земле, которая не источала ни тепла, ни пара, а лишь абсолютный, леденящий душу холод, вырвался первый Шёпот.

Он не имел формы. Это был сгусток первородной тьмы, абсолютного вакуума, который человеческий разум отказывался воспринимать. Он был чернее самой глубокой ночи, чернее выжженных глазниц черепа. Шёпот не падал на землю — он просачивался сквозь нее, игнорируя материю, и на мгновение замер в воздухе, пульсируя, словно черное сердце.

А затем он начал обретать плоть, подчиняясь древнему, извращенному инстинкту. Тьма сгущалась, скручиваясь в тугие жгуты, и Лиам с ужасом осознал, что смотрит не на чудовище из легенд. Шёпот не стал драконом или демоном. Он принял форму того, что Лиам похоронил в самом дальнем углу своего сознания.

Сначала проступил силуэт матери — искаженный, вытянутый, с неестественно длинными, как у паука, пальцами. Она тянула к нему руки, но вместо кожи на них были гниющие бинты, сквозь которые сочился густой, черный гной. Ее рот был зашит суровой нитью, но Лиам слышал ее крик так отчетливо, словно стоял рядом. Крик, полный той муки, которую она испытала, когда «Серая Хворь» начала превращать ее легкие в камень.

Силуэт дрогнул, рассыпался темными брызгами и тут же собрался заново. Теперь это был отец. Его доспехи были пробиты на груди, но из раны не текла кровь — оттуда, клубясь, выползал тот самый пепельный дождь, засыпая Лиама с головой. Глаза отца были выжжены, а на их месте мерцали тусклые синие кристаллы артефактов. Он молча открывал рот, и Лиам знал, что он шепчет слово «предатель».

Тьма снова сменила облик, становясь еще более плотным, физическим ужасом. Теперь перед ним стоял он сам — Лиам через десять лет. Его лицо было серым, кожа туго обтягивала череп, а в руках он сжимал не ржавый клинок, а посох из человеческого позвоночника, увенчанный пульсирующим синим камнем. Глаза будущего Лиама были абсолютно пусты, и в них отражалось пепельное небо. Он смотрел на юношу с безграничным, всепоглощающим презрением.

Шёпот не собирался рвать его плоть когтями. Он не собирался сжигать его тьмой. Его оружие было куда страшнее. Он питался не кровью, а смыслом. Он показывал Лиаму, что всё бессмысленно: его ржавый клинок, его жизнь, его попытка точить оружие на краю могилы мира. Он предлагал самый желанный дар в умирающей империи — абсолютное, тихое небытие. Просто перестать сопротивляться. Просто сделать шаг вперед и позволить черной трещине забрать его, чтобы боль, холод и бесконечная тоска Нифльхейма наконец-то закончились.

Пепел забивался в рот, в нос, оседал на ресницах, превращая мир в размытое, красно-черное пятно. Лиам сжал рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев. Оружие в его руке отозвалось не звоном, а глухим, болезненным стоном уставшего металла. Он не произнес боевой клич. У него не было сил даже на крик. Он просто выдохнул облачко кровавого пара и сделал шаг вперед, навстречу искаженному страху, разрывая оцепенение. Бой начался не со звона стали, а с отчаянного, беззвучного вопля его собственной души, отказывающейся стать чьим-либо отражением.

Глава 2. Пульсирующий осколок

Лиам бежал, пока Шёпот пожирал руины. Это не было похоже на преследование зверя. Тьма не отставала, она текла за ним по пятам, просачиваясь сквозь щели в разбитой брусчатке, обтекая колонны и впитываясь в сами тени, которые отбрасывал юноша. Он слышал не топот, а оглушительный, сводящий с ума шепот, звучащий одновременно со всех сторон — прямо в барабанных перепонках, под черепом, в самом центре его страха. Мать, отец и его собственное искаженное будущее кричали ему в уши, что ноги налились свинцом, что храм разрушен, а выхода нет.

Его ржавый клинок со звоном вылетел из ослабевшей руки, когда он, споткнувшись о выступающий корень мертвого железного дерева, кубарем покатился по ступеням вниз. Пепел набился в рот и глаза, ослепляя и вызывая рвущий легкие кашель. Лиам покатился по холодным, влажным камням, пока не ударился спиной о массивную бронзовую дверь, запечатанную рунами, которые давно потускнели. Шипение Шёпота стало громче, оно обрело плотность — липкую, ледяную массу, которая начала заливать ступени, поднимаясь вверх густой черной волной. Она не просто двигалась, она пожирала материю на своем пути: там, где проползал сгусток, камень крошился в сухую пыль, а металл покрывался слоем вековой коррозии за одно мгновение.

Спасаясь от ледяного прикосновения, Лиам навалился на дверь всем весом. С протяжным скрежетом, от которого заныли зубы, массивная плита поддалась, осыпав юношу облаком истлевшей трухи, и впустила его внутрь. Он ввалился в старую крипту, и тяжелая дверь с грохотом рухнула за его спиной, отрезая мир от абсолютной тишины.

Здесь, в сердце земли, воздух был иным. Он пах не серой и тленом, а озоном, раскаленным гранитом и чем-то сладковатым, похожим на запах крови перед грозой. Лиам поднял голову, моргая, чтобы прогнать пляшущие перед глазами черные пятна. Он оказался в круглом зале, своды которого подпирали колонны, вырезанные из цельных костей неведомых левиафанов. Вдоль стен стояли пустые саркофаги, чьи крышки были сдвинуты не грабителями, а изнутри — их сорвало неведомой силой тысячелетия назад.

В центре крипты возвышался алтарь. Он не был сложен из плит — казалось, сам камень пола просто вздулся, треснул и застыл причудливым, пульсирующим пузырем. И в его сердцевине, в гнезде из черного вулканического стекла, покоился осколок.

Он не горел. Он не освещал мрачную крипту, разгоняя тени. Он сам был светом, настолько плотным и живым, что казался вырванным из вены самого мироздания. Цвет его был неестественным, невозможным для этого выцветшего мира — глубокий, электрический ультрамарин, переходящий в цвет чистого неба, которого Лиам никогда не видел. Осколок был размером с детский кулак, с острыми, изломанными гранями, и он пульсировал в такт чему-то, что не было сердцем юноши. С каждым его толчком по полу крипты пробегала едва заметная голубая жилка, а воздух в зале становился на градус теплее. Лиам почувствовал, как коченеющие от страха и холода пальцы начинают оттаивать.

Тьма не заставила себя ждать. Она не стала ломать дверь — это было бы слишком просто. Черная масса просто просочилась сквозь микротрещины в древнем камне, протекла под порогом густой, маслянистой лужей. Шёпот заполнил крипту за одно биение сердца, и температура упала так резко, что дыхание Лиама превратилось в острые кристаллы льда. Тень метнулась к нему, принимая форму гигантского паука, сотканного из отчаяния, и ее передняя лапа — тонкая, сочащаяся мраком игла — потянулась к его плечу. Лиам вжался в алтарь, понимая, что это конец. Он чувствовал запах собственной смерти — запах жженой пыли и забытого одиночества.

В последний момент, когда игла тьмы уже коснулась грубой ткани его плаща на плече, Лиам, повинуясь не разуму, а чистому, первобытному инстинкту самосохранения, выбросил руку вперед. Его пальцы, разбитые и кровоточащие, сомкнулись на острых гранях синего кристалла.

Мир взорвался.

Боль не была острой — она была абсолютной. Она пронзила ладонь, мгновенно испепеляя кожу и мышцы до самого белого, светящегося голубым светом скелета. Агония рванулась выше по сухожилиям, выжигая плечевое сплетение, ударила в ключицу и вонзилась прямо в сердце. Лиаму показалось, что в его грудь вбили раскаленный докрасна лом. Он не мог закричать — легкие отказались втягивать воздух, в котором теперь было слишком много энергии. Зубы заскрежетали, грозя раскрошиться, а по подбородку поползла струйка пены, смешанной с кровью. Его собственное тело взбунтовалось, пытаясь исторгнуть эту чужеродную, божественную мощь, которая была слишком велика для хрупкой человеческой оболочки.

Но вместе с болью пришел звук. Оглушительный, чистый звон хрустального колокола, который раздался не в ушах, а внутри черепа.

И в тот же миг тьма отпрянула.

Шёпот, уже почти поглотивший его плечо, взвыл — если беззвучный ужас вообще может издавать звук. Это был визг раскаленного металла, брошенного в ледяную воду. Первородная тьма не просто испугалась — она получила химический ожог. Синий свет, хлынувший из сжатого кулака Лиама, не разгонял мрак. Он аннигилировал его. Там, где касались лучи, Шёпот не рассеивался, он переставал существовать, оставляя после себя лишь вакуум и медленно опадающие хлопья абсолютно белого, чистого пепла. Волна чистой энергии ударила от алтаря во все стороны, смывая черные щупальца со стен, испаряя тьму с костей левиафанов и запечатывая трещины в камнях вспышкой синего пламени.

Лиам упал на колени перед алтарем, прижимая пылающую руку к груди. Боль медленно отступала, сменяясь невыносимым, звенящим холодом, который теперь поселился прямо под ребрами. Он посмотрел на свою ладонь. Кожа не обгорела. На ней не было ни единого ожога, но теперь по всей руке, от кончиков пальцев до локтя, проступила сложная вязь татуировки — тонкие, светящиеся голубые линии, повторяющие узор граней кристалла. Они пульсировали в том же ритме, что и осколок.

Он медленно, с хрустом в суставах, разжал пальцы. Кристалл завис в сантиметре над его ладонью, удерживаемый не плотью, а невидимыми нитями воли.

Лиам понял это не умом. Это знание просто вплавилось в его сознание вместе с болью. Он только что нарушил главный закон Нифльхейма. Он коснулся магии напрямую, без посредничества артефакта, без принесения жертвы временем. Он не заплатил ни часом жизни, ни годом молодости.

Шёпот, лишившись формы, забился в углы крипты, бессильно царапая невидимую стену вокруг алтаря. Тьма паниковала. Она не могла пересечь границу синего света.

Лиам стал Носителем. Живым сосудом. Единственным, чья человеческая воля, подкрепленная яростью выживающего, оказалась способна касаться чистой, первозданной эссенции мира без смертельной платы. Он больше не был просто юным воином с ржавым мечом. Он стал аномалией. Ошибкой в уравнении умирающего мира. И теперь сама тьма знала его имя.

Глава 3. Алхимия отчаяния

Железный город не имел улиц в привычном понимании. Он представлял собой многоуровневый склеп, высеченный в чреве остывшего вулкана, где уровни соединялись скрипучими деревянными лесами и ржавыми цепями, на которых гроздьями висели старые вагонетки. Наверху, в трущобах верхнего яруса, воздух был настолько густым от металлической пыли и пепла, что его можно было резать ножом и лепить из него черные, липкие снежки. Люди здесь ходили, пригнув головы, их лица скрывали плотные многослойные маски, а глаза навсегда были окружены красными кругами воспаления.

Лиам спустился на самый нижний, запретный ярус — в Старые Шахты, куда не рисковали спускаться даже патрули Имперской Стражи. Здесь закон Империи заканчивался, и начиналась территория химии и безумия. Под ногами хлюпала жижа из смеси нечистот, вытекшей кислоты и растворенного строительного раствора. С потолка, покрытого фосфоресцирующей слизью, постоянно капало, и там, где падала капля, бетон шипел и проедался насквозь, источая едкий желтый дым.

Лиам нашел Брома по запаху. Среди удушливой вони сероводорода, жженой резины и гниющего белка внезапно пробился тонкий, почти ностальгический аромат — запах озона, расплавленного кварца и сухих горных трав. Аромат мира, который существовал до Войны Гнева.

Вход в жилище гнома выглядел как разинутая пасть чудовища: массивная дверь из листовой стали была завалена с внешней стороны баррикадами из ржавых бочек и колючей проволоки. Лиаму пришлось трижды окликнуть хозяина, прежде чем в смотровом окошке, защищенном толстым мутным стеклом, не мелькнул искаженный силуэт. — Носитель, — проскрежетал голос из-за двери, лишенный всякого удивления. — Я видел вспышку твоего осколка. Свет пробил даже слой пепла в три локтя. Либо ты идиот, либо у тебя действительно есть то, что мне нужно. Открывай медленно, держи руки так, чтобы я видел ладони. Если в твоем кулаке зажат артефакт, я выплавлю тебе ноги.

Дверь открылась с протяжным, мучительным визгом несмазанных петель. Лиам шагнул внутрь, и его тут же оглушил гул.

Бром-алхимик жил в подвале, который больше напоминал чрево живого, больного зверя. Это была огромная пещера, заставленная стеллажами из перекореженного металла. Тысячи стеклянных колб, реторт и змеевиков из мутного, пузырчатого стекла были соединены в единую, хаотичную систему. Они тянулись по стенам, свисали с потолка на медных трубках и уходили прямо в пол. Внутри них бурлила, клокотала и пульсировала жижа самых немыслимых цветов: от мертвенно-фиолетового до болезненно-салатового. Некоторые сосуды были покрыты слоем изморози, от которой шел пар, другие же раскалились докрасна, и стекло в них начало плавиться, принимая форму слез. Периодически то одна, то другая колба издавала глухой хлопок, выпуская облачко разноцветного дыма, и Бром, не поворачивая головы, механически поворачивал очередной латунный вентиль.

Сам гном выглядел как часть своего безумного механизма. Его борода, некогда рыжая, была выжжена кислотными парами до состояния жесткой серой пакли и заплетена в косы, на концах которых болтались стеклянные ампулы с реагентами. Его кожа имела нездоровый, пергаментный оттенок, а глаза, увеличенные толстыми линзами защитных очков, лихорадочно блестели, постоянно двигаясь — он одновременно следил за цветом жидкости в десяти разных сосудах. На нем был тяжелый кожаный фартук, залитый застывшей химической слизью, а его руки, несмотря на гномью крепость, были узловатыми и дрожали от постоянного микро-дозирования ядов.

— Садись, — бросил Бром, даже не глядя на гостя. Он склонился над огромным кубом, в котором кипела густая, черная смола. — Только не дыши глубоко. Вон тот угол вчера пустил метастазы, я еще не изолировал споры.

Лиам остался стоять. Он смотрел на то, что происходило в дальнем углу подвала, освещенном единственной тусклой синей лампой. Там, на каменной плите, лежал кусок обычного свинца — тусклый, серый, тяжелый. Бром, бормоча под нос древнюю литанию на языке горных кланов, высыпал на него щепотку белого порошка из бумажного свертка. Затем он взял две медные иглы, подключенные к динамо-машине, и вонзил их в металл. — Смотри внимательно, Носитель, — хрипло сказал гном, с силой вращая ручку генератора.

Свинец застонал. Это был низкий, утробный звук рвущейся материи. Под воздействием тока и алхимического катализатора его кристаллическая решетка начала перестраиваться. Серый цвет посветлел, стал текучим, и через мгновение по поверхности металла побежали золотые, ослепительно яркие прожилки, словно вены живого существа. Свинец плавился, кипел и оседал, превращаясь в тяжелый, матово-желтый слиток чистого золота.

Бром выключил машину, тяжело выдохнул и вытер пот со лба. Его руки дрожали сильнее обычного. Он потратил на это превращение почти час своей жизни — кожа на его лице стала еще серее, а морщины вокруг глаз углубились. — Красиво, не правда ли? — просипел он, глядя на слиток с ненавистью. — Чистое, имперское золото. Проба, за которую сто лет назад убивали королей.

Он поддел слиток железным крюком и с размаху швырнул его в кучу мусора в углу. Золото зазвенело, ударившись о гору битого стекла и ржавых пружин. — Оно ничего не стоит, — голос Брома сорвался на хриплый шепот, полный такой концентрированной горечи, что Лиам физически ощутил ее вкус. — В Железном городе, Носитель, мы меняем золото на чистую воду. На один вдох воздуха, пропущенного через фильтры. На таблетку угля, чтобы не сойти с ума от токсинов. Я могу превратить этот подвал в гору драгоценностей, мальчик. Я могу одеть тебя в доспехи из платины. Но когда ты придешь с ними к воротам водокачки, стража просто посмеется тебе в лицо. Они заберут твои побрякушки, а тебе дадут кружку желтой, отравленной жижи, которую мы называем водой. Металл не лечит легкие. Золото не смывает пепел с души.

Лиам сжал кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует синий свет. Он пришел сюда не за богатством. — Мне нужен проводник, — сказал он. — Мне нужен тот, кто понимает, как устроен этот мир на уровне атомов. Храмовые печати... они не просто каменные. Они алхимические.

Бром медленно повернул голову. Его увеличенные глаза за стеклами очков впились в лицо Лиама. Гном смотрел на него долго, оценивающе, словно препарировал не человека, а новый, неизвестный науке элемент. Он видел не юного воина, а ходячую катастрофу, сосуд с нестабильной энергией, который рано или поздно взорвется, уничтожив половину города.

Затем взгляд гнома упал на руку Лиама, где под тканью проступали светящиеся вены. Он увидел в этом не проклятие, а возможность. Единственный шанс нарушить Закон Равновесия.

— Первоматерия, — внезапно произнес Бром, и в его голосе впервые за долгие годы зазвучал не пепел, а сталь. Он подошел к стеллажу и начал с грохотом скидывать на пол пустые колбы. — Легенды шахт. Миф о том, что было до того, как боги пролили свою кровь. Чистая суть творения. Эфир, из которого можно вылепить что угодно, не отдавая взамен ни секунды жизни. Если она существует, я смогу создать философский камень, который не будет требовать жертв. Я смогу обратить саму гниющую землю в цветущий луг. Я смогу исцелить легкие моей дочери...

Он резко замолчал, поняв, что сказал лишнее. Но было поздно. Лиам увидел, как дрогнули массивные плечи гнома. За маской безумного ученого скрывалась бездна отцовского отчаяния.

Бром резко развернулся. Его глаза горели фанатичным огнем. Он схватил с верстака тяжелый железный посох, увенчанный тиглем. — В древних храмах, — прохрипел алхимик, его голос теперь звенел безумием и надеждой, — в самом сердце их реакторов, где магия еще не была заключена в камни... там могла остаться Первоматерия. Пыль творения. Если мы найдем ее, мальчик, я вылечу этот мир. Я обращу свинец их проклятой Войны в золото новой жизни. Но путь к храмам лежит через Бездну Осколков. Тебе понадобится тот, кто умеет превращать яд в лекарство. Ты привел меня к смыслу, Носитель. Я пойду с тобой. Но учти: если этот синий огонь в твоей руке погаснет раньше, чем мы найдем Эфир, я лично скормлю твои кости своим самым медленным кислотам.