Пульс

ГЛАВА 1. «Добро пожаловать в ад»

— Ты сюда работать пришла или в окно глазеть? — Альфред Офицеров даже не повернул головы. Он просто нажал кнопку вызова лифта, и металлический отблеск створки полоснул меня по лицу.

— Оцениваю шансы выйти отсюда живой, — отозвалась я, поправляя ремешок кожаной сумки на плече.

— Ноль целых, хрен десятых, — бросил он сухим, вымороженным тоном. — Карточки доступа пока нет. Держись рядом. Шаг влево, шаг вправо — охрана на посту свернёт шею раньше, чем ты успеешь пискнуть про трудовой договор.

Лифт мягко тронулся вверх. В зеркальных панелях отражались двое: подтянутый безопасник в глухом тёмном костюме с лицом могильщика и я — с растрёпанным светлым каре и кругами под глазами от третьей подряд чашки эспрессо.

Клиника «Очаг» пахла не больницей. Она пахла бешеными инвестициями, озоном, дорогим паркетом и тихим, ползучим ужасом. Никаких казённых стен. Всё вылизано до блеска, будто операционную скрестили с закрытым частным клубом.

Двери разъехались на третьем этаже.

— Блок торакальной хирургии и реанимации, — отчеканил Альфред, шагая по коридору широкими шагами. — Заведующего предупредили. Он ждёт.

— Рад?

— Он никогда ничему не рад. Особенно людям с дипломами анестезиологов.

— Прекрасное начало.

Мы свернули к массивному матовому стеклу с лаконичной табличкой: «Заведующий отделением Т. Р. Асланов».

Альфред постучал костяшками пальцев один раз и сразу толкнул дверь.

За широким деревянным столом сидел мужчина. Рост угадывался даже сидя — мощная фигура, плечи распирали тёмно-синий хирургический костюм. Тёмные густые волосы, аккуратная борода, хищные татарские черты лица и взгляд, способный заморозить кипяток. Он перебирал распечатки историй болезни и даже не поднял глаз, когда мы вошли.

— Альфред, я просил тишины, — голос низкий, вибрирующий, с железными нотками. — У меня через сорок минут повторная резекция.

— Марта Ветрова. Новый анестезиолог-реаниматолог, — сухо представил меня безопасник. — Документы подписаны генеральным.

Ручка в руке хирурга замерла. Он медленно поднял голову. Тёмные глаза упёрлись в меня, как дуло пистолета.

— Развернись и иди в отдел кадров, — сказал он ровно.

Я моргнула:

— Прошу прощения?

— Пиши заявление по собственному. Прямо сейчас. Пока трудовую книжку не испортили первой же сменой.

— Мы ещё даже не познакомились, доктор Асланов.

— Мне плевать на твоё имя. Мне не нужен балласт в операционной.

Он встал из-за стола, и пространство кабинета сразу сжалось. Высокий, под метр девяносто пять, руки скрещены на груди. Глухая оборонительная стойка.

— Я не нанимал тебя. Руководство решило заткнуть дыру после скандала, притащив первую попавшуюся девицу с улицы.

— Мой стаж в реанимации — семь лет, — я сделала шаг вперёд, не отводя взгляда. — Шесть из них — в экстренной хирургии в Питере. Мои руки держат давление и ритм на операциях любой сложности. Так что насчёт «балласта» вам придётся забрать слова назад.

— Питер? — он скривил губы в холодной усмешке. — Приехала сюда спасаться от разбитого сердца или от врачебной ошибки?

Меня словно хлестнули наотмашь. Я стиснула зубы до скрежета, ногти впились в ладони.

— От вашей невоспитанности, очевидно, спастись не удастся, — отчеканила я. — График смен у меня на руках. Первая операция завтра в восемь ноль-ноль. Увидимся за столом, Тимур Русланович.

Он прищурился. В воздухе между нами затрещало статическое электричество.

— Если пациент у тебя на столе даст сбой хоть на полсекунды — вылетишь из здания вниз головой, — процедил он.

— Посмотрим, кто вылетит раньше.

Я развернулась на каблуках и вышла в коридор, хлопнув дверью. Альфред, стоявший у стены, лишь чуть заметно дёрнул уголком рта: — Ординаторская дальше по коридору направо. Живи пока.

В ординаторской пахло жареными зёрнами и застарелым стрессом. У кофемашины возился молодой парень в мятом халате. Светлые лохматые волосы, круги под глазами, значок с надписью: «Женя, ординатор».

— О, вы новенькая? — он обернулся, чуть не выронив чашку. — Марта? Я Женя. Слушайте, вы живая вышли от Шефа? Это рекорд.

— Он всегда ведёт себя как дрессированный цербер? — я бросила сумку на свободный диван.

— Хуже, — Женя понизил голос до шёпота и придвинулся ближе. — Сейчас он вообще невменяемый. Раньше тут всем рулил Слава Кузнецов. Помните историю? Нет? Славу вышвырнули со скандалом за жуткую халатность, чуть пациента не угробил на столе. Шеф после этого спит по три часа в сутки. Никому не верит. Всё сам, каждую строчку проверяет, каждого интерна прессует. Контролёр психованный.

— Заметно, — пробормотала я, садясь за стол и открывая планшет с историями болезней отделения.

— Вы на него сильно не обижайтесь, — вздохнул парень. — У него руки золотые. Но характера нет. Там внутри вместо сердца кусок гранита.

— Мне с его сердцем детей не крестить, — отрезала я. — Главное, чтобы моё отделение наркоза работало без сбоев.

— Ваше отделение? — Женя тихо присвистнул. — Ох, держитесь, Марта… Слава богу, дежурство сегодня не моё.

Ординатор убежал на перевязки, а я погрузилась в протоколы. Время летело незаметно. Москва за панорамным окном налилась фиолетовой темнотой. В коридорах стихли шаги. Отделение погрузилось в ту особую, давящую больничную тишину, в которой каждый шорох кажется предвестником катастрофы.

Было около одиннадцати вечера. Я потянулась, чувствуя ноющую боль в шее, и встала, собираясь уходить.

Вдруг из конца тёмного коридора донёсся глухой звук. Удар. Будто кто-то смахнул со стола тяжелый предмет. Затем хриплый, прерывистый вдох.

Я замерла. Звук шёл из кабинета Асланова.

Подойдя к матовой двери, я прислушалась. Внутри кто-то задыхался. Короткие судорожные всхлипы, скрип падающего стула.

Я толкнула дверь без стука.

Кабинет тонул в полумраке, горела лишь настольная лампа. Тимур Асланов сидел на полу возле стеллажа, прижавшись спиной к стене. Ворот его хирургической куртки был разорван. Пальцы судорожно комкали ткань на собственной груди. Зрачки расширены до краёв, лицо бледное, покрытое крупными каплями пота, губы синели. Воздух выходил из его горла со свистом.

Паническая атака. Тяжёлая. Острая.

Я мгновенно среагировала, опустившись перед ним на колени.

— Асланов, смотри на меня, — быстро сказала я, перехватывая его ледяное запястье. Пульс зашкаливал, бил бешеным молотом под двести ударов. — Дыши носом. Считай со мной. Раз, два, три…

Он дёрнулся, будто от удара током, и со всей силы оттолкнул мою руку.

— Вон, — выдохнул он хрипло, захлёбываясь воздухом.

— Ты задыхаешься, идиот. Дыши животом!

— Пошла… вон отсюда! — прорычал он сквозь зубы, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах полыхала дикая смесь страха и слепой ярости загнанного зверя. — Не смей прикасаться ко мне! Выметайся!

Он замахнулся, сбив рукой тяжёлый стеклянный органайзер с края стола. Предметы с грохотом рассыпались по полу.

Я медленно поднялась на ноги, отступая на шаг. Профессиональный инстинкт кричал остаться, но его взгляд обещал уничтожение любому, кто увидит эту слабость.

— Хорошо, — тихо произнесла я. — Я уйду.

Мой взгляд упал на раскрытую кожаную папку на столе, которую сдвинуло при падении органайзера.

Из-под бумаг выскользнула старая черно-белая фотография с потрескавшимися краями.

На снимке стоял мужчина с чертами лица, в точности повторявшими профиль Тимура, только старше. Его отец. А рядом с ним стояла молодая женщина. Тонкая, со светлыми мягкими локонами и открытой, доверчивой улыбкой. Это точно была не Ирина, портрет которой в дорогой рамке стоял на полке у двери.

Фотография лежала под углом к свету настольной лампы. На обратной стороне чернилами аккуратным почерком была выведена надпись: «14 сентября. Навсегда твоя, А.».

Четырнадцатое сентября. Ровно шестнадцать лет назад в этот день отец Тимура погиб.

Асланов медленно поднял голову с пола и поймал мой взгляд, застывший на фотографии. Воздух в кабинете окончательно заледенел.

ГЛАВА 2. «Правила игры»

— Ты вчера трогала мои бумаги.

Тимур даже не поздоровался. Он перегородил дверной проём моего нового кабинета плечами, скрестив руки на широкой груди. Взгляд буравил насквозь. Холодный, колючий, наглухо закрытый. Будто вчера ночью не он сидел на полу возле стеллажа, задыхаясь и ломая ногти о ткань собственной куртки.

— Доброе утро, доктор Асланов, — я аккуратно поставила кружку с кофе на край чистого стола. — Чудесная погода за окном. Спасибо за заботу.

— Я задал вопрос, Ветрова.

Он шагнул внутрь. Кабинет тут же показался крошечным, воздуха стало катастрофически мало.

— Я собирала с пола осколки твоего органайзера, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в зрачки. — Чтобы санитарки с утра не резали пальцы. Никакие бумаги меня не интересуют.

— Врёшь.

— Ошибаешься.

— Ты сунула нос туда, куда собака хвост не сует, — его низкий, густой голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Повторяю один раз: ещё одно движение в сторону моих личных вещей — вылетишь отсюда с волчьим билетом.

— Слушай меня внимательно, Тимур Русланович, — я медленно поднялась из-за стола, оперевшись ладонями о светлое дерево. — Твои личные скелеты в шкафу — твоя забота. Меня волнует исключительно реанимация. Ты можешь орать, можешь шипеть, можешь ломать мебель по ночам. Но в отделении я работаю на равных с тобой. Ясно?

Он сощурился. Челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.

— Равных? У тебя мания величия, девочка.

— У меня опыт и протоколы, — отрезала я. — А вот в твоем отделении анестезиологической службы бардак. Пациента к утренней резекции готовили через пень-колоду. Я пересмотрела карты пяти операционных на сегодня. Премедикация назначена по схемам пятилетней давности. Кардиомониторы в третьем блоке не откалиброваны. Если бы я вчера не осталась до полуночи разгребать этот хаос, твой пациент сегодня выдал бы тебе аритмию прямо на первом разрезе.

Тимур застыл. В глубине его тёмных глаз промелькнула искра — удивление пополам со злостью. Он не привык оправдываться. И тем более не привык к тому, что кто-то смеет указывать ему на недочёты.

— Кто дал право менять назначения моих ординаторов? — процедил он.

— Главный врач дал мне право контролировать анестезиологию, — я достала из папки распечатанный лист с правками и швырнула на середину стола. — Вот новый план ведения. Читай. Если найдёшь хоть одну ошибку в дозировках севофлурана и фентанила — напишу заявление прямо сейчас.

Он медленно опустил взгляд на бумаги. Секунда. Две. Пробежал глазами строки, цепко, профессионально. Я видела, как дёрнулись его пальцы. Ошибок не было. Расчёт идеальный, схема более гибкая и безопасная, учитывая возраст пациента и сопутствующую гипертонию.

— Слишком самоуверенно, — бросил он, даже не поднимая головы.

— Профессионально, — поправила я. — И привыкай: я не интерн, на меня давить бесполезно.

Тимур резко развернулся к выходу, но у самой двери притормозил.

— Восемь ноль-ноль. Первая операционная. Опоздаешь на секунду — запру дверь снаружи.

— Даже не надейся, Асланов.

Операция шла уже третий час. Воздух в операционной был ледяным, пахло спиртом, жжёной тканью от электрокоагулятора и тихим, монотонным напряжением. Писк монитора отбивал ровный, уверенный ритм: семьдесят четыре удара в минуту. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Стабильно, как швейцарские часы.

Тимур работал сосредоточенно. Ни одного лишнего движения. Его пальцы двигались с филигранной точностью, виртуозно обходя сосудистые пучки. Я наблюдала за ним из-за наркозной стойки. В работе он преображался: исчезал психованный тиран, оставался гениальный хирург, чувствующий тело пациента тоньше любых приборов.

— Марта, как глубина? — не отрывая взгляда от операционного поля, глухо бросил он через маску.

— Индекс BIS сорок пять. Миоплегия полная. Он спит мертво, шеф, не дергайся.

— Давление держи. Сейчас пережму дугу.

— Держу. Не учи меня работать.

Стоявший рядом ассистентом Женя нервно сглотнул, испуганно переводя глаза с меня на шефа. Все привыкли, что Асланов в операционной — бог и судья, которому боятся даже подать не тот пинцет. Мой тон вызывал у персонала тихий ужас.

— Зажим, — скомандовал Тимур операционной сестре.

Секунда — и ткань аккуратно зафиксирована. Ни капли лишней крови.

— Чисто, — выдохнул он через пять минут. В голосе скользнуло невольное облегчение. — Заканчиваем. Женя, послойно ушивай.

Тимур сбросил перчатки в контейнер, стянул маску и впервые за операцию посмотрел на меня прямо. В его взгляде читалось странное, немое признание. Он ненавидел признавать мою правоту, но наркоз был безупречен.

— Пациента в палату пробуждения через двадцать минут, — бросил он и вышел.

— Марта Сергеевна, вы бессмертная, — прошептал Женя, торопливо берясь за иглодержатель. — Слава перед ним на задних лапках ходил, а вы с ним разговариваете, как с хулиганом из подворотни.

— С волками жить — по-волчьи выть, Жень. Зашивай давай, не отвлекайся.

В коридоре отделения царило оживление. Около поста медсестёр стоял рослый широкоплечий мужчина в тёмном гражданском пиджаке. Короткие чёрные волосы, аккуратная борода, открытое, спокойное лицо с восточными чертами.

— Булат! — окликнул его Женя, выходя следом за мной из предоперационной.

Мужчина обернулся и тепло улыбнулся:

— Здорово, молодёжь. Ну как он там? Живой?

— Шеф в ярости от счастья, операция на ура прошла, — хмыкнул ординатор. — Познакомься, это Марта Ветрова. Наш новый анестезиолог. Марта, это Булат Темирбаев, наш ведущий сосудистый хирург и лучший друг Шефа.

Булат с интересом окинул меня цепким взглядом, протянув широкую тёплую ладонь: — Так вот вы какая. Наслышан. Утром в ординаторской только о вас и шептались. Говорят, Тимур метал громы и молнии прямо с порога.

— Добрый день, Булат, — я пожала его руку. — Ваш друг просто слишком привык, что вокруг все ходят на цыпочках.

— Есть такое дело, — добродушно усмехнулся он. — Упрямый, как баран. Шестнадцать лет его знаю, характер не сахар. Но врач от бога. Вы не принимайте на свой счёт, Марта. У него сейчас сложный период.

— Из-за Славы Кузнецова? — прямо спросила я.

Лицо Булата на мгновение потеряло улыбку, взгляд стал тяжёлым и внимательным:

— В том числе. Тимур не прощает предательства. И халатности не прощает. Он берёт на себя слишком много чужой вины.

В этот момент из кабинета вышел сам Асланов, на ходу листая планшет. Заметив друга, он нахмурился: — Булат? Ты чего здесь? У тебя же приемный день на другой базе.

— Заехал проведать тебя, — отозвался Булат, подходя к нему и хлопая по плечу. — Смотрю, жив, здоров, отделение не спалил. Поговорить надо.

— Не сейчас, — отмахнулся Тимур, покосившись в мою сторону. — У меня обход в реанимации.

— Именно сейчас, Тим, — мягко, но с нажимом произнес Булат. — Хватит бегать. Ты когда спал нормально в последний раз? Глаза красные.

— Отстань, — огрызнулся Тимур. — Я в норме.

— Вижу я твою норму, — вздохнул Булат, качая головой. — Марта, приятно было познакомиться. Чувствую, вы именно то, что нужно этому отделению, чтобы не сойти с ума от скуки.

Тимур проводил друга тяжёлым взглядом, затем резко повернулся ко мне:

— Ветрова, обход через десять минут. Жду в палате номер три.

Вечер опустился на город быстро. К девяти часам клиника почти опустела. Дневные врачи разошлись, остались только дежурные сёстры и охрана.

Я сидела в крошечной материальной подсобке за ординаторской. Здесь хранились запасные ампулы, стерильные салфетки и штативы для капельниц. Единственное место на этаже, где не было камер и стеклянных перегородок.

Телефон лежал на металлическом столе экраном вверх.

«Марта, давай поговорим по-взрослому. Я совершил глупость, но бросать всё и уезжать в Москву — это детский сад. Вернись в Питер. Мы снимем квартиру в центре, начнем заново. Подумай о нас».

Сообщение от Миши. Бывшего жениха. Человека, который за месяц до нашей свадьбы спал с моей лучшей подругой в нашей общей постели, пока я дежурила на сутках в токсикологии.

Горло перехватило спазмом. Дышать стало больно, жгучая, дурацкая обида хлынула к глазам. Я закрыла лицо руками, пытаясь подавить всхлип. Ненавидела эту слабость. Ненавидела то, что до сих пор эта грязь доставала меня даже за сотни километров от дома.

Дверь подсобки тихо скрипнула.

Я мгновенно отняла ладони от лица, судорожно втянула носом воздух и выпрямилась.

На пороге стоял Тимур. В руках — папка с вечерними анализами.

Он замер, увидев меня в полутьме комнаты. Его взгляд скользнул по моим влажным щекам, покрасневшим глазам и сжатым в кулаки пальцам. Лицо хирурга оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков что-то дрогнуло.

— Что с тобой? — тихо спросил он. Голос звучал без привычной ярости — глухо и настороженно.

— Ничего, — я торопливо смахнула слёзы тыльной стороной ладони, натянув кривую улыбку. — Пыль. Аллергия на новый дезинфектант. Всё нормально.

Он не сдвинулся с места. Смотрел долго, не моргая. Слишком умный, чтобы поверить в глупую отговорку про дезинфектант. Но вместо едкой насмешки или очередного упрёка Асланов просто медленно опустил папку на стеллаж.

— Завтра в восемь операция на лёгком. Мне нужен анестезиолог с трезвой головой, а не с соплями, — сказал он ровно, без злобы.

— Я в порядке, Асланов. Иди.

Он помедлил секунду, словно собирался сказать что-то ещё, затем молча вышел, прикрыв за собой дверь.

Я перевела дух, встала, сполоснула лицо холодной водой из раковины и пошла в ординаторскую собирать вещи. Надо было ехать в съёмную квартиру и наконец выспаться.

В ординаторской горел верхний свет. Тимур стоял у моего рабочего стола.

Я замерла в дверях, почувствовав, как внутри всё похолодело.

В его руке была тёмная бутылка сухого красного вина, которую мне передала накануне коллега из Питера. Я просто бросила её в нижний ящик тумбы вместе с запасной формой и забыла.

Тимур не открывал её. Он просто держал бутылку за горлышко и пристально, почти не дыша, вглядывался в белую подарочную наклейку поверх этикетки.

Там размашистым аккуратным почерком было выведено: «Для А.В. С любовью и благодарностью».

Инициалы Анны. Те самые, которые стояли на обороте вчерашней фотографии из его кабинета: «Навсегда твоя, А.».

Тимур медленно повернул голову в мою сторону. Лицо побелело, челюсти сжались в каменный узел. Взгляд стал абсолютно безумным, полным ледяной, страшной подозрительности.

— Откуда это у тебя? — прошептал он, и от его шёпота мороз продрал по коже. — Кто ты такая, Марта?

ГЛАВА 3. «Дегустация»

— Повтори, если смелая, — глухо выдохнул он, сжав горлышко бутылки до белых костяшек.

— Поставь на место, Асланов, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки. — Ты роешься в чужих тумбочках. Это диагноз.

— Чьи инициалы?

— Подарок коллеги из Питера. Зовут Алла Васильева. Детский реаниматолог. Хочешь номер телефона? Звони прямо сейчас, проверяй.

Тимур замер. Его челюсти сжались. Он медленно опустил темное стекло на полированную поверхность стола. Глухой стук прокатился по тихой ординаторской.

— Узнаю ложь — лично спущу с лестницы, — процедил он сквозь зубы.

— Сил не хватит, шеф. Иди спать, у тебя вены на висках пульсируют.

Он развернулся и вышел вон, хлопнув дверью.

Утро началось со звона разбитого стекла на первом этаже и воя сирены скорой помощи у главного входа.

Я застегивала свежий бирюзовый костюм, когда в ординаторскую влетел Женя. Лицо белое, волосы торчком, стетоскоп болтается на одном плече.

— Марта Сергеевна, там катастрофа! У нас комиссия Минздрава на пороге, а скорая привезла Савельева!

— Кого? — я затянула шнурок на медицинских брюках.

— Вице-губернатора области! Проникающее ранение грудной клетки, арматура на стройке коттеджа, гемоторакс, плевропульмональный шок! С ним свита, инспекция министерства, главврач седеет прямо в вестибюле!

— А Асланов?

— Шеф в шоке. Если пациент уйдет на столе перед инспекторами — клинику закроют к чертовой матери. Он мечется по отделению, руки трясутся!

Я накинула халат и шагнула в коридор.

Возле предоперационной стоял гул. Охрана оттесняла чиновников в дорогих пальто. Посередине застыл Тимур. Куртка распахнута, на лбу испарина, пальцы судорожно сжимают снимки КТ.

— Разрыв легочной вены, торакотомия немедленно, — рубил воздух его сорванный голос. — Давление падает! Где кардиохирурги?!

— Булат на выезде, вернется через час! — крикнула подоспевшая Лизавета, поправляя бейджик кардиолога. Она мазнула по мне холодным, презрительным взглядом серых глаз. — Тим, он не доживет до стола. У него остановка будет на вводном наркозе, миокард не выдержит стандартной релаксации!

— Замолчи, Лиза! — рявкнул Тимур, скомкав край пленки. — В операционную! Живо!

Я протиснулась сквозь толпу и встала прямо перед ним:

— Интубируем на спонтанном дыхании. Кетамин с пропофолом в микродозах, титрование норадреналина с первой секунды.

Тимур вскинул бешеные глаза:

— С ума сошла?! При ранении легкого давать кетамин? Он выдаст легочную гипертензию, сосуд лопнет к чертям собачьим!

— Обычный релаксант уронит сосудистый тонус в ноль, получишь асистолию через сорок секунд после трубки, — я шагнула вплотную к нему, понизив голос до жесткого шепота. — Хочешь похоронить вице-губернатора и сесть в тюрьму? Вперед, действуй по старым методичкам.

— Тим, она сумасшедшая! — зашипела Лиза, хватая его за локоть. — Ты слушаешь приезжую девицу? Зови реаниматологов из кардиоцентра!

Тимур резко сбросил ее руку:

— Пошла вон из бокса, Лизавета!

Он уставился на меня. Зрачки расширены, дыхание тяжелое, рваное.

— Ты отвечаешь головой, Ветрова.

— Я отвечаю жизнью пациента. Мой стол — мои правила. Пошел мыться, Асланов. Время пошло.

В операционной стоял лютый холод. Лампы слепили глаза. Вокруг стеклянного бокса столпились проверяющие из комиссии, глядя сквозь смотровое окно с блокнотами наперевес.

Монитор истошно орал: пульс сто сорок, давление сорок на двадцать.

— Начинаем вводный, — скомандовала я сестре. — Норадреналин ноль три микрограмма на килограмм. Кетамин пошел.

— Давление падает! — крикнул Женя, держа маску.

— Жди, — отрезала я, глядя на кривую капнографа. — Секунда. Еще секунда.

Кривая дрогнула, распрямилась. Монитор пискнул ровнее: шестьдесят на сорок. Семьдесят на пятьдесят.

— Трубка пошла, — я мягко ввела клинок ларингоскопа, скользнула эндотрахеальной трубкой между связок. Щелчок манжеты. — Легкие дышат раздельно. Левое отключено. Поле готово.

Тимур подошел к столу. Его взгляд скользнул по показателям монитора: сто десять на семьдесят, ритм синусовый. Он быстро посмотрел на меня поверх маски. В темных глазах полыхнуло глухое потрясение.

— Скальпель, — бросил он сестре.

Разрез. Распатор. Вскрытие плевральной полости заняло три минуты.

— Кровь в плевре, два литра! Отсос! — кричал Женя.

— Вижу культю сосуда, — глухо отозвался Тимур. Его руки работали с безумной скоростью, пальцы скользили в алой жиже. — Пережимаю легочную связку. Держи давление, Ветрова!

— Сто на шестьдесят пять. Гемодинамика стабильна. Работай, я держу.

За стеклом зашептались члены комиссии. Главврач вытирал платочком мокрую лысину.

Тимур наложил сосудистый шов. Ровный, ювелирный, невозможный в таких полевых условиях.

— Герметично, — выдохнул он. Плечи опустились. — Женя, дренаж. Зашиваем.

Я плавно перевела пациента на аппаратную вентиляцию, снизив дозировку вазопрессоров. Пульс семьдесят восемь, давление сто двадцать на восемьдесят. Ровно. Идеально.

Тимур сдернул перчатки. Они шлепнулись в таз с кровавым плеском. Он подошел к наркозному аппарату, оперся ладонью о стойку монитора, наклонившись ко мне так близко, что тепло его дыхания коснулось моего виска через шапочку.

— Ты знала, что прокатит, — хрипло произнес он.

— Я не играю в рулетку, доктор Асланов. Я знаю фармакологию.

— Ты спасла отделение от разгрома.

— Я делала свою работу.

Наши взгляды скрестились. На секунду исчезли операционная, залитый кровью пол, маячившие за стеклом чиновники. Между нами повисло плотное, густое напряжение — острое, волнующее, опасное. Его зрачки дрогнули, скользнув по моим губам.

Дверь операционной с грохотом распахнулась.

— Браво, коллеги! — фальшивым медовым голосом протянула Лизавета, входя внутрь со стетоскопом в руках. — Комиссия в восторге. Тим, главврач зовет тебя в кабинет на фуршет. Пора дегустировать победу.