Цугцванг. Разумовский

Моё сердце пропустило удар. Она была ещё красивее, чем в прошлый раз. В простом домашнем платье, с косой, уложенной вокруг головы, босая. И этот её взгляд исподлобья, робкий, испуганный. Меня прям вставило. Я сглотнул и заставил себя отвернуться.

— Панас, — сказал я, глядя на старика. — У меня к тебе дело. Я хочу взять в жёны твою дочь.

Фермер замер. Потом медленно перевёл взгляд на дочек, потом снова на меня.

— Которую? — спросил он осторожно.

— Младшую. Анну.

В хате повисла тишина. Анна ахнула и совсем спряталась за отца. Старшие сёстры переглянулись. Панас нахмурился.

— Григорий Сергеич, — начал он медленно. — Вы — Хозяин. Для нас это великая честь. Но Анька младшая. Ей тока восемнадцать исполнилось. Она ещё дитё.

— Восемнадцать — это не дитё, — отрезал я. — Это взрослая девка.

— У меня три старшие дочери, — Панас указал на них. — Вот Оксана — ей двадцать пять. Хорошая хозяйка, работящая. Или Настя — двадцать три. Или…

— Мне нужна Анна, — перебил я.

Панас замолчал. Я видел, как он колеблется. Ему не хотелось отдавать младшую, это было ясно. Но он был беден, и приданое для старших дочерей было для него проблемой. Я решил надавить.

— Слухай сюда, Панас, — я заговорил тихо, но веско. — За Анной я даю хороший выкуп. Очень хороший. Такой, что ты сможешь выдать замуж всех трёх старших с богатым приданым. И ещё останется. Породниться с Разумовскими — великая честь. Ты это знаешь.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись гордость и нужда. Я ждал. Анька за его спиной дышала часто-часто, и я чувствовал её страх. Это заводило. Я представил, как она будет так же дрожать в моих руках, и член снова дал о себе знать. Я сжал челюсти и заставил себя думать о деле.

— Я согласен, — выдавил Панас. — Но есть условие. Вы не тронете её до свадьбы. Она должна привыкнуть. Она боится Вас.

— Добро, — я кивнул. — Я даю слово. До свадьбы я к ней не прикоснусь. Она будет жить в усадьбе, в гостевом крыле. Я буду заботиться о ней. А когда придёт время, мы поженимся.

Анна выглянула из-за отца. Её глаза были огромными, и в них стояли слёзы. Но я видел и другое — любопытство. Она боялась меня, но что-то в ней тянулось ко мне. Это было видно по тому, как она кусала губу, как её пальцы теребили передник. Она хотела меня. Может, сама ещё не понимала, но хотела.

— Анна, — я обратился к ней напрямую, и она вздрогнула. — Ты не бойся. Я тебя не обижу. Ты станешь хозяйкой усадьбы. У тебя будет всё, что захочешь. Платья, украшения, слуги. И я буду рядом. Всегда.

Она молчала, опустив глаза. Потом едва заметно кивнула.

— Добро, — сказал я. — Значит, договорились.

Я повернулся к Панасу и протянул руку. Он пожал её, и я почувствовал, как его ладонь дрожит. Он отдавал мне дочь, и это было для него тяжело. Но он знал, что так будет лучше. Для неё. Для всех.

Я вышел из хаты и сел в машину. Сердце колотилось, и я, бисов сын, улыбался, как дурак. Анька. Моя невеста. Моя будущая жена.

Через неделю она переехала в усадьбу. Я поселил её в гостевом крыле, как и обещал. Выделил служанку, купил новые платья, показал виноградники. Она была тихой, робкой, прятала глаза, когда я проходил мимо. Но я не давил. Я ждал.

И каждую ночь, лёжа в постели, я представлял, как однажды она перестанет бояться. Как сама придёт ко мне. Как я проведу ладонью по её волосам, как коснусь губами шеи. Как она застонет и прижмётся ко мне.

От этих мыслей я не мог уснуть. Член стоял, и я, бисов сын, ворочался до рассвета. Но я дал слово. И я сдержу его. Даже если это будет стоить мне всех нервов. Потому что она того стоила. Моя Анна.

Моя будущая жена.

Моя любовь.

Глава 4. Сестра

Катя

Я положила трубку и ещё долго сидела, глядя на погасший экран телефона. За окном петербургская ночь разливалась молочной белизной — белые ночи, которые я когда-то ненавидела, а теперь любила. Они напоминали мне о том, как всё изменилось. Как я приехала сюда запуганной девочкой, дрожащей от каждого звука, а стала женой самого опасного человека северо-запада. И как мой брат, Гришка, которого я помнила горячим, вечно влипающим в неприятности мальчишкой, теперь сидит в усадьбе Разумовских и пытается удержать клан. Один. Без батьки.

Я вздохнула и провела ладонью по животу. Уже заметному, округлившемуся. Ваня говорит, что я стала ещё красивее с тех пор, как забеременела. Он вообще говорит мне много такого, от чего я до сих пор краснела, хотя мы женаты уже почти год. Он изменился. Ледяной принц растаял. И теперь, когда я смотрела на него, я видела не холодного стратега, а мужчину, который готов на всё ради семьи. Ради меня. Ради нашего будущего ребёнка.

Разговор с Гришей не выходил из головы. Он никогда не просил помощи. Никогда. Даже в детстве, когда его задирали старшие мальчишки, он отбивался сам, до крови, до синяков, но не звал на помощь. А тут — позвонил. Значит, совсем прижало. Я слышала в его голосе ту самую нотку, которую так хорошо знала по себе: отчаяние, смешанное с гордостью. Ему нужен был кто-то, кто поможет не силой, а умом. Стратег, как он сказал. И я знала, кто может им стать.

Я поднялась с кровати, накинула халат и вышла из спальни. Иван, как всегда, работал допоздна. Его кабинет находился в конце коридора, и я шла босиком по мягкому ковру, чувствуя, как под ногами поскрипывают старые половицы. Особняк Вяземских на Каменном острове никогда не спал. Где-то внизу дежурила охрана, на кухне, наверное, ещё горел свет — Анна Дмитриевна любила засиживаться с книгой. Но здесь, на втором этаже, было тихо, только ветер шумел за окнами да где-то вдалеке гудел катер на Неве.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я заглянула внутрь и увидела его. Иван сидел за столом, склонившись над бумагами. Свет от лампы падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и твёрдый подбородок. Он был в одной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. На правой руке, как всегда, поблёскивал перстень с чёрным алмазом. Он не снял его даже в нашу первую брачную ночь, и я до сих пор помнила, как этот холодный металл касался моей кожи.

— Ты не спишь? — спросил он, не поднимая головы. Конечно, он заметил меня.

— Не сплю, — я вошла и села в кресло напротив. — Гриша звонил.

Теперь он поднял глаза. Серо-голубые, холодные, но когда он смотрел на меня, в них всегда загорался огонь. Он отложил ручку и откинулся в кресле.

— Рассказывай.

Я рассказала. О «Новых», о старой гвардии, о том, что батька уехал и оставил Гришу одного. О том, что ему нужен советник. Стратег. Кто-то, кто научит его думать головой, а не кулаками.

— И ты хочешь отправить к нему Геру, — произнёс Иван, когда я закончила. Это был не вопрос.

— Да, — я кивнула. — Гера — лучший из всех, кого я знаю. Он умеет договариваться, он умён, он…

— Он только что женился, — перебил Иван. — И Вера беременна.

Я замолчала. Я знала, что прошу о многом. Гера Барятинский, друг семьи, правая рука моего мужа, только недавно женился на тихой, красивой девушке из хорошей семьи. Она ждала ребёнка, и Гера был счастлив, как никогда. На свадьбе он сиял, как начищенный самовар, и всё повторял, что «наконец-то нашёл ту, ради которой стоит жить». А теперь я должна попросить его оставить жену и ехать на Кубань, в самое пекло.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Но, Вань, Гриша — мой брат. Если мы не поможем ему сейчас, он потеряет всё. Клан, усадьбу, виноградники. А если он потеряет клан, это ударит и по нам. Ты же понимаешь, что Разумовские — наш южный форпост. Если они падут, следующей мишенью станут наши порты.

Иван долго молчал. Я видела, как он крутит в пальцах ручку — единственный жест, выдававший его напряжение. Потом он встал, подошёл к окну и уставился на залив.

— Гера — мой друг, — сказал он глухо. — Мы прошли через многое вместе. Он вытаскивал меня из таких передряг, о которых ты даже не догадываешься. Если я пошлю его туда и с ним что-то случится…

— Я знаю, — повторила я, и на глаза навернулись слёзы. — Но если мы не пошлём его, и с Гришей что-то случится, я себе не прощу. А ты — ты же сам говорил, что семья превыше всего.

Он обернулся и посмотрел на меня. Долгим, тяжёлым взглядом. Я уже знала этот взгляд — так он смотрел, когда принимал самые трудные решения. Когда взвешивал все за и против и приходил к выводу, который ему не нравился, но был необходим.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поговорю с Герой. Но предупреждаю: он поедет только если сам захочет. Я не могу ему приказать. Он не солдат, он — мой друг.

— Он захочет, — я встала и подошла к нему. — Он любит приключения. И он любит тебя. Ты же знаешь, он тебя за отца считает.

— Я младше его на два года, — буркнул Ваня, но уголки его губ чуть дрогнули.

— Это неважно, — я положила ладонь на его грудь и почувствовала, как бьётся его сердце. — Ты для него — авторитет. И для меня тоже.

Он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Медленно, глубоко, и я растаяла, как всегда таяла под его губами. Его руки скользнули вниз, на талию, и прижали меня к себе.

— Ты опасная женщина, Катя Вяземская, — прошептал он, отрываясь. — Ты заставляешь меня делать то, чего я не хочу.

— Я просто твоя жена, — я улыбнулась. — И сестра своего брата.

Он покачал головой и снова поцеловал меня. А потом отстранился, взял телефон и набрал номер.

— Гер, — сказал он коротко. — Завтра зайди ко мне. Есть разговор.

— Это срочно? — донёсся из трубки ленивый голос Геры. — А то я тут занят. У меня, знаешь ли, жена беременная, и мы выбираем цвет для детской. Между прочим, это очень ответственное дело. Вера говорит, что цвет «слоновой кости» слишком скучный, а я считаю, что он элегантный. У нас тут целая дискуссия, знаете ли.

— Завтра, — уступил Иван. — В десять..

— Будьте любезны, — Гера явно улыбался на том конце. — Приду, куда ж я денусь. Только, чур, если разговор будет долгим, ты угощаешь завтраком. Короче, жди, ледяной принц.

Он отключился, и Иван посмотрел на меня.

— Ты слышала. Завтра всё решим.

— Спасибо, — я обняла его и прижалась щекой к груди. — Я знала, что ты поможешь.

— Я помогаю не Григорию, — он провёл ладонью по моим волосам. — Я помогаю тебе.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах горел тот самый огонь, который когда-то пугал меня до дрожи, а теперь стал самым желанным зрелищем на свете. Я приподнялась на цыпочки и поцеловала его жарко, страстно, забывая обо всём. Он подхватил меня на руки.

— Кабинет или спальня? — прошептал он.

— Спальня, — я обвила его шею. — У нас ещё есть время до рассвета.

Он понёс меня по коридору, и я смеялась, как девчонка. Впереди было много дел, много проблем, много опасностей. Но сейчас, в его руках, я была просто женщиной. Любимой, желанной, защищённой.

И где-то вдалеке, на Кубани, мой брат ждал помощи. Завтра Гера поедет к нему. И всё изменится. А пока — только мы, тишина белой ночи и его губы на моей коже. Я закрыла глаза и отдалась этому мгновению. Потому что оно того стоило. Всегда стоило.

Глава 5. Уроки стратегии

Партию выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто знает больше. Каждый ход противника, каждое его колебание — это подсказка. Великий стратег сначала видит, потом просчитывает, и только потом ходит.

Григорий

Гера приехал на следующий день после моего звонка Кате. Я ждал его у ворот, опершись на старую кирпичную кладку, и смотрел, как по аллее катит чёрный седан, вылизанный до блеска. Из машины вышел человек, который выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как потратить миллион, не напрягаясь». Высокий, светловолосый, в пальто песочного цвета, хотя на дворе стояла кубанская жара, и в начищенных ботинках, на которые страшно было смотреть — вдруг пыль сядет.

— Ну, здравствуй, Григорий, — произнёс он, растягивая слова, и улыбнулся той самой ленивой улыбкой, которая, как я потом узнал, была его визитной карточкой. — Катя просила передать, что ты — её любимый брат, и если я тебя не научу уму-разуму, она меня сама кастрирует. Так что, будь любезен, не подведи. У меня, знаешь ли, большие планы на будущее, и они включают в себя многократное продолжение рода.

Я расхохотался. Вот это да. Вот это прислала сестра. Не советника — циркача. Но я уже знал от Кати, что этот циркач — один из лучших стратегов, каких она встречала.

— Добро, — сказал я, протягивая руку. — Будем знакомы, Гера. По-нашему, без церемоний.

— По-нашему так по-нашему, — он пожал мою ладонь крепко. — Веди в дом, Хозяин. Показывай свои владения. И рассказывай, что тут у вас за «Новые» такие объявились. Катя говорила, они тебе покоя не дают.

— Не то слово, — я усмехнулся. — Они, как саранча: жрут всё подряд и не подавятся.

— Ну, саранчу мы потравим, — Гера затушил сигарету о подошву своего дорогущего ботинка и улыбнулся. — У меня есть пара идей. Но сначала — обед. Я голодный, как волк. И, будьте любезны, скажите, у вас тут кормят чем-нибудь кроме шашлыка? А то я, знаете ли, привык к более изысканной кухне. Хотя от хорошего шашлыка тоже не откажусь.

— У нас и борщ есть, и сало, и горилка, — я хлопнул его по плечу так, что он чуть не покачнулся. — Пошли, питерский, будем тебя к кубанской жизни приучать.

За обедом мы проговорили часа три. Гера слушал, задавал вопросы острые, точные, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Он не был похож на моих казаков. Те всё больше полагались на силу, на авторитет, на старые связи. А этот — на логику. На анализ. Он выспрашивал про каждого старейшину, про каждого поставщика, про связи «Новых», про их лидера Фиксу. И по мере того, как он говорил, я начинал понимать, почему Катя его прислала.

— Значит, так, — сказал он, наконец, откидываясь в кресле и закуривая очередную сигарету (к тому времени пепельница уже была полная). — Твоя главная проблема не в «Новых». И не в Нестеренко. Твоя главная проблема в том, что ты мыслишь как боец. Ты привык бить прямо врагу в морду, без затей. Это по-нашему, это по-кубански, и это вызывает уважение. Но этого недостаточно.

— А как надо? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Внутри закипало раздражение, но я сдерживал его.

— Пойдём, покажу.

Он встал и направился в бильярдную. Это была старая комната в западном крыле, которую батька оборудовал ещё в девяностые. Массивный стол зелёного сукна, ряды киёв на стене, пара кожаных кресел. Я редко туда заходил — всё времени не было. Гера обошёл стол, провёл ладонью по сукну и взял кий.

— Смотри, — сказал он и расставил шары. — Вот ты, — он указал на биток, — а вот враг, — он ткнул кием в дальний шар. — Ты хочешь ударить прямо. Чтобы сразу и насмерть. Так?

— Так, — я кивнул.

— А теперь смотри, что будет, если я ударю прямо. — Он прицелился, ударил — шар пролетел мимо цели и стукнулся о борт. — Мимо. Почему? Потому что враг этого ждёт. Он уже выстроил защиту против прямого удара. А теперь смотри сюда.

Он снова расставил шары и на этот раз ударил не по целевому шару, а по соседнему. Тот отлетел в борт, рикошетом задел второй, третий — и целевой шар сам скатился в лузу. Я уставился на стол, не веря глазам.

— Враг думает, что ты ударишь прямо, — сказал Гера, улыбаясь. — А ты ударь с отклонением. Пусть он сам подставится. Пусть его же защита станет его слабостью.

— И как это применить к «Новым»? — спросил я, всё ещё глядя на шары.

— Очень просто. Ты не можешь победить их в открытом бою — у них численное преимущество и поддержка извне. Но ты можешь заставить их совершить ошибку. Разделить их. Поссорить между собой. Для этого тебе нужна информация. Полная, абсолютная. Кто с кем спит, кто кому должен, кто на кого обижен. Ты должен знать о них всё. И тогда ты сможешь ударить не по самой сильной их точке, а по самой слабой.

Я молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Сеть осведомителей, — произнёс я. — В каждой станице, на каждом хуторе. Чтобы каждый чих докладывали.

— Именно, — Гера просиял. — Ты меня понял. У тебя уже есть система — те люди, что разосланы по станицам для защиты фермеров. Пусть они теперь ещё и слушают. Пусть каждый казак, каждая бабка на базаре знают: если кто-то из «Новых» появится, об этом сразу станет известно тебе.

— Добро, — я хлопнул ладонью по столу. — Это я сделаю. А что с Нестеренко?

— С Нестеренко сложнее, — Гера затушил очередную сигарету. — Он — старая гвардия, у него авторитет, его просто так не убрать. Но его можно обезвредить. Покажи ему, что ты не мальчишка. Докажи делом. И самое главное — пока не трогай его. Пусть думает, что ты его боишься. А когда он расслабится — тогда и ударишь. С отклонением.

Я усмехнулся. Мне нравился этот питерский хлыщ. Он говорил дело.

— Ладно, Гера, — сказал я, поднимаясь. — Давай выпьем. За знакомство. По-нашему.

— По-нашему, — он кивнул. — Только, будьте любезны, не из горла. У меня, знаете ли, аристократическое воспитание.

Я расхохотался и налил нам по рюмке. Горилка была холодной, обжигающей, и пилась легко.

— За победу, — сказал я.

— За победу, — повторил он.

Мы чокнулись и выпили. А потом ещё по одной. И ещё. К полуночи мы сидели в креслах, и Гера рассказывал мне о Петербурге, о Вяземских, о том, как Иван когда-то сломал нос Борису Орлову. Я смеялся, как не смеялся уже много месяцев.

— Знаешь, Гриш, — сказал он вдруг, становясь серьёзным. — Ты мне нравишься. Ты горячий, но не дурак. И у тебя есть то, что редко встретишь в нашем мире. Ты справедливый. Это дорогого стоит. Не растеряй это.

— Не растеряю, — пообещал я.

Он кивнул и затушил последнюю сигарету. Мы разошлись по комнатам, и я впервые за долгое время уснул спокойно. Потому что теперь у меня был не просто союзник — у меня был учитель. И я собирался учиться у него всему, что он мог мне дать.

На следующий день я вызвал Дядько и изложил ему план с осведомителями. Он выслушал, почесал оселедец и кивнул.

— Добро, Григорий Сергеич. Сделаем. Будет вам полная картина.

— Не мне, — я покачал головой. — Нам. Всем нам. Потому что если мы проиграем, «Новые» сожрут не только меня, но и всех вас. Понял?

— Понял, — он кивнул. — Слухаюсь, Хозяин.

И пошёл раздавать приказы. А я остался стоять у окна, глядя на виноградники, и думал о том, что Гера прав. Стратегия — это не просто сила. Это умение ждать. Умение бить с отклонением. И я, Григорий Разумовский, научусь этому.

Вдалеке, за лозами, мелькнул лёгкий силуэт. Анна шла по тропинке, и её платье развевалось на ветру. Она была так прекрасна, что у меня перехватило дыхание. Я знал, что она делает — помогает отцу на виноградниках. Я знал, что она каждый день проходит мимо усадьбы, опуская глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом. И сегодня я не пошёл за ней. Не окликнул. Не попытался догнать.

Я дал слово её отцу. До свадьбы — ни прикосновения. Но это не значило, что я не мог смотреть. И я смотрел жадно, ненасытно, пока её силуэт не исчез за кипарисами.

Только тогда отвернулся и пошёл в кабинет. Работы было много. Но теперь у меня была цель. И стратегия.

Глава 6. Ухаживания

Панас привёз Аньку в субботу, на рассвете. Я специально выбрал это время — хотел, чтобы она увидела усадьбу в первых лучах солнца, когда виноградники кажутся золотыми, а воздух ещё прохладный и пахнет росой. Стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел, как старенький «Москвич» фермера подкатывает к воротам. Дядько махнул охране, и створки медленно открылись, пропуская машину во двор.

Из «Москвича» первым вышел Панас. Он был в своей единственной выходной рубахе, выглаженной, но всё равно мятой, и в старой кубанке, которую держал в руках, нервно теребя край. За ним, нерешительно, как птичка, готовая вспорхнуть, выбралась Анна. На ней было скромное голубое платье, то самое, в котором я видел её в церкви на Пасху, и белый платок, повязанный поверх косы. Она подняла глаза на усадьбу, и я увидел, как в них мелькнул страх пополам с любопытством.