Сухаревка

— Вот, — сказал я торговцу, — вот кому предложите. У него музей редкостей и масса миниатюр…

— Это Бахрушин-то? — с явным пренебрежением спросил, поглядев, торговец. — Я ему и показывать ничего не стану.

— Почему же?

— Дело известное. Ему надо на грош пятаков купить. Он у меня этого митрополита Филарета года два торгует. С полтинника начал и теперь до десяти рублей дошёл. Да еще старается меня в ловушку поймать. Это, — говорит, — не настоящая миниатюра — подписи нет…»

Вот он, живой Сухаревка. Толстый, круглый, прижимистый Бахрушин торгует миниатюру митрополита Филарета два года, начал с полтинника, дошёл до десяти рублей — а продавец ещё и в ловушку его пытается поймать, придумывает отговорки, чтобы поднять цену. Это не просто торговля. Это балет. Это шахматы. Это театр. Сухаревка в своём высшем проявлении — это разговор двух мастеров: продавца, который знает цену вещам и цену людям, и покупателя, который знает ещё лучше, но не показывает.

А теперь — художники.

Сухаревка привлекала не только добросовестных собирателей, но и людей творческих, искавших здесь натуру. Среди них — Борис Михайлович Кустодиев.

Кустодиев — тот самый, чьи купчихи, масленицы, ярмарки, чаепития стали визитной карточкой русской живописи. Он писал Россию как страну изобилия, румянца, самоваров, снега — и Сухаревка дала ему для этого краски. В серии акварелей «Русские типы» у Кустодиева есть работы, персонажи которых были зарисованы в трактире на Сухаревском рынке: «Извозчик в трактире», «Половой», «Трактирщик». Здесь же он нашёл тему для своей крупной картины «Московский трактир».

Вот как это выглядело — со слов сына художника:

«Он рассказывал, как истово пили чай извозчики, одетые в синие кафтаны. Держались чинно, спокойно, подзывали, не торопясь, полового, и тот бегом летел с чайником. Пили горячий чай помногу — на дворе сильный мороз, блюдечко держали на вытянутых пальцах. Пили, обжигаясь, дуя на блюдечко с чаем. Разговор вели так же чинно, не торопясь. Кто-то из них читает газету, он напился, согрелся, теперь отдыхает».

Дальше — самое драгоценное:

«Отец говорил: Вот и хочется мне все это передать. Веяло от них чем-то новгородским — иконой, фреской. Все на новгородский лад — красный фон, лица красные, почти одного цвета с красными стенами — так их и надо писать, как на Николае Чудотворце — бликовать. А вот самовар четырехведерный сиять должен. Главная закуска — раки. Он остался очень доволен своей работой: А ведь, по-моему, картина вышла! Цвет есть, иконность, и характеристика извозчиков получилась».

Вот. Извозчики в трактире на Сухаревке — это не быт, это икона. Не жанровая сцена, а фреска. Кустодиев шёл за русской иконой, за новгородской школой, за цветом, который можно сравнить только с Николой Чудотворцем, — и нашёл это на Сухаревке. Половой, чайник, четырехведерный самовар, раки.

А теперь — Мандельштам.

«Медленно раскачивается Сухаревка, входит в раж, пьянеет от выкриков, от хлыстовского ритуала купли-продажи. Уже кидает человека из стороны в сторону, только выбрался он из одной ручной толкучки, преследуем сомнительными двуногими лавками, как понесло его одним из порожистых, говорливых ручейков и прибило к тупику — и, оглушенный граммофонами, он уже шагает через горящие примусы, через рассыпанный на земле скобяной товар, через книги».

Это не описание. Это эпифания. Это откровение о рынке. «Хлыстовский ритуал купли-продажи» — формула, которую точнее не скажешь. Это секта. Это обряд. Это состояние души. Человека несут ручейки, тащат, кидают, прибивают к тупику, оглушают граммофоны, он шагает по примусам, по скобам, по книгам — и всё это не хаос, а именно ритуал. Сухаревка — не место торговли, а конфессия. Все верят в одно: в вещь. В то, что где-то здесь лежит то, зачем ты пришёл. Что среди всего этого мусора есть твоё. И нужно только — идти, слушать, верить.

И наконец — Гиляровский.

Владимир Алексеевич Гиляровский был завсегдатаем Сухаревки. Репортёр, бродяга, знаток московского дна, человек с усами и хлыстом, легенда московской журналистики, он знал Москву так, как её не знал никто. В книге «Москва и москвичи» есть отдельная глава — «Сухаревка». Советую прочитать, написано сочно, приведена масса любопытнейших фактов. Именно оттуда я и узнал про блатные кабаки, где воры рубились в азартные игры; про шайки, работавшие целыми артелями; про то, как полиция закрывала глаза на мелких, но держала через них крупных; про то, как рядом с толкучкой, у Спасских казарм, торговали антикварные и букинистические лавки; про книги в рассрочку студентам.

Получается красивая, глубокая, многослойная картина.

С одной стороны — воровские шайки, карманники, воры в законе ещё до того, как это слово стало термином, блатные кабаки, кровь, отчаяние, нищета, азарт, разбой.

С другой — Бахрушины, Щукины, Морозовы, Мамонтовы, Забелин, Кустодиев, Мандельштам, Гиляровский. Собиратели, художники, писатели.

Одно и то же место. Один и тот же воскресный день. И всё это рядом, вперемешку, в одну толпу.

Потому что Сухаревка — это не рынок. Сухаревка — это зеркало. В ней отражалась вся Москва — от самого низа до самого верха. Вор в блатном кабаке видел ту же площадь, что и коллекционер у Спасских казарм. Толпа их не различала: и тот, и другой — покупатель. И тот, и другой — часть обряда. И тот, и другой — шёл по Сухаревке в поисках своего.

Но за всем этим — ещё одна линия, о которой стоит сказать отдельно.

Сретенка.

Сретенка — улица, которая подходит к Сухаревской площади с юга. От Сретенских ворот к Сухаревой башне. И это была улица книжная — с давних времён. Ещё в XVII веке здесь стояла слобода печатников, тех, кто работал на Печатном дворе в Кремле. Они селились здесь, на Сретенке, — и с тех пор здесь всегда было связано с книгой и печатью. Масонская типография была здесь в доме Гендрикова — той самой гостиницы, куда потом приехал Раскольников у Достоевского. После революции традиция сохранилась: рядом расположился Полиграфический институт, где работали книговеды.

И вот тебе цепочка, которая мне кажется красивой:

Слобода печатников на Сретенке — букинисты на Сухаревке — масонская типография в доме Гендрикова — книговеды в Полиграфическом институте.

Четыре века одной улицы. Печатники, продавцы книг, тайная типография, академическая наука. Книга прошла через всё это. Сначала её печатали, потом продавали, потом прятали, потом изучали. Одно и то же место, разные эпохи — и книга остаётся.

И наконец — ещё один штрих, совсем фольклорный.

До 1880-х годов в Москве был обычай: распускать небылицы, чтобы колокол получился звонче. Перед тем как отливать колокол, начинали рассказывать в городе самую невероятную чепуху — про чудеса, про знамения, про чудовищ, про войну, про бедствия. Чем нелепее были новости, тем звонче, по поверью, должен был получиться колокол. Отсюда — выражение «лить колокола» в значении «гнать дикие телеги, рассказывать небылицы».

И вот на Сухаревке работал владелец колокольного завода. Он регулярно приходил к антикварам и покупал «серебряный звон» — лом цветных металлов, который потом шёл на переплавку в колокола. Так что Сухаревка не только торговала медью, латунью и серебром — она поставляла материал для московских колоколов. А рядом, в той же толпе, гуляли те самые «дикие телеги», те самые небылицы, которые полагалось распускать перед литьём. Слово и металл шли рука об руку. Чтобы колокол звучал, надо было соврать. Чтобы соврать, нужно было где-то собраться. И этим местом была Сухаревка.

Но золотой век не мог длиться вечно.

Сухаревка пережила всё: николаевское время, реформы Александра II, промышленный подъём восьмидесятых, начало нового века. Она пережила даже то, что пережить было почти невозможно, — войну, революцию, смену строя.

Утро Сухаревки оставалось таким же, как сто лет назад. Продовольственные ряды открывались в будни. Мясные, рыбные, мучные. Вещевые — по воскресеньям. Антикварные лавки у Спасских казарм работали каждый день. И всё это шумело, дышало, продавалось, покупалось, спорило, мирилось.

До 1917 года.

А потом случилось то, что случилось со всей Россией.

И Сухаревка, которая прежде продавала краденое после пожара, теперь стала продавать краденое после революции. Только теперь краденое было не у французов, а у своего же государства. И не у нескольких десятков мародёров, а у миллионов людей.

Об этом — следующая глава.

Глава 4. Коллекционеры, художники,

праведники

Прежде чем перейти к гибели Сухаревки, остановимся на её душе.

Потому что если рассказывать о ней только как о воровском гнезде — мы соврём. Соврём так же, как соврали бы о самой Москве, если бы говорили о ней только как о городе кабаков и полицейских участков. Сухаревка была страшная, грязная, отчаянная — и одновременно она была одним из величайших хранилищ русской культуры, какие знала история. Причём хранилищем не по плану, не по указу, не по замыслу — а по стихийному стечению обстоятельств.

Вот в чём штука. Национальные музеи создаются целенаправленно: правительство выкупает собрание, министерство заказывает каталог, академия описывает. Здесь всё наоборот. Национальные достояния России — Третьяковка, Бахрушинский музей, Музей игрушки, коллекция Исторического музея, собрания Щукиных и Морозовых, — они собраны на барахолке. Несмотря на то что они собраны усилиями частных людей, эти люди покупали вещи у воров, у скупщиков, у нищих, у студентов, у спившихся дворян, у вдов, у разорившихся купцов — и отдавали или завещали их городу. Цепочка грязная, а результат — священный.

Это очень русская история.

Начнём не с Бахрушиных (о них уже было), а с того, с чего, наверное, и надо было начать, — с самого загадочного человека Сухаревки.

Забелин.

Иван Егорович Забелин — историк, археолог, знаток Москвы, автор «Домашнего быта русских царей» и «Домашнего быта русских цариц», человек, без которого сегодня невозможно представить себе ни одну книгу о допетровской Руси. Он был не просто учёным — он был ходоком, следопытом, копателем. Он умел видеть вещь. Смотрел на керамический черепок и говорил, к какому веку он относится. Смотрел на икону — и говорил, к какой школе. Смотрел на монету — и говорил, где её чеканили. Это был не музейный шкаф, а глаз. И его глаз работал на Сухаревке.

Забелин ходил туда всю жизнь. Находил там вещи, которые иначе пропали бы безвозвратно, — потому что сбытчику было всё равно, что продавать, а покупателю без глаза не было никакой надежды отличить перстень XIV века от просто медного кольца. Забелин умел отличить. И передал затем свои находки в музеи и в науку.

Бартрам.

Николай Дмитриевич Бартрам — художник, коллекционер, основатель Музея игрушки. Это он придумал игрушку как предмет искусства. До него игрушки выкидывали. Считалось, что это детская забава, что это хлам, что это — не вещь. Бартрам стал ходить по Сухаревке и покупать игрушки. Глиняные свистульки, деревянные лошадки, тряпичные куклы, соломенные человечки, керамические петушки. Он платил за них копейки — а иногда просто выпрашивал у торговцев, которые считали, что продают мусор. Из этих «мусорных» покупок вырос Музей игрушки, который до сих пор существует.

Как тебе это? Музей, который возник из того, что торговцы считали хламом. Сухаревка не была музеем. Сухаревка была местом, где музей рождался сам, из-под земли, из-под прилавка, из рук торговца, у которого за пазухой лежала целая история, о которой он не знал.

Бахрушины.

Уже было, но добавим. Алексей Александрович Бахрушин собирал театральные вещи: афиши, программы, фотографии, костюмы, реквизит, мебель. Это сегодня Театральный музей имени Бахрушина — один из крупнейших театральных музеев мира. А тогда это была коллекция купца, который ходил по Сухаревке и скупал театральный хлам. Афишу николаевской поры. Программку от отменённого спектакля. Театральный костюм, который давно уже никто не носил. Из этого хлама — музей.

Алексей Петрович Бахрушин собирал миниатюры, иконы, монеты, лубок, гравюры. Уже было про митрополита Филарета за 25 рублей, за которого он два года торговался с полтинника. Добавим ещё одну его сцену: он покупал лубок. Лубочные картинки — это дешёвые народные картинки, которые печатали для народа сотнями тысяч: «Как мыши кота хоронили», «Страшный суд», «Параша Сибирячка». Их и в XIX веке выкидывали, и сегодня их сохранилось очень мало. Бахрушин ходил по Сухаревке и скупал лубочные листы — те самые, которые три дня назад висели у кого-то на стене, а сегодня лежат на земле под сапогами. И они уцелели. Потому что один человек на них смотрел иначе.

Щукины.

Пётр Щукин — купец, собиратель. Его собрание древностей и предметов искусства в конце XIX века было одним из крупнейших в Москве. Он ходил на Сухаревку как на работу — регулярно, в воскресенье, в определённый час. Покупал иконы, рукописи, старопечатные книги, оружие, ткани, монеты, посуду. Многое из его собрания впоследствии попало в Исторический музей.

Морозовы.Мамонтовы.Уже сказано, но подчеркнём: семейные кланы купцов-промышленников, каждый со своим интересом. Савва Мамонтов — искусство и русская опера. Бахрушины — театр и редкости. Морозовы — живопись, керамика, иконы. Щукины — древности. Все они бывали на Сухаревке. И все выходили оттуда с чем-то, что сегодня — в музейных витринах с табличкой «из собрания такого-то».

Подумай, что это значит. Дмитрий Щукин, Сергей Щукин, Иван Морозов, Савва Мамонтов — люди, чьи имена сегодня стоят в подписях под полотнами Матисса, Гогена, Пикассо, — ходили в воскресенье на барахолку у Сухаревой башни и приценивались к миниатюре митрополита Филарета. Просто в силу того, что Сухаревка была единственным местом, где можно было найти то, чего нигде не было. Даже в Париже. Даже у антикваров. Даже в скупках. Только здесь.

Художники.

Уже говорили о Кустодиеве. Добавим, что через Сухаревку прошли не только Кустодиев. Маковский, Прянишников, Соломаткин, Перов — все, кто писал московские типы, так или иначе ходили сюда за натурой. Здесь были все типажи: половой с чайником, извозчик в синем кафтане, торговец-татарин, барышник-цыган, нищенка с ребёнком, мазурик с картузом набок, купчиха с зонтиком, приказчик в поддёвке, старуха с узелком, артельщик с бумажным воротничком. В одном месте. В один день. В любую погоду. Не нужно было искать — они сами приходили и вставали перед тобой.

Писатели.

Мандельштам — уже было. Гиляровский — уже было. Но важно, что Сухаревка вошла не только в их тексты, а в саму структуру русской литературы о Москве. Когда кто-то пишет «пойти на Сухаревку» — это уже значит «пойти в место, где всё продаётся». Это метафора. Это код. Это устойчивый московский топос, как «на Кузнецком» или «у Иверской». Нельзя понять московский текст XIX века без Сухаревки.

Праведники.

И вот здесь — неожиданное.

Потому что за всей этой историей коллекционеров и художников была ещё одна, совсем отдельная: через Сухаревку проходили люди, которые искали в ней не вещи, а людей.

Известно, что в блатных кабаках, в кругу воров и мазуриков, работали «ангелы» — так в Москве называли людей, которые по своей воле ходили в эти места, чтобы помочь тем, кто уже погибал. Это были не благотворители с деньгами и не миссионеры с проповедью. Это были просто люди — иногда священники, иногда купцы, иногда бывшие разбойники, — которые приходили, садились за стол с ворами, пили с ними, слушали их, а потом тихо уводили кого-то от гибели. Один такой человек — из круга самого Гиляровского, из круга тех, кто был знаком с воровской Москвой не по газетам, — говорил: «На Сухаревке можно купить всё, кроме души. Но и душу тут покупают — только у себя». Эти люди — не имели названия, не имели организации, не имели программы. Просто ходили — в кабаки, на толкучку, в ночлежки — и делали своё дело.

Это тоже Сухаревка. Не только воровская, не только коллекционерская — ещё и человеческая.

Потому что рынок краденого — это место, где один человек продаёт, а другой покупает. Но это ещё и место, где один человек встречает другого. И эта встреча может быть разной. Может — сбытом. Может — обманом. А может — спасением. Сухаревка не различала.

Что это даёт для понимания Сухаревки?

Один вывод — очень важный.

Сухаревка была не просто рынком. Сухаревка была фильтром русской культуры. Через неё проходила вся Россия — от лаптя до иконы, от копейки до миллиона, от разбойника до святого. И то, что в этом потоке кто-то умел разглядеть вещь, а кто-то — человека, — вот это и есть настоящее чудо Сухаревки. Не рынок её сделал великой. Великой её сделали те, кто смотрел.

Один человек шёл по Сухаревке и видел хлам: лубок, черепок, старый костюм, глиняную свистульку, лубочный лист, миниатюру митрополита. Другой человек шёл по той же Сухаревке и видел национальное достояние. Между ними — пропасть. Между ними — вся русская культура. Между ними — та разница, благодаря которой мы сегодня вообще знаем, как выглядела русская игрушка XVI века, как звучала русская опера в 1880-х, как одевались извозчики в трактире.

Сухаревка была местом, где ты должен был знать. Знал — находил. Не знал — проходил мимо и никогда не узнавал, что прошёл мимо сокровища. Она не объясняла. Она не наставляла. Она не говорила «вот это — хорошо, а это — плохо». Она говорила только: выбирай сам.

Это очень важно для следующей главы. Потому что когда Сухаревку закрывали — закрывали не рынок. Закрывали как раз вот это умение выбирать самому. Закрывали вот эту стихийную, ничем не управляемую, никому не подотчётную способность людей отличать вещь от мусора и человека от человека.

Об этом — в финале.

Глава 5. Конец Сухаревки

Когда началась война и революция, Сухаревка даже не заметила.

Так было всегда: что-то большое рушилось, а Сухаревка торговала. В ополчение шли — торговала. В Крымскую кампанию — торговала. В турецкую — торговала. В японскую — торговала. В германскую — торговала. Свергали императора — торговала. Керенского — торговала. Ленина — торговала. Октябрьскую революцию она, как и вся Москва, встретила тем, что вышла в воскресенье с узелком.

А потом заметила.

В 1918 году правительство переехало из Петрограда в Москву. Москва стала столицей нового государства. И почти сразу встал вопрос о Сухаревке — потому что стало очевидно: то, что раньше было криминальным излишеством, теперь стало угрозой. Новая власть собиралась строить новый быт, а у Сухаревой башни стоял старый. И этот старый не собирался сдаваться.

Что произошло на самом деле — а это важно понять, чтобы не судить Сухаревку по одной стороне.

Пришла беда. Война, разруха, голод, продразвёрстка, красный террор, белый террор, обыски, аресты, реквизиции. Москва голодала. Хлеба не было. Крупы не было. Масла не было. У кого-то оставались драгоценности, кольца, серьги, брошь, серебряная ложка, старинная икона, дедушкин портсигар, бабушкина шкатулка, — всё то, что нельзя было есть, но за что можно было получить еду. У кого-то оставалась книга, которую можно было обменять на дрова. У кого-то оставалась шуба, за которую давали мешок муки. У кого-то не оставалось ничего, кроме самого себя, — и он шёл продавать себя.

Сухаревка приняла всех.

Вот в чём была трагедия первых послереволюционных лет. Сухаревка, которая прежде торговала краденым, теперь торговала последним. Не воровским — а своим. Люди несли сюда то, что у них было. Не для наживы — чтобы выжить. Барышня из дворянской семьи продавала фамильные драгоценности, чтобы купить хлеба. Профессор нёс книги, чтобы купить дров. Старуха — икону. Офицер — кортик. Вдова — обручальное кольцо. Это не было мародёрство. Это была агония.

И всё это шло на Сухаревку — потому что только там это можно было продать. Только там не спрашивали документов. Только там не интересовались происхождением. Только там — принимали всё.

Это и была последняя ирония её истории. Рынок краденого превратился в рынок последнего. Место, где сбывали украденное французами, стало местом, где сбывали спасённое от голода. Сухаревка выполнила ту же роль, что и в 1812 году, — она не давала Москве умереть. Только теперь цена жизни была ниже. В 1812 году можно было продать ложку и купить ложку. В 1920-м можно было продать ложку и купить на неё четверть хлеба.

Советская газета тут же это заметила. Газета «Правда» писала не о голоде и не о вдове с обручальным кольцом — она писала о спекулянтах. О «чисто спекулянтской публике, выдающей себя не только своей одеждой, но и своей физиономией». О «притонах», которые следует закрыть. Газета рекомендовала не останавливаться на одной Сухаревке, а идти дальше — в переулки, в лавочки, где торгуют «изысканными товарами» с «совершенно специфическим покупателем». За Сухаревкой, писала «Правда», должна последовать ликвидация этих притонов.

Обрати внимание, как это написано. Не «рынок краденого» — а «притон». Не «бедная вдова продаёт последнее» — а «спекулянтская публика». Не «голод» — а «изысканные товары». Газета говорила правду о чём-то, но неправду обо всём. Ей нужно было раздавить — и она сказала те слова, которые нужно было сказать: спекулянт, притон, спекулятивная публика. Сказала бы и другие, если бы нужно было. Сухаревка в её исполнении превратилась из беды в преступление.

В конце 1920 года Моссовет принял постановление «О ликвидации Сухаревского рынка». Газета «Правда» откликнулась на это большой статьёй, в которой положительно оценивалось решение «ликвидировать одно из крупнейших (если не самое крупное) вольных спекулятивных торжищ России — Сухаревку».

Но — вот что важно. Решительных действий тогда не последовало. Ограничились «косметическим» наведением порядка: увеличили число облав, проверок документов, обысков. Сухаревка продолжала работать. Толпа всё так же раскачивалась, всё так же входила в раж, всё так же пьянела от выкриков и хлыстовского ритуала купли-продажи. Всё то же самое, что описал Мандельштам, — только теперь вокруг были красноармейцы, а на прилавках рядом со старинными иконами лежали селёдка и подсолнечное масло.

Так прошло четыре года.

1925.Рынок передвинули.

Официальное обоснование было простое и, к сожалению, справедливое: требовалось обеспечить свободный проезд транспорта по Сухаревской площади. В выходные дни, когда работала толкучка, даже трамваи вынуждены были продвигаться со скоростью пешеходов. Десятилетиями это как-то терпели, а вот теперь — не захотели терпеть. Впрочем, была и другая причина, не называвшаяся вслух: Сухаревка в её историческом месте слишком уж хорошо помнила своё имя. Слишком уж легко было найти дорогу — «у Сухаревой башни, на площади». Если её перенести, если она станет безымянной, если она будет где-то между Трубной и Сретенкой — она потеряет свою суть. Не рынок надо было убирать. Место надо было убирать.

Так возник Ново-Сухаревский рынок.

Это уже отдельная история, и я когда-нибудь расскажу её отдельно. Скажу только, что это был не тот рынок. Это был более упорядоченный, более разумный, более благонадёжный базар. С отдельными рядами, с бухгалтерией, с администрацией. Уже не толкучка. Уже не мир. Уже не секта. Уже не хлыстовский ритуал купли-продажи. Уже не место, где можно за полтинник купить лубок «Как мыши кота хоронили» и тем самым спасти его для науки.

Многие торговцы с Сухаревки на новое место не пошли. Одни перенесли свои лавки на другие московские рынки. Другие вовсе ушли из торговли. Третьи — умерли. Свободные люди места не нашли. Время показало, что они поступили мудро: уже к концу 20-х годов Ново-Сухаревский рынок был окончательно закрыт. А вскоре подобная участь постигла и другие вещевые рынки — вместо них стали возникать колхозные продовольственные. Государство решило, что ему не нужны стихийные рынки. Ему нужны были организованные, проверяемые, управляемые. Не толпа — а коллектив. Не «каждый за себя» — а «как скажут».

Сухаревка не вписывалась в этот проект. Никак.

1934.Сухарева башня снесена.

Это уже не про рынок — это про саму башню, ту самую, что стояла с 1695 года. Ту, в которой была навигацкая школа, где преподавал Магницкий. Ту, где шли часы. Ту, что стояла столетия на площади, где теперь — ни рынка, ни башни, ни вала, ни рва, ни пустоши. Не осталось ничего.

Её снесли за ненадобностью. Площадь расширялась, надо было освободить место. В дни сноса москвичи ходили смотреть. Кто-то плакал, кто-то снимал, кто-то ругался, кто-то стоял молча. Поэты писали стихи — все потом проклинали. Одна из символических дат русской культуры XX века. Той самой культуры, которая до этого выжила в Переславле, сохранилась в Новгороде, но не удержалась в Москве.