Пульс

— Ты оставил это в кармане.

Тимур опустил глаза на бумагу. Черты лица мгновенно застыли, превращаясь в серый гипсовый слепок.

— Ты вскрыла мой конверт? — голос прозвучал тихо, зловеще, предвещая взрыв.

— Вскрыла.

— Кто дал право лезть в мои вещи?! — рявкнул он, выхватывая листок из моих пальцев. Желваки на скулах заходили ходуном. — Ты хоть понимаешь границы дозволенного, Ветрова?! Вон отсюда!

— Сам читай! Прямо сейчас читай, трус!

— Заткнись!

— Хватит прятаться за злостью! — я сделала шаг вплотную к нему, толкнув ладонями в широкую твердую грудь. — Твой отец хотел развестись. Он сам выбрал этот путь. Сердце разорвалось само, понимаешь ты своей упрямой башкой или нет?! Ты шестнадцать лет казнишь себя за чужой инфаркт!

Тимур замер. Его взгляд упал на ровные строчки синих чернил. Глаза забегали по тексту, жадно, лихорадочно хватая слова. Его дыхание сбилось. Пальцы сжали хрупкую бумагу так сильно, что край надорвался.

Секунда. Другая.

Лист медленно выскользнул из его руки, упав на темный паркет. Лицо Тимура дрогнуло. Каменная броня, выстраиваемая годами, треснула прямо на моих глазах. В темных зрачках блеснула влага, смешанная с дикой, всепоглощающей растерянностью сломленного зверя.

— Он… собирался уйти? — сипло выдохнул он, глядя куда-то сквозь меня.

— Да, Тим.

— Я думал, я убил его своим отсутствием.

— Ты никого не убивал.

Тимур тяжело привалился спиной к стене прихожей, сползая вниз на несколько сантиметров, закрыл лицо ладонями. Широкие плечи мелко затряслись. Он не рыдал вслух — это был сухой, беззвучный спазм освобождения, ломавший ребра изнутри.

Я опустилась рядом, обхватив ладонями его запястья.

— Посмотри на меня. Слышишь? Посмотри.

Он отнял руки от лица. Взгляд был бешеным, потемневшим от нахлынувшей боли и внезапного, первобытного жара. Все предохранители сгорели к чертям.

— Марта, — хрипло простонал он, рванув меня на себя за талию.

Его рот накрыл мои губы с сокрушительной, голодной силой. В этом поцелуе не осталось осторожности. Он целовал жадно, требовательно, пробуя на вкус мой язык, вжимая меня в стену так, что перехватило дыхание. Пальцы Тимура впились в ткань моего трикотажного платья, задирая подол вверх по бедрам.

— Тим… — выдохнула я ему в шею, чувствуя горячую пульсацию сонной артерии.

— Молчи, — приказал он прямо в мои губы, подхватывая меня под ягодицы и поднимая на весу.

Я обвила ногами его узкие бедра, вцепившись пальцами в темные густые волосы на затылке. Он понес меня в спальню, не прерывая поцелуя, сбивая плечом полуоткрытую дверь.

Матрас прогнулся под нашим весом. Тимур навис надо мной сверху, тяжело дыша, сдирая с себя рубашку одним резким движением. Пуговицы со звоном посыпались на пол. В полумраке комнаты его торс казался высеченным из гранита: рельефные мышцы, темные дорожки волос, глубокий старый шрам возле ключицы.

Мое платье полетело на ковер следом.

Он замер на мгновение, скользя взглядом по обнаженной коже, тяжело сглатывая слюну. В его глазах горел первобытный, ненасытный огонь.

— Красивая, — хрипло выдохнул он, опускаясь ниже. — Чертовски красивая.

Его губы обожгли ключицу, спустились к ложбинке между грудей, обвели сосок языком, заставляя его затвердеть до сладкой боли. Я выгнулась навстречу его ласкам, застонав от нахлынувшей волны тягучего жара внизу живота. Тимур сжал мою грудь широкой шершавой ладонью, разминая плоть уверенно, по-хозяйски, знаякаждый нервный узел.

— Ты сводишь с ума, Ветрова, — рычал он в мою кожу, покрывая поцелуями ребра, плоский живот, спускаясь ладонью ниже, между бедер.

Пальцы хирурга скользнули во влажную глубину. Я судорожно втянула воздух сквозь зубы, пальцы ног поджались, ногти впились в его мускулистые плечи. Он двигался плавно, дразня, выводя круги по воспаленному клитору, заставляя меня плавиться под его руками. Внутри все сжалось в тугой, раскаленный узел нетерпения.

— Пожалуйста… Тим, сейчас…

— Смотри на меня, — приказал он низким, вибрирующим басом.

Он раздвинул мои колени шире, пристроился между бедер и вошел одним мощным, медленным толчком, заполняя до предела. Я громко вскрикнула, запрокинув голову на шелковую подушку. Ощущение наполненности было ошеломляющим, почти болезненным от масштаба его желания.

Тимур замер на несколько секунд, давая привыкнуть, шумно втягивая носом воздух возле моего уха. Мышцы на его спине натянулись канатами.

— Марта… моя… — шептал он, начиная двигаться.

Толчки стали глубже, ритмичнее. Кровать мерно поскрипывала в такт нашим движениям. Воздух в комнате сгустился до состояния кипятка, пахло сексом, потом, мускусом и свежестью ночного дождя из приоткрытого окна. Каждый его выпад выбивал из меня стоны, переходящие в прерывистые всхлипы.

Он наклонился ниже, накрыв мой рот поцелуем, заглушая звуки, двигаясь быстрее, жестче, вбивая меня в матрас с яростной, отчаянной страстью. Напряжение внутри нарастало лавиной, кровь стучала в ушах набатом.

— Я близко… — всхлипнула я, сжимая бедра вокруг его поясницы.

— Давай со мной, — прохрипел он, ускоряя темп до предела.

Оргазм накрыл меня ослепительной белой вспышкой, выкручивая тело в судороге чистого восторга. Стенки влагалища сжались в пульсирующем спазме. Тимур зарычал мне в плечо, сделал еще три глубоких, яростных толчка и излился внутрь, содрогаясь всем массивным телом от мощной, сокрушительной разрядки.

Он рухнул на меня сверху, пряча мокрое лицо на моей шее. Сердца колотились в унисон, сбиваясь с общего ритма, сливаясь в единый оглушительный пульс.

Тимур медленно скатился набок, притянув меня к себе спиной, укрыв тяжелым одеялом до подбородка. Его длинная рука легла мне на талию, прижимая вплотную к горячей груди.

Никаких лишних слов не требовалось. Тишина спальни казалась мягкой, безопасной. Мы лежали в темноте, слушая редкие удары капель дождя по карнизу. Усталость навалилась свинцовой волной, веки отяжелели. Я провалилась в глубокий сон без сновидений.

Холод разбудил меня на рассвете.

Я потянулась рукой вправо, нащупывая знакомое тепло, но простыня оказалась пустой и остывшей. Открыла глаза. В спальне стоял серый предутренний полумрак. Занавески слегка колыхались от сквозняка.

На соседней подушке белел квадратный лист бумаги из блокнота.

Я приподнялась на локте, поправляя сползшее одеяло, взяла записку. Быстрый, резкий почерк Тимура гласил:

«Прости. Я должен уйти. Это срочно».

Холодная игла тревоги кольнула под сердце. Срочно? В субботу в шесть утра? После всего, что произошло между нами на этом матрасе?

В коридоре раздалась громкая, дребезжащая вибрация.

Звук исходил из кармана его куртки, висевшей на вешалке у входной двери. Телефон звонил настойчиво, без перерыва, заставляя металлический замок куртки звенеть о дерево.

Я накинула его расстегнутую рубашку, прикрывая наготу, босиком вышла в коридор. Нащупала трубку в кармане.

Экран светился входящим вызовом. Определитель номера показывал набор неизвестных городских цифр.

Палец сам скользнул по сенсору вправо.

— Слушаю, — осторожно произнесла я в динамик.

На том конце повисла секундная пауза. Затем раздался мягкий, зрелый, немного усталый женский голос:

— Тимур, мальчик мой, это я. Нам надо срочно поговорить о твоем отце. Это касается бумаг клиники. Это вопрос жизни и смерти.

Мое дыхание перехватило. Пальцы одеревенели.

— Кто это? — севшим голосом спросила я.

Женщина на том конце замолчала. Интонация ее голоса мгновенно изменилась, став настороженной и колкой:

— А ты кто такая? Где Тимур?

Я медленно опустила руку с трубкой вниз, сбросив вызов. Экран погас, погружая коридор в ледяную, пугающую тишину.

ГЛАВА 7. «Тени прошлого»

— Положи трубку, Марта.

Тимур стоял в дверном проеме прихожей. Мокрая куртка висела на его локте, темные пряди липли ко лбу, на скулах ходили тугие желваки. Он вернулся бесшумно, пока я сжимала пальцами чужой пластиковый корпус.

Я медленно опустила руку со смартфоном, сбросив соединение.

— Кто это звонил? — спросила прямо, глядя в его потемневшие зрачки.

— Пациенты, — соврал он сухо, забирая мобильный из моей ладони. Прикосновение его ледяных пальцев обожгло кожу. — Вызовы на дом по старым связям. Одевайся. Я вызову такси к подъезду.

— Мы переспали три часа назад, Асланов. Ты исчез на рассвете, оставив записку на подушке. Теперь выставляешь вон?

— Нам обоим пора на работу, — отрезал он, отворачиваясь к вешалке. Тон стал привычно колючим, стеклянным, вымороженным до основания. — Утренний обход через два часа. Хирургический блок не ждет личных разборок.

Я молча натянула платье, застегнула молнию на сапогах, накинула пальто. Горло сдавило горькой волной досады. Он снова захлопнул створки своей брони.

В отделении пахло хлором, дезинфектантом и свежесваренным кофе из ординаторской.

Я зашла в предоперационную ровно в восемь утра. Волосы собраны в тугой пучок, бирюзовый костюм наглухо застегнут до ключиц. На лице — каменная маска дежурного анестезиолога.

Тимур вошел следом. Натянул бахилы, включил сенсорный кран над раковиной. Пенящееся мыло растеклось по его широким кистям.

— Марта Сергеевна, по третьему боксу назначьте повторную коагулограмму, — бросил он официальным, громким голосом на всю предоперационную.

— Назначила полчаса назад, доктор Асланов, — ответила я, даже не поворачивая головы от монитора настроек аппарата ИВЛ. — Анализы в электронной карте. Дозировки пропофола скорректированы.

— Прекрасно.

Он сделал шаг в мою сторону, понизив тон почти до шепота:

— Нам надо поговорить. После пятиминутки.

— У меня вводный наркоз на девять ноль-ноль, — я сухо застегнула манжету тонометра. — Затем консультация в кардиологии. Личное общение не входит в мой трудовой договор.

— Марта, прекрати эту комедию.

— Руки простерилизуйте, шеф. Время идет.

Я развернулась на резиновой подошве сабо и вышла в коридор, хлопнув сенсорной створкой.

Возле поста медсестер стоял Булат. В темно-синем хирургическом костюме, со стетоскопом на широкой шее, он листал бумажные выписки, устало потирая переносицу.

— Привет, Марта, — мягко улыбнулся Темирбаев, заметив меня. — Выглядишь бледной. Тим опять зверствует с утра пораньше?

— Тим ведет себя предсказуемо, — я подошла ближе, заглядывая в его открытое, добродушное лицо. — Булат, скажи мне правду.

Сосудистый хирург насторожился, медленно закрыл пластиковую папку с анализами.

— Смотря о чем речь.

— Ему звонила женщина. Сегодня в шесть утра на личный номер.

Булат резко отвел взгляд в сторону стеклянных дверей приемного покоя. Пальцы сжались на корешке папки.

— Мало ли кто звонит заведующему.

— Не увиливай. Она назвала его «мальчик мой». Сказала, разговор касается бумаг его отца и жизни отделения. Кто это, Булат?

— Марта, оставь эту тему, — его голос утратил мягкость, зазвучав глухо, предупреждающе. — Не суй пальцы в старый капкан. Тим едва держится на ногах. Суд Славы высосет из нас все соки, клиника на волоске. Если ты начнешь ворошить семейное кладбище Лапидевских, он просто сорвется в штопор.

— Он уже сорвался, — отчеканила я. — Он прячет страх за цинизмом. Скажи мне ее имя.

— Я не стану лезть в чужую могилу, — отрезал Булат, глядя мне прямо в глаза. — Это тайна его семьи. Хочешь правды — спроси у него самого. Но будь готова: тебе может не понравиться то, что услышишь.

Он развернулся и зашагал по коридору к реанимационным палатам.

Цокольный этаж клиники встретил меня сыростью и гулким холодом бетонных стен. Металлические двери архива были заперты, но ключ дежурного администратора висел на общем щитке у поста охраны.

Я щелкнула тумблером на стене. Длинная люминесцентная лампа затрещала, озаряя ряды серых стеллажей с картонными коробками. На корешках чернели даты: девяностые годы, двухтысячные, закрытые истории болезней старого филиала.

Пальцы скользили по пыльным папкам.

«Отделение торакальной хирургии. Личный состав. 2008–2010 годы».

Я вытащила толстый скоросшиватель с нижней полки, положила на железный стол. Зажелтевшие страницы, приказы о зачислении, фотографии интернов на пропусках.

На шестнадцатой странице лежал тонкий полиэтиленовый файл.

Внутри лежала глянцевая черно-белая фотография. На снимке у операционного стола стояли двое. Высокий, статный мужчина с благородной сединой и хищным профилем — Руслан Лапидевский. Рядом с ним стояла женщина лет сорока в накрахмаленном чепце операционной сестры. Тонкие черты лица, светлые волнистые волосы, грустные, внимательные глаза.

Анна. Та самая Анна с фотокарточки в его кабинете.

Я перевернула картонный снимок. На оборотной стороне чернела короткая карандашная пометка тем же округлым почерком:

«14 сентября 2010 года. Последний совместный обход. Прости за все».

Четырнадцатое сентября. День, когда отец Тимура упал на паркет с разорванным сердцем.

Тяжелая железная дверь архива скрипнула за спиной.

Я вздрогнула, резко обернувшись.

В проеме стоял Тимур. Куртка сброшена, синий хирургический топ расстегнут у ворота, руки уперты в карманы брюк. Он смотрел на фотографию в моих пальцах без гнева — с немой, выжженной пустотой в глубине темных зрачков.

— Нашла, — произнес он негромко.

— Нашла, — эхом отозвалась я, опуская снимок на стол. — Она была рядом с ним до последней минуты.

Тимур медленно шагнул вглубь помещения, остановился у края железного стола, нависая надо мной. От него пахло кофе, спиртом и темным, тревожным жаром.

— Анна Васильева работала его старшей операционной сестрой пятнадцать лет, — его голос звучал ровно, мертво. — Она знала каждое движение его пальцев лучше собственной жизни. Отец любил ее. Любил тяжело, молча, разрывая душу между домом и клиникой. Она любила его в ответ. А я ненавидел ее всеми силами шестнадцатилетнего щенка.

— Почему?

— Считал ее воровкой. Разрушительницей семьи. Когда он умер, я выгнал ее из клиники вон, запретил появляться на похоронах, уничтожил ее трудовую книжку. Кричал, что она убила его своими звонками и слезами.

— А теперь?

— А теперь я знаю правду, — он тяжело опустил ладони на край железного стола, глядя на пожелтевшую фотографию. — Отец уходил сам. Он задыхался дома. Анна пыталась удержать его от падения, а я втоптал ее имя в грязь.

— Почему ты не сказал мне это утром? — тихо спросила я, заглядывая в его осунувшееся лицо. — Зачем сбежал? Зачем прятался?

Тимур медленно поднял глаза. В черных зрачках блеснула застарелая, глухая мука.

— Потому что я боялся твоего взгляда, Марта. Все вокруг всегда винят меня. Мать повторяет это каждый день шестнадцать лет подряд. Я привык быть виноватым для каждого, кто подходит ближе вытянутой руки.

— Я не виню тебя, Тим.

Он сделал полшага вперед, коснулся моей щеки горячими, чуть дрожащими пальцами. Взгляд скользнул по моим губам, по ключицам, скрытым под тканью формы. Воздух в тесном сыром архиве сгустился, нагреваясь до предела.

— Ты опасна для меня, Ветрова, — хрипло прошептал он, склоняясь к самому уху. — Ты сдираешь с меня кожу заживо.

В этот момент глухой металлический звук разорвал тишину подвала.

Дверь архива резко распахнулась настежь, ударившись о бетонный откос стены.

На пороге стояла высокая женщина в элегантном бежевом кашемировом пальто с норковым воротником. Ухоженные седые волосы уложены в строгую прическу, на губах — темно-бордовая помада. Тонкие аристократические черты лица застыли в брезгливой, ледяной гримасе. В узких пальцах покачивалась дорогая кожаная сумка.

Ирина Асланова. Мать Тимура.

Ее холодный, колючий взгляд скользнул по фотографии на столе, по руке Тимура на моей щеке, по расстегнутому вороту его хирургического костюма. Губы женщины искривились в ядовитой, торжествующей усмешке.

— Какая трогательная идиллия в подвале, — раздался ее резкий, металлический голос, заставивший стены архива зазвенеть. — Прячешься с очередной девицей там, где сгнила слава твоего отца, сынок?

Тимур мгновенно отдернул руку от моего лица, побелев до синевы.

ГЛАВА 8. «Анна»

— Ты пришла сюда рыться в чужой грязи, девочка? — голос Ирины резанул слух.

Она шагнула вглубь архива, стуча каблуками по бетонному полу. Дорогой кашемир, запах приторного парфюма и высокомерие во взгляде.

Тимур медленно опустил ладони вдоль бедер. Челюсти сжались.

— Выйди вон, мама.

— Забываешься? — брови женщины изогнулись. — Я приехала в клинику твоего отца не ради твоих дешевых интри