Восстание декабристов. 14 декабря 1825 года. Гвардия в декабрьские дни 1825 г.

Демонстрация семеновцев нашла отклик. С трудом удалось двинуть к семеновским казармам егерей и конную гвардию. Преображенцы, лейб-гренадеры, солдаты Московского полка громко выражали сочувствие семеновцам. Полковые командиры не отвечали за свои полки: «каждый почти не был уверен в своих подчиненных и страшился, чтобы у него того же не произошло», писал генерал-адъютант Закревский в докладной записке по этому делу. Но движение не разрослось, характера восстания не приняло, ликвидировано без столкновений и без попытки сопротивления, оставив только сильное впечатление от правоты солдат, их удивительной выдержки и незаслуженно резкой кары. Однако даром опыт не прошел. Раскассирование всего личного состава полка, замененного новым формированием, разбросало старых семеновцев по разным воинским частям, где они сыграли, несмотря на сугубо бдительный надзор, свою роль в росте протестующих настроений армии и в подготовке отдельных ее частей к активному выступлению, особенно в южной армии…

Никто из членов Союза благоденствия в деле Семеновского полка участия не принимал. Только задним числом кое-кто из них пожалел потом, что случай был упущен. Усерднейшие розыски воздействия на семеновцев со стороны не привели ни к чему ни тогдашние власти ни позднейших исследователей. А между тем через несколько дней найдены были две замечательные прокламации, два воззвания – одно к преображенцам, другое вообще к «воинам», с призывом к выступлению на защиту семеновцев, составленные в решительном духе не политической только, но и социальной революции: войска призываются к восстанию не только против государя, но и против дворянства, призываются «арестовать всех начальников, дабы тем прекратить вредную их власть», выбрать новых «из своего же брата солдата», изменить государственный строй заменой государя законами, по которым управлять будут выбранные начальники, упразднить служебные привилегии дворянства, защитить себя «от бессильных и гордых дворян», которые высылают войска из Петербурга, «дабы тем укротить справедливый гнев воинов и избегнуть общего мщения за их великие злодеяния». Правительство отождествлено в этих воззваниях с дворянством; протест вызывает классовый характер государственной власти: угнетение народа податями сопоставлено с изнурением крестьян на барщине; неправосудие судебных мест для бедняков, недоступность для крестьянских детей науки, хотя «оная всякому безотменно нужна», вся эта социальная неправда должна побудить солдат, которые «в такой великой силе», не смотреть хладнокровно «на подлого правителя», а призвать его к ответу, «для какой выгоды дает волю дворянам торговать подобными нам людьми, разорять их и их (солдат) держать в таком худом положении».

Таким языком не говорил никто из декабристов не только в Северном, но и в Южном обществе, таких радикально-революционных суждений никто из них не высказывал. Оба воззвания – одного тона и, надо полагать, вышли из одних рук; по содержанию они только дополняют друг друга. Этот призыв к непосредственному и решительному перевороту остается признать проявлением чьей-то индивидуальной мысли. Чьей? Из какой среды? Настроение бунтарского радикализма можно для тех лет искать только вне круга тайных обществ, в более демократических кругах, от которых до нас не дошло почти никаких данных для более близкого ознакомления с ними. Это, всего скорее, та среда, которая имела свое место и значение не только в городской толпе вообще, но и в гвардейских казармах. Это та среда, о которой заговорил Каразин в ответ на вопрос графа Кочубея, могут ли среди солдат найтись такие, кто решился бы взять на себя начальство при каком-либо возмущении. «Кто знает, – отвечал Каразин, – между солдатами есть люди весьма умные, знающие грамоте; много есть солдат из бойких семинаристов, за дурное поведение в военную службу отданных; есть и из дворовых весьма острые и сведущие люди, есть управители, стряпчие и прочие из господских людей… они, как и все, читают газеты и журналы». Воззвания 1820 года, столь близкие по тону и содержанию прокламациям шестидесятых годов, подготовляют нас к пониманию настроения толпы, окружавшей 14 декабря Петровскую площадь, толпы разночинцев, которые остаются пока на заднем плане общественного движения[6].

Автор воззвания к преображенцам решительно противопоставляет правительство и дворян, на одной стороне, а солдат с крестьянами – на другой. Тут и весь его социальный кругозор. Общественное движение, достигшее высшей точки в деле декабристов, росло на иной почве. И тут могли ставить и ставили задачу отмены рекрутчины, уравнения всех сословий в воинской повинности, даже уничтожения постоянной армии, но как преобразований, которые проведет будущее обновленное правительство, а революцию представляли себе военным переворотом, выполненным воинскими частями в строю под командой офицеров, без самочинных действий массы. И тут ставили на очередь освобождение крестьян, но отнюдь не как их самоосвобождение, а как меру, назревшую в потребностях новой экономической жизни, для дальнейшего капиталистического развития которой являлось препятствием господство крепостного хозяйства, и притом не только потому, что оно тормозило рост внутреннего рынка для свободной торговли и лишало промышленность достаточного резерва рабочей силы, но особенно потому, что «крепостной труд составляет главное препятствие к введению агрономических улучшений», то есть только тормозит решительный переход помещичьего хозяйства в предприятие, построенное на началах аграрного капитализма; отсюда понимание реформы, как освобождения либо безземельного, либо с весьма малым наделом – в размере усадебной оседлости или 2–3-х десятин на двор – и с превращением крестьян частью в наемных батраков, частью в арендаторов помещичьей земли.

В этой среде было встречено полным сочувствием освобождение крестьян в губерниях Остзейского края, выполненное в интересах остзейских баронов-аграриев. При таких условиях наши сторонники крестьянской реформы имели основание рассчитывать, что правительство пойдет навстречу их проектам, тем более, что оно еще в самом начале александровского царствования обсуждало социальную реформу на началах свободы труда и собственности в негласном своем комитете. Однако и по этому вопросу пришлось убедиться в полном расхождении с властью, повернувшей к иным тенденциям. Не отвергая в принципе очередного значения самого вопроса, император Александр решительно отстранял всякий общественный почин в его возбуждении и решении. Так, на записку «о крепостном состоянии», составленную в 1819 году Н. И. Тургеневым по почину генерал-губернатора графа Милорадовича, император отозвался, что выберет, что найдет лучшим из поданных ему записок и что-нибудь сделает, когда найдет нужным; так он вполне отрицательно отнесся к предложению учредить общество для содействия освобождению крестьян, к которому примкнули представители общественных верхов, как граф М. С. Воронцов, князь А. С. Меньшиков, граф Потоцкий, князь П. А. Вяземский и братья Тургеневы. Сторонникам реформы, хотя бы самой умеренной, пришлось лишний раз убедиться в полной безнадежности сдвига дела с мертвой точки.

Для последних лет александровского царствования характерен своеобразный паралич сколько-нибудь творческого правительственного почина. Формально огромная сила центральной власти растрачивалась на мероприятия столь же бесплодные, сколько тяжелые для русской общественности, устремившейся к новым путям дальнейшего развития производительных сил страны, социально-политической организации и всей культуры. В правительственной работе преобладала деятельность чисто отрицательная: усиление полицейского надзора и сыска, подавление порывов общественного почина, кастрация просвещения, безудержный гнет цензуры; в военном деле – мертвящая весь армейский быт фронтомания, унизительный произвол и организованный политический сыск, не чуждавшийся приемов провокации; в государственном хозяйстве – слабосильные попытки наладить устойчивость денежного обращения, фискализм, усиление обложения и тяга к казенным монополиям. Затрата больших народных средств на содержание громадного правительственного аппарата представлялась все менее производительной, настолько запущенными оказывались все стороны управления и неудовлетворенными насущные потребности страны. Поставленные на очередь самим же правительством реформы в разных областях народно-государственного быта оставались без движения, и даже подготовительная теоретическая их разработка остановилась после нового широкого плана государственного преобразования империи, выработанного в 1818 году по поручению Александра Новосильцевым, который составил было проект не только «государственной уставной грамоты», но и манифеста, объявляющего стране ее новую конституцию. Знаменательно совпадение вспышки в Семеновском полку с пребыванием Александра на конгрессе в Троппау (октябрь – декабрь 1820 года), где русский император окончательно спасовал перед австрийским министром и принял к руководству «меттерниховскую» систему реакционной политики. Сюда, в Троппау, привез Александру известие о «происшествии в Семеновском полку» П. Я. Чаадаев, тогда еще гусарский поручик. Александр усмотрел в этом событии одно из проявлений международного революционного движения, направленного против международного «Священного союза» законных властей и высказывал даже уверенность, что оно вызвано революционной интригой, чтобы создать ему затруднения и сорвать работу конгресса. С тех пор над ним тяготеет гипноз страха перед этой международной революцией; он чувствует общеевропейский и роковой характер движения: «современность происшествий не дозволяет сомневаться в однородстве начал и причин оных». Мысль его с той поры сосредоточена на охранительной задаче: на защите монархической власти, и перед этой «великой задачей» должны отступить всякие иные побуждения в деятельности государей – членов «Священного союза».

Рассматривая все брожение в русских войсках и все русское общественное движение в связи с общеевропейской международной революцией, Александр подчинил этой точке зрения всю свою внешнюю политику. В результате получилось резкое противопоставление политических интересов самодержавной власти русским национальным и общественным интересам, как их понимали господствующие группы русского общества, а вместе с тем подчинение внешней политики России усиленному давлению австрийского правительства во всех очередных вопросах. «Явное сие господство и влияние венского кабинета над нашим» вызывало негодование и вело к последствиям, которые воспринимались как прямая измена национальным интересам. А еще острее воспринималась в том же смысле более самостоятельная польская политика Александра. В общем же вся общественная критика внешней политики правительства была тесно связана с острым недовольством внутренним состоянием страны, с исканием выхода из депрессии и расстройства внутренней жизни России и прямо из них вытекала.

Тягость рекрутских наборов и расхода на содержание большой армии в мирное время казалась ничем не оправдываемой, даже помимо неудовлетворительного ведения всего военного хозяйства. «Император Европы», как с укоризной и раздражением прозвали Александра, нуждается в этой силе для своей роли в европейских делах и участия в подавлении там, на Западе, всяких проявлений освободительного движения. А принципы европейской реакции далеко не пользовались сочувствием даже в наиболее консервативных кругах, так как противоречили их националистическому настроению. Последовательно проведенное на Венском конгрессе и усиленно проводимое «Священным союзом» отрицание принципа национальных самоопределений решительно расходилось с настроением общества, которое, с одной стороны, пробудилось к национальному самоутверждению на почве осознанных интересов русской торговли и промышленности, а с другой – видело интерес России не в подавлении, а в поддержке некоторых национальных движений, особенно на Балканском полуострове, греческого и южнославянского, отчасти и среди австрийских славян. Освобождение национальных производительных сил от пут тяжкого политического и социального строя мыслилось в связи с созданием широких условий для их развития в международном положении страны; идея национальной независимости обострялась требованием самостоятельной экономической политики, не подчиненной условным соображениям международной системы и тенденций «священного союза», а направленной на служение целям экономического развития страны и направляющей всю внешнюю политику ее правительства. Во всех общественных движениях первой четверти XIX века характерна эта связь стремления к политической свободе и национальной независимости. И национальные буржуазные революции в Испании (январь – март 1820 года), июльская – в Неаполе, пьемонтская вспышка в марте 1821 года – были понятны и встретили сочувственный отклик в передовых кругах русского общества; интерес и сочувствие они вызывали не только по существу, умеренно-либеральному и национально-конституционному, но и по форме военного переворота, организованного командным составом и свободного от элемента «анархии» – народного массового движения. Еще шире и глубже был общественный отклик на греческое восстание (в марте 1821 года).

Пассивное отношение императорского правительства к балканским делам сложилось под давлением меттерниховского понимания положения дел в Европе, когда необходимо во что бы то ни стало охранять международный мир, так как всякий военный конфликт вызовет новые революционные движения, в основе которых лежит опаснейший для европейского мира «подъем дремавших сил национальности». Бродили и порывались к активному влиянию и силы русской общественности; бродила и русская воинская сила; война казалась не разрядом для брожения, каким считались войны в другие исторические моменты, а рискованным экспериментом для правительства, напуганного перерождением армии в походах 1813–1814 годов. К тому же это воздержание от сколько-нибудь активного выступления имело свои объективные основания в расстройстве экономики страны и ее финансов. Здание казалось расшатанным в основах. Тронуть его – внутренней ли сколько-нибудь решительной преобразовательной работой или внешним военным напряжением – грозило опасностью взрыва. Такой панический диагноз состояния империи имел силу не только в сознании правящих верхов; и среди будущих декабристов встречаем суждение о том, что «уму непостижимо, как все это еще держится» (Завалишин), или что неизбежен переворот, «который может быть последствием одного только несовершенства финансовой системы», так что его «ни предвидеть, ни остановить нельзя» (С. Трубецкой), и т. п. Не мудрено при таком умоначертании, что «любовь к отечеству» стала основным революционным мотивом, а первое наименование тайного общества было «Союз спасения» – спасения родной страны из положения, грозившего национальным банкротством.

А «любовь к отечеству» была глубоко задета ходом международных дел. Балканские дела подорвали торговое движение Черноморского юга, Турция закрыла проливы для русских судов, а правительство не принимало к руководству того обстоятельства, что «скорое приведение в порядок греческих дел необходимо для процветания южной торговли», не говоря о полном отказе от популярных в обществе планов завоевательной политики вплоть до «изгнания турок из Европы» и «учреждения флота на Архипелаге», хотя еще так недавно – в эпоху Тильзитского союза – вело турецкую войну и добивалось от Наполеона признания Молдавии и Валахии русскими провинциями[7]. Идея национальной независимости, тесно связанная со стремлением обеспечить своей стране достаточно широкую территориальную область для хозяйственного развития, легко переходила в националистическое стремление к борьбе за выгодное для этого развития «место под солнцем». От правительства требовали не только освобождения национальных сил к самодеятельности, но и энергичной внешней политики. В данном вопросе «греческие дела» чувствительно ударили по русскому хлебному рынку сильным сокращением вывоза, только что налаженного на южных путях и открывавшего широкие перспективы дальнейшего развития. Застой в хлебной торговле, понижение цен на хлеб были чувствительны для помещичьего хозяйства, обостряли недовольство правительственной политикой, хотя, с другой стороны, охлаждали тягу к интенсификации хозяйства и усиливали на время консерватизм помещичьей среды и ее связанность условиями рутинного крепостного хозяйства. Эти противоречия сложившихся отношений лишили в конечном счете движение декабристов сколько-нибудь широкой поддержки в обывательской помещичьей массе, несмотря на то, что сами по себе питали общее недовольство: освобождение крестьян даже в той его форме, какая замышлялась членами тайных обществ, оказалось преждевременным.

Еще острее переживалось русским обществом недовольство западной политикой Александра, в центре которой для интересов этого общества стоял польский вопрос. Само по себе присоединение Польши к империи не встречало возражений; но подлинно популярным оно было только в наиболее консервативных кругах, вельможных и крупно-землевладельческих, где мечтали о полном ее захвате, с «обращением всей Польши как прусской, так и австрийской в губернии Российские», – так сформулировано это требование в бумагах «ордена русских рыцарей»; мечтали в этих кругах о сильном расширении за счет новых «российских губерний» своего крупного землевладения подобно тому, как насаждала его Екатерина II своими пожалованиями после «разделов» и как хлопотал – по изгнании наполеоновской армии из России – Кутузов о награждении русских генералов и офицеров землями литовских и белорусских помещиков, ставших в ряды польских легионов.

Польская политика Александра пошла в разрез не только таким землевладельческим аппетитам. Организация вновь приобретенных земель бывшего Варшавского герцогства в особое конституционное королевство под властью русского императора, короля польского, представлялась его личным делом, не согласованным с интересами империи, а проект соединения с этим королевством всех литовских, белорусских и украинских земель в границах Польши до разделов вызывал самое резкое осуждение[8]. Известно, что именно эти замыслы Александра вызвали в кругу членов тайного общества первые речи о цареубийстве. Замыслы эти были поняты как проявление того «презренья ко всему русскому», в каком упрекали Александра, пристрастного к полякам и немцам.

Враждебное отношение к польской политике Александра было распространено в широких кругах русского общества, и не только в дворянских. Дело в том, что эта политика не только сильно осложняла западноевропейские отношения России и поддерживала чрезмерное напряжение сил и средств страны, нуждавшейся в отдыхе, но привела к ряду последствий, тяжело отразившихся на интересах русской торговли и промышленности, с подчинением таможенной политики иностранным требованиям, на этот раз шедшим не столько из Вены, сколько из Берлина. Русско-прусская и русско-австрийская конвенции 1815 года, устанавливавшие льготные условия торгового обмена между частями поделенной Польши, получили расширенное значение, так как охватывали прежние польские земли в границах 1772 года, и пробили сильную брешь в покровительственной таможенной системе, какую выдерживал еще тариф 1816 года. Русско-прусская конвенция 1818 года получила значение торгового договора, открывшего широкий доступ заграничным товарам на русский рынок и транзит прусским товарам в Азию. Такое «всеобщее разрешение ввоза иностранных товаров, коими вскоре наводнили Россию», привело к разорению многих фабрикантов и купцов. Под давлением настойчивых жалоб заинтересованных групп Александр отменил конвенцию 1818 года в 1823 году, поясняя своему прусскому контрагенту, что из-за ее последствий «в России и в Польше сельская и мануфактурная промышленность не только останавливается в своем развитии, но даже приближается к неминуемой гибели»; новый таможенный тариф 1822 года вернулся к запрету ввоза многих товаров и к высоким пошлинам 1816 года Однако вся эта «шаткость тарифа» оставила свой след в расстройстве оборотов, да и возврат к покровительству дал лишь незначительные результаты ввиду общего экономического кризиса, недостатка капиталов и слабого развития техники; производство русской промышленности к 1825 году оставалось пониженным по сравнению не только с годами относительного подъема 1809–1811, но и с первыми годами александровского царствования. Так и таможенная политика, полная колебаний, навеянных польскими планами Александра и вообще внешними политическими соображениями, «породила недоверие к правительству».

Частичное отступление Александра – его отказ от ряда пунктов непопулярной политики в польском вопросе с начала 20-х годов, в экономической политике с 1822 года, в народном просвещении с 1824 года и с конца того же 1824 года во внешней политике, особенно в балканских делах – пришло слишком поздно, частично и непоследовательно, чтобы спасти утраченную популярность правительственной власти, да и сулила только новую, националистическую ориентацию реакции против малейших проявлений освободительного движения. Отступление это сводилось к ряду уступок наиболее консервативным элементам, глашатаем которых был Карамзин в своей «Записке о древней и новой России», и крайним реакционерам, типичным представителем которых был адмирал Шишков. К тому же эти уступки не касались наиболее насущных общественных требований и не улучшали общего положения в стране. Новый поворот правительства только укреплял реакционную позицию правительственной власти и давал ей опору в консервативных кругах дворянской среды, но более прогрессивно настроенные группы толкал все более влево. А группы эти имели основание не считать себя настолько обособленными в русской общественной массе, какими оказались на деле в момент своего боевого выступления. Отсутствие сколько-нибудь планомерной работы над очередными нуждами страны при усиленной фискальной эксплуатации ее средств, тяжелой рекрутчине, военных поселениях, административном и полицейском произволе создало атмосферу массового недовольства, охватившего разные общественные слои. Общая ситуация должна была представляться революционной на фоне переживаемого страной экономического и финансового кризиса.

Но ни напряженность этой ситуации, ни сплоченность общественных групп, переживавших политическое брожение, не были таковы, чтобы сулить тайным обществам непосредственную поддержку масс. Да инициаторы движения и не искали такой поддержки вне военной среды и верхов русской общественности. По всему складу своих воззрений и настроений, по своему классовому составу они искали пути к «благоденствию» через «спасение» страны и от деспотизма, и от революционной «анархии» путем государственного переворота – захвата власти военным «пронунциаменто» по испанскому образцу, рассчитывая притом на возможное соглашение с теми или иными представителями старой правительственной власти, которые пойдут под давлением обстоятельств на серьезные уступки и примут к выполнению основные общественные требования.

II

Северное общество

Движение декабристов – в том широком смысле слова, какое мы обычно ему придаем, – явление весьма сложное. В нем скрещивались различные общественно-политические тенденции, отражавшие различные общественные интересы, недостаточно дифференцированные, чтобы лечь в основу разных и отдельных партийных группировок с их отчетливыми и социально-определенными программами. В этом своеобразном синкретизме декабристской идеологии, в характерном для нее обилии различных, далеко расходившихся оттенков и противоречий при общей освободительной настроенности, причина и того, что движение не окрепло до сознания единой партийной организации, политически дееспособной, и того, что память о декабристах приобрела такую огромную и устойчивую популярность у позднейших поколений в весьма различных общественных слоях – и дворянства, оппозиционного по отношению к бюрократической власти самодержавия, и либеральной буржуазии, и революционной интеллигенции.

Центральное событие движения – 14 декабря 1825 года – разыгралось в Петербурге. Характер, ход и исход этого события определились местными петербургскими условиями. Петербург был и колыбелью движения.

Здесь, и притом в казармах Семеновского полка, завязалась первая ячейка тайного общества в группе офицеров-семеновцев 1816 года, как Сергей Трубецкой, Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Якушкин; а с ними из генерального штаба А. и Н. Муравьевы. В беседах этой инициативной группы разбирались «главные язвы отечества» и тревожное слагалось сознание, что правящие круги пропитаны реакционными взглядами и чужды жизненным интересам страны, а на общественную массу – на помещичье общество, закосневшее в своем крепостническом быту, – нечего рассчитывать в деле возрождения родины из упадка и депрессии. Уже в этих первых, еще не твердых шагах зарождавшегося движения на первый план выдвинулась мысль об изменении структуры центральной части власти, ее организации – «введением в России представительного правления» и ее личного состава – «отстранением иноземцев от влияния в государстве».