С.Л.О.В.О. : Долг серебром

— И ты умеешь?

— Я? — он засмеялся. — Я тридцать лет учусь. А река терпеливая. Река подождёт.

— Последняя ночь, ребят! — крикнул кто-то от машин. — Завтра домой!

— Завтра домой, — повторил Прохор и зачем-то перекрестился. — Завтра домой.

Кубок я потом весь вечер таскал с собой, как школьник портфель. Хоть и понимал, что это жестянка за пятьсот рублей. Но пока я её таскал — я в неё верил. А это, если подумать, единственное, что от жестянки и требуется.

За пятнадцать минут до:

Ночь. Дождь.

Серпантин этот я впервые видел в жизни — и, как оказалось, в последний.

Вечером Прохор отдал мне рыбный паштет в банке. А после три часа по серпантину в темноте, к Барнаулу, на утренний рейс.

Я вёл аккуратно. Дворники размахивали перед машиной, смахивая дождь, — справлялись на троечку... из пяти. Ночью в горах темнеет по-настоящему: не как в городе, где небо светится от фонарей и звёзд. Тут чернота стоит стеной, и только фары едва вырывают из неё кусок дороги.

Телефон лёг в подстаканник ещё на выезде. Я дал себе слово не брать его до самой равнины.

Дал себе слово — и на первом же прямом участке, длинном и пустом, при скорости девяносто, взял его в руку.

Слаб человек, что тут скажешь?

Набрал Максима. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый — и тишина.

Шестой гудок. Седьмой. Восьмой...

— Слушаю. — В трубке раздался сухой голос. Совсем не его...

— Макс, привет. Ты чего не спишь?

— Я спал. Два часа ночи. Ребёнок только затих.

— Так, ну, раз не спишь... — я вздохнул. — Говори. Я слушаю.

Он замолчал. Дождь стучал по крыше. Дворники махали. Раз... Два... Три...

— Максим, ну говори же.

— Ты подписал.

— Я подписал.

— Единолично.

— Да.

— Хорошо. — В трубке раздалось шуршание бумаги: он что-то перевернул на своём столе. — Тогда я скажу, чтобы ты знал заранее. В понедельник к тебе придёт письмо.

— Какое письмо?

— Претензия, Артём. А следом — иск.

— Иск?.. — я даже рассмеялся. — За что?!

— За полтора года моей работы. За клиентов, которых привёл Я! За договорённости, которые в гараже были на двоих, а в контракте стали на одного. Ты нажёб... — он осёкся, выдохнул. — Нет. Ты даже не нажёб. Нажёб — это быстро, это по-мужски. Ты же тихо переписал всё на себя и ждал, что я сам всё пойму и промолчу.

— Никто ничего не подписывал про дружбу. Это вообще другая история!

— Это та же история, Артём. И ты в ней знал всё с самого начала. И знал, что я знаю. И всё равно подписал, Артём. Молча. Даже не позвонил мне. Я узнал из системы, что сделка зарегистрирована. Понимаешь? ИЗ СИСТЕМЫ! Я три дня отирался, как дурак, говорил всем: «Артём не такой, сейчас позвонит». А потом открыл реестр и...

— Максим, я хотел позвонить...

— Кому ты мелешь? Ничего ты не хотел. Ты хотел, чтобы всё само рассосалось. Это разные вещи, Артём. Первое — про человека. Второе — про труса.

— Максим...

— Ты дружбу в унитаз спустил, Артём.

И тишина.

Дождь. Стёкла. Дворники раз-два. раз-два.

— Максим, ну что ты... Погоди. Я не... Это не... Я подумал, что...

— Да. Ты подумал. Ты. Подумал. И у тебя всё сошлось, что чужое — твоё.

— Так, я не понял. А что мне теперь...