Сухаревка

Говорят, архитекторы предлагали её перестроить, разобрать по частям и собрать в другом месте. Не сложилось. Слишком дорого. Слишком сложно. Разобрали на кирпич. Часть кирпича пошла на строительство — говорят, какие-то дома в Москве до сих пор стоят из кирпича Сухаревой башни. Как мыши, хоронившие кота. Как лубок, спасавшийся на земле под сапогами.

После башни.

Площадь переименовали. Малую и Большую Сухаревские площади назвали Колхозной площадью. Сначала она была похожа на бульвар — с доской почёта подмосковных колхозов. После войны всё заасфальтировали, и площадь приобрела облик, знакомый современным москвичам. Появились новые здания, новые проспекты, новая жизнь. От Сухаревки не осталось ничего видимого.

И только в 1990-е годы площадь снова обрела своё историческое имя — Сухаревская площадь.

Но теперь здесь нет даже упоминания о некогда знаменитом рынке. Ни лавки, ни доски, ни знака. Ничего. В сквере напротив Склифосовского — бывшей Шереметевской больницы — стоит небольшой камень в память о Сухаревой башне. Правда, и он установлен в стороне от того места, где когда-то находилась легендарная башня. Даже память о башне — не там, где надо. Что уж говорить о рынке.

Что мы потеряли.

Вот теперь — самое главное.

Когда Сухаревку закрыли, потеряли не рынок. Рынки закрываются каждый день. Их перестраивают, переносят, открывают новые. Это — обычная жизнь города. Не о рынке речь.

Речь о том, что на Сухаревке было и чего больше не стало.

Первое — свобода выбора. Не политическая, а человеческая. Сухаревка не говорила, что тебе покупать. Не объясняла, что ценно, а что нет. Не подсказывала, где стоять, к кому идти, во что верить. Она говорила только одно: выбирай сам. И ты выбирал. И на этом выборе тебя обучала. Человек, который год ходил по Сухаревке, научался узнавать вещи. Он узнавал, что такой-то керамический черепок — вот такой, а другая монета — вот такая. Он узнавал, что лубок — это искусство, а игрушка — это искусство, а вот эта ложка — вообще-то серебряная. Он не знал, что делает из себя знатока. Он просто выбирал. А став знатоком — начинал узнавать людей.

Второе — связь между людьми.Сухаревка соединяла тех, кого не соединило бы ничего другое. Вор и профессор. Мазурик и княгиня. Баба с узелком и студент без сапог. Они встречались на одном пятачке, обедали в одном трактире, пили чай за одним столом. Не по любви — по рынку. Но и этого было довольно, чтобы через пятьдесят лет оказалось: некоторое общее знание роднит их сильнее, чем классовое различие разделяло.

Третье — способность выживать.Вот здесь Сухаревка была незаменима. В 1812 году она спасла Москву, вернув горожанам то, что можно было вернуть, и приняв всё, что нельзя. В 1920 году она спасла Москву, не дав умереть от голода. Она принимала всё — украденное, найденное, потерянное, спрятанное, — и превращала в что-то, что можно было есть, пить, тепло укрыться. Она была не только грязью, но и живой силой. Не только рынком, но и способом спастись.

Четвёртое — возможность помнить.Потому что когда большевики закрыли Сухаревку, они закрыли тем самым канал, по которому шла память. Через Сухаревку русская культура передавалась из рук в руки — от того, кто не знал, к тому, кто знал. Лубок с сюжетом XVIII века, выброшенный как хлам, поднятый и описанный. Глиняная свистулька, которой играл ребёнок, — и которую опознал как памятник культуры один-единственный человек, проходивший в воскресенье по нужной площади. Икона, которую собирались переплавить на серебро, — и которую отложил коллекционер. Никто никого не спасал намеренно. Спасала сама система общения. Сухаревка была проницаемой мембраной, через которую зерно культуры отсеивалось от плевел самим движением рынка.

Когда мембрану закрыли, культура начала уходить — быстро, лавинообразно, безвозвратно. То, что не успели опознать в 1925-м, стало пропажей 1930-х. То, что не успели вывезти в собрании до 1928-го, стало вывозом 1930-х — уже за границу. То, что уцелело у одного человека, погибло у другого. Музеи, которые должны были успеть, не успели. Коллекционеры, которые могли что-то передать, не передали. Собрания, которые могли стать народным достоянием, разошлись по рукам.

И это — цена закрытия Сухаревки. Не то, что стало меньше базаров. То, что стало меньше памяти. То, что стало меньше знания. То, что стало меньше вкуса. То, что стало меньше терпения к вещам, которые выглядят как мусор, но оказываются сокровищами.

Финал.

С 1990-х годов Сухаревская площадь снова называется Сухаревской. Но Сухаревки нет. Ни башни, ни рынка, ни Лавок у Спасских казарм, ни кабака Бубнова, ни букинистов, ни коллекционеров. Один камень в сквере, и тот — в стороне от места.

Но, может быть, это неправильно — так думать. Может быть, Сухаревка ушла не насовсем. Она ушла в другие места. Тысячи её привычек, тысячи её приёмов, тысячи следов её жизни — в других рынках, в других городах, в других людях. Она жива в музейных витринах: в керамическом петушке Бартрама, в миниатюре Филарета из бахрушинского собрания, в лубочных листах Исторического музея, в чайных чашках московского трактира, в самоварах, коврах, иконах, монетах — с музейных табличек которых можно прочитать: «Приобретено на Сухаревском рынке». Она жива в текстах Мандельштама и Гиляровского, в воспоминаниях Кустодиева, в записных книжках Ежова. Она жива в самом русском языке — в выражении «на грош пятаков», в слове «толкучка», в понятии «с рук сбыть». Она жива в московском дворе, где до сих пор можно протоптать дорожку к соседнему подъезду, потому что так короче, и купить что угодно у незнаком