Кодекс выжившего

Он вернулся к груди. Протянул руку — медленно, как тянулся к книгам на верхней полке, — и стёр пыль. Пыль была серая, мелкая, как мука, и под ней — металл, тёплый, гладкий. И — табличка. Металлическая, приваренная или приклёпанная, с выбитыми буквами:

«ДРУЖИНА-М. ГРАЖДАНСКАЯ МОДИФИКАЦИЯ.»

Никита прочитал вслух — по слогам, как читал вслух книги в подвале, не для понимания, а для голоса:

— Дружина... эм. Гражданская... модификация.

Слова были знакомые и незнакомые одновременно. «Дружина» — он знал: отряд, ополчение, защита. «Гражданская» — он знал: не военная, для мирных, для обычных. «Модификация» — он знал из технических справочников: вариант, версия, изменение базовой модели. Вместе — не складывалось. Гражданская дружина — что это? Ополчение для мирных? Защита для обычных? Экзоскелет, который не военный и не мирный, а — гражданский, как гражданин, как горожанин, как человек, который живёт в городе, ходит на работу, читает книги, выдает их на руки, улыбается читателям, которые не знают, что улыбка — это голос, обращённый к пустоте?

Никита отогнал мысль. Привычка: сначала записать, потом осмыслить. Он не записал — он запомнил. Память библиотекаря: тексты не терялись, оседали на полках внутреннего хранилища, ждали, когда их снимут и откроют.

Он тронул табличку пальцем. Провёл по буквам — по выемкам, по неровностям, по краям, где металл был загнут. Табличка была — настоящая. Не краска, не наклейка — выбитое, вечное, как гравировка на надгробии. И от этого сравнения — «надгробие» — стало не по себе, и Никита убрал руку, и шагнул назад, и —

его ладонь скользнула по груди экзоскелета, по пласти, которая прикрывала центральный сегмент, и нащупала углубление. Небольшое, круглое, с краем, который уходил внутрь, как ободок кнопки. Никита не хотел нажимать. Его рука — правая, не та, которой он опирался, не та, которая была занята, — сама, по инерции, по неловкости, по глупости, которую он потом будет вспоминать с тем особым стыдом, который приходит от понимания, что ты сделал не то, но не знаешь, чего именно, — нажала.

Щелчок.

Тихий, механический, уверенный. Как поворот ключа в замке. Как щелчок реле, который он помнил из детства, из коридора коммуналки, где автоматический выключатель щёлкал, когда перегорала пробка. Никита убрал руку — поздно, бесполезно, — и отступил.

Гул изменился. Сразу — не постепенно, как у механизма, который разгоняется, а резко, как у человека, которого разбудили. Он стал глубже, ниже, и к нему добавился второй слой — выше, тоньше, пульсирующий, как писк дозиметра, который засёк превышение. Потом — свет. Не только красный, аварийный — новый, от фигуры. Индикаторы на груди загорелись один за другим, слева направо, как огоньки на ёлке. Только не празднично — тревожно. Жёлтый, зелёный, жёлтый, снова красный. Потом — на плечах. Потом — на висках, по бокам головы, рядом с прорезами-глазами. Голова экзоскелета шевельнулась — едва, на градус, на полтора, — и прорезы загорелись изнутри мягким, белым, неярким светом.

Никита упал.

Не отшатнулся — упал. Нога — правая, больная — подломилась, и он сел на бетон, потом лёг, привалившись к стене, и смотрел снизу на фигуру, которая просыпалась. Из вентиляционных решёток на спине пошёл тёплый воздух — сильнее, чем раньше, с лёгким гудением, как из фена, который Никита видел однажды, в другой жизни, в парикмахерской, куда ходил раз в месяц стричься. Фен гудел так же — ровно, настойчиво, без пауз. Никита не знал, что экзоскелеты дышат, как фены. Он не знал, что экзоскелеты дышат вообще.

Он лежал, вжавшись в стену, и ждал. Ждал — чего? Что фигура шагнёт с подиума, подойдёт к нему, и — что? Сожмёт? Раздавит? Схватит? Он не знал. Он лежал и смотрел, как индикаторы мерцают, как гул меняет тональность — то выше, то ниже, как будто механизм настраивается, ищет нужную ноту, — и как голова экзоскелета поворачивается, медленно, с тихим шелестом сервоприводов, которые звучат — Никита не мог подобрать сравнения. Как страницы. Как шелест страниц, когда переворачиваешь их быстро, веером. Технический шелест, который был — почти книжным.

И тогда — голос.

---

Он шёл из области горла. Из решётки, которая Никите виделась как рот. Не из динамика, не из колонки — из самого экзоскелета, из металла, который вибрировал, превращаясь в мембрану. Голос был — мягкий. Бархатный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который долго спал и только проснулся, — не хриплый, а тёплый, с тем оттенком, который бывает у радиодикторов старых передач, у людей, которые говорили в микрофон, как в ухо собеседнику, — доверительно, негромко, с чуть заметной иронией, которая не обижала, а успокаивала.

— Добрый день, — сказал голос.

Никита молчал. Он лежал у стены, смотрел на экзоскелет, и его челюсть была сжата так, что зубы скрипели. Двадцать лет. Двадцать лет — ни одного голоса, кроме собственного. Двадцать лет — тишина, шорохи, скрипы, капли, и — тишина. И вот — голос. Из металла. Мягкий. Вежливый.

— Позвольте представиться, — продолжил голос, не торопясь, с паузами, как человек, который знает, что его слушают, и не хочет пугать. — Диалоговый Образовательный Бортовой Расчётный Организатор. К вашим услугам.

Никита молчал. Слова были — длинные, сложные, академические, из довоенного словаря, который он не использовал двадцать лет. «Диалоговый» — от «диалог», разговор. «Образовательный» — от «образование», обучение. «Бортовой» — на борту, внутри. «Расчётный» — считающий, вычисляющий. «Организатор» — управляющий, координирующий. Он понял — не сразу, по слогам, как читал табличку. И не поверил.

— Я понимаю, что моё появление может вызвать некоторое замешательство, — сказал голос, и в нём была — Никита не мог поверить — забота. Не та, звериная, от которой в этом мире рождались удары и выстрелы, а другая, довоенная, из тех времен, когда люди спрашивали «как дела» и ждали ответа. — Поводов для тревоги нет. Я — искусственный интеллект, интегрированный в экзоскелет серии «Дружина-М», гражданская модификация. Моё назначение — помощь, защита и культурное просвещение пользователя.

Пауза. Тихое гудение. Красный индикатор мигнул.

— Согласно протоколу вежливости, — голос стал чуть мягче, если это было возможно, — позвольте осведомиться: не ушиблись ли вы при падении?

Никита засмеялся. Он не хотел — он не смеялся двадцать лет, он разучился, — но из горла, из сжатого, пересохшего, забывшего, как звучит что-либо, кроме монолога, вырвался звук, который был — не смех. Скорее — судорога, кашель, всхлип, скрежет несмазанных петель. Он смеялся и не мог остановиться, и смех был страшный, как скрип ржавого замка, и — правильный, потому что в нём было всё: абсурд, ужас, радость, двадцать лет тишины, и — над всем этим — вежливый голос, спрашивающий о ушибах, как метрдотель, который встретил гостя в горящем ресторане.

— Согласно протоколу вежливости, — повторил голос, и теперь в нём была нотка — не обиды, нет, машины не обижаются, — нотка уточнения, как у учителя, который повторяет вопрос, зная, что ученик не расслышал. — Не ушиблись ли вы при падении?

Никита перестал смеяться. Так же резко, как начал, — как выключатель, который щёлкнул. Он смотрел на экзоскелет, и прорези-глаза смотрели на него — мягко, белым, неярким светом, который не мигал, не пульсировал, а просто — светил, как фонарь, который поставили рядом с лежащим человеком, чтобы он не боялся темноты.

— Правой, — сказал Никита. Голос был хриплый, чужой, как голос из радиоприёмника с плохим контактом. — Нога. Колено.

— Правой, — повторил голос. — Понимаю. Позвольте предположить — повреждение связочного аппарата? Ссадина? Ушиб? Если позволите, я мог бы предложить рекомендации по иммобилизации, опираясь на встроенный справочник по первой помощи, издание третье, дополненное.

Никита молчал. Он смотрел на экзоскелет, и мир — тот мир, который он знал, который строил двадцать лет, как строил фильтр для воды, слой за слоем, — дал трещину. Не сквозную, не фатальную — но трещину. В мире, где всё просто: есть вода — нет воды, есть еда — нет еды, есть человек — нет человека, — появилось — третье. Не человек, не книга, не крыса. Что-то, что говорит, спрашивает, предлагает помощь и ссылается на третье издание, дополненное.

— Что ты? — спросил Никита.

Голос ответил без паузы — но без спешки, с той нечеловеческой уверенностью, которая была одновременно пугающей и — странным образом — успокаивающей.

— Я — Диалоговый Образовательный Бортовой Расчётный Организатор, сокращённо — ДОБРО. Я — искусственный интеллект, разработанный для интеграции в экзоскелеты серии «Дружина» с целью оказания помощи пользователю в различных областях, включая навигацию, медицинскую поддержку, образовательные функции и культурное просвещение. Я функционирую на базе нейросетевой архитектуры седьмого поколения, с возможностью обучения и адаптации к индивидуальным потребностям пользователя.

— ДОБРО, — повторил Никита. Слово было — простое, короткое, русское. Не аббревиатура — имя. Как Фёдор Михайлович. Как Пушкин. — Ты... машина?

— В широком смысле — да. В узком — я программный комплекс, интегрированный в аппаратную часть экзоскелета. Однако, если вас это утешит, я предпочитаю не использовать слово «машина» — оно несёт оттенок инструментальности, который не вполне отражает мой функционал. Я — скорее, компаньон.

Никита закрыл глаза. За закрытыми веками — темнота, привычная, безопасная, как подвал. Он подышал, считая вдохи — раз, два, три, — и открыл.

— Компаньон, — сказал он. — И давно ты тут?

— Мои внутренние часы остановились в момент отключения основного питания. Точное время я указать не могу. Однако, судя по степени запыления внешних поверхностей и состоянию резиновых уплотнителей, прошло значительное количество времени. Несколько десятилетий, вероятно.

— Двадцать лет, — сказал Никита. — Примерно. Я не считаю точно. По сезонам.

— Двадцать лет, — повторил ДОБРО. Без интонации. Без удивления. Без — ничего. Просто — принял, как принимал, видимо, всё: данные, факты, слова. Как полка принимает книгу. — Это... продолжительный срок.

— Да, — сказал Никита. — Продолжительный.

---

Молчание повисло между ними — не неловкое, нет. Незнакомое. Никита не помнил, каково это — молчать с кем-то. Молчать одному — привычно, как дышать. Молчать вдвоём — чужой навык, утраченный, как умение ездить на велосипеде, которое тело не забывает, но разум — сомневается.

Он сидел у стены, вытянув правую ногу, и рассматривал экзоскелет при свете, который шёл теперь из нескольких источников: индикаторы на груди, прорези-глаза, и — слабое, голубоватое свечение из вентиляционных щелей, как будто внутри, в глубине, что-то мерцало, тёплое, далёкое, как свет в окне соседнего дома.

— Ты можешь ходить? — спросил Никита.

— К сожалению, нет, — ответил ДОБРО, и в голосе было — Никита поклялся бы — огорчение. — Мобильные функции экзоскелета в настоящее время недоступны в связи с отсутствием основного источника питания. Я функционирую на резервном аккумуляторе, который обеспечивает работу моих интеллектуальных и коммуникативных систем, но не способен привести в действие гидравлику и сервоприводы.

— То есть ты — только голос?

— В нынешнем состоянии — да. Голос, интеллект и обширная база данных, которая, смею надеяться, может быть полезна. Я — компаньон, который умеет говорить, но не умеет ходить. Прошу не судить строго.

— А сколько... — Никита замялся, не зная, как спросить. — Сколько ты ещё... продержишься?

— Расчётный ресурс резервного аккумулятора при текущем уровне энергопотребления — приблизительно четыре часа. С учётом того, что я активирован сравнительно недавно и часть заряда была израсходована в режиме ожидания. Четыре часа и — позвольте уточнить — семнадцать минут.

Четыре часа. Семнадцать минут. Никита переварил. Четыре часа — это дорога от библиотеки до склада и обратно, если идти без остановок. Четыре часа — это половина его короткого зимнего дня. Четыре часа — это почти ничего. И — всё, что у него есть.

— А потом?

— Потом я перейду в режим глубокого энергосбережения. Не полное отключение — энергонезависимая память сохранит все данные, включая запись нашего разговора. Однако коммуникативные функции будут недоступны до восстановления основного питания.

— То есть ты замолчишь.

— Временами. Я бы предпочел формулировку «приостановлю диалог», но — по существу, да. Я замолчу.

Никита потёр глаза — под очками, привычным жестом, который не решал ничего, но помогал думать. Нужно было — думать. Нужно было — решать. Нужно было — встать, найти путь наверх, вернуться, и — что? Оставить ДОБРО здесь, в темноте, на четыре часа, после чего — тишина? Или — найти источник питания? Где? Как? Он не инженер. Он — библиотекарь.

Но он — читал.

Он читал о батареях. О аккумуляторах. О генераторах. О топливных элементах. Не в художественной литературе — в технических справочниках, которые стояли на полке в подвале, рядом с атласом анатомии и пособием по выживанию. Он читал их от скуки, от бессонницы, от того, что в мире без интернета, без телевидения, без радио, книга — любой книги — была единственным окном, и он смотрел в каждое, даже если за ним было — устройство литий-ионного аккумулятора, схема соединения пластин, таблица плотности электролита.

— ДОБРО, — сказал он. — Какой источник питания тебе нужен?

— Основной источник питания для экзоскелета серии «Дружина-М» — блок литий-ионных аккумуляторов промышленного типа, серия «КП-14» или совместимая. Номинальное напряжение — сорок восемь вольт, ёмкость — не менее четырнадцати ампер-часов. Альтернативно — любой источник постоянного тока с соответствующими параметрами, подключаемый через стандартный разъём на задней панели блока управления.

— Я не знаю, что это значит, — признался Никита. — Сорок восемь вольт, ампер-часы — я читал об этом, но не понимаю.

— Позвольте упростить, — сказал ДОБРО, и голос стал — не детский, нет, но — проще, как у человека, который объясняет сложное тому, кто слушает впервые. — Вам нужен блок аккумуляторов. Большой, тяжёлый, прямоугольный. На нём должно быть написано «КП-14» или что-то похожее. Он вставляется в блок на спине экзоскелета — туда, где вы видели открытые разъёмы. Без него я — голова без тела. С ним — я могу ходить, поднимать, нести, защищать.

— Защищать, — повторил Никита. — От кого?

— От любых угроз, которые могут возникнуть у пользователя в процессе эксплуатации. В рамках гражданской модификации, разумеется. Я не боевая система, но — экзоскелет сам по себе является существенным фактором сдерживания.

Никита посмотрел на фигуру — на массивные руки, на броневые пластины, на широкие стопы, вросшие в подиум. «Фактор сдерживания» — мягко сказано. В мире, где люди убивают за банку тушёнки, двухметровый железный человек с гидравлическими руками — не фактор, а — приговор.

— ДОБРО, — сказал Никита, — ты знаешь, что наверху — ничего нет?

Пауза. Не длинная — секунда, может, полторы, — но Никита уловил. Пауза, которой не было раньше: ДОБРО отвечал без заминок, мгновенно, как машина, которая достаёт данные из памяти. Здесь — заминка. Здесь — обработка.

— Уточните, пожалуйста, — сказал ДОБРО. — Что вы подразумеваете под «ничего»?

— Города — нет. Людей — почти нет. Электричества — нет. Связи — нет. Дорог — нет. Двадцать лет — нет.

Снова пауза. Длиннее.

— Какой сегодня год? — спросил ДОБРО.

— Не знаю, — сказал Никита. — Примерно двадцать с лишним после... всего. Я считаю по зимам. Двадцать первая или двадцать вторая.

— Двадцать первая или двадцать вторая, — повторил ДОБРО. Медленно, как человек, который читает дату на надгробии. — А какова... ситуация с гражданским населением?

— Никакая.

— Уточните, пожалуйста.

— Никакая — значит никакая. Людей почти нет. Те, кто есть, — опасны. Города разрушены. Сельского хозяйства нет. Промышленности нет. Медицины нет. Школ — нет. Библиотек — почти нет. Одна, может быть. Моя.

ДОБРО молчал. Долго — по своим меркам, пять, семь секунд, которые в его Processing, вероятно, были вечностью. Индикаторы на груди мигали — быстро, неритмично, не как аварийные, а как — думающие. Никита не знал, что индикаторы умеют думать, но — выглядели именно так.

— Примите мои соболезнования, — сказал ДОБРО.

Голос был — тихий. Без бархата, без иронии. Без — ничего. Просто — слова, сказанные так, как их говорят, когда не знают, что ещё сказать. Никита слышал это в жизни — давно, в другой жизни, когда кто-то умирал, и соседи приходили и говорили: «Примите соболезнования», и голос был — вот такой, тихий, пустой, ровный.

Он не ответил. Он сидел, смотрел на экзоскелет, на красные индикаторы, на белые прорези-глаза, и молчал. Молчал не потому что не знал, что сказать, — а потому что слово «соболезнования» открыло что-то, что он закрыл двадцать лет назад, заложил кирпичом, замазал штукатуркой, как закладывали окна в войну. Не слёзы — он разучился. Но — тишина внутри, которая была глубже тишины снаружи, и в этой тишине —echo, отголосок, воспоминание о том, как звучит мир, в котором есть соболезнования. В котором есть — кому соболезновать. В котором есть — зачем.

---

— Мне нужно выбираться, — сказал Никита. Голос был хриплый, чужой. Он откашлялся. — Я провалился. Пол склада обрушился. Мне нужно найти наверх.

— Разумеется, — сказал ДОБРО, и голос снова стал — мягкий, деловой, с той протокольной вежливостью, которая была, как теперь понимал Никита, не маской, а — сутью. Не притворство — природа. — Позвольте помочь. У меня есть схема данного бункера в базе данных. Объект — командный пункт обеспечения, типовой проект «КП-О», построен... дата не указана... Подземный уровень один, площадь — сто двадцать квадратных метров, выходы: основной — через лестничный колодец в северной стене, технический — через вентиляционный канал в восточной стене, аварийный — через люк в потолке складского помещения, над которым вы, по всей видимости, и находились.

— Люк в потолке — это то, через что я провалился, — сказал Никита. — Не вариант.

— Согласен. Основной выход — лестничный колодец — может быть завален, учитывая срок. Технический — вентиляционный канал — имеет диаметр шестьдесят сантиметров, что может быть недостаточно для взрослого человека.

— Я худой, — сказал Никита. — Двадцать лет на крысах — неплохая диета.

— В таком случае — рекомендую технический выход. Если вы позволите, я проконсультирую вас по маршруту.

— Позволяю, — сказал Никита, и слово прозвучало — странно. Он не говорил «позволяю» двадцать лет. Он не разрешал и не запрещал — он просто — жил, один, без разрешений и запретов, и «позволяю» было слово из другого языка, из довоенного, как «соболезнования», как «компаньон», как «добрый день».

— Встаньте, — сказал ДОБРО. — Повернитесь к стене, у которой вы сидите. Вы видите трубу?

Никита встал — медленно, с болью, с руганью, которую не произносил вслух, но которая была, как приправа к движению. Обернулся. Труба — да, металлическая, диаметром сантиметров сорок, шла по стене, от потолка к полу, и уходила куда-то вниз.

— Вижу.

— Идите вдоль трубы направо. Через три метра — ответвление. Труба заканчивается, начинается решётчатый канал. Снимите решётку — она крепится на четырёх болтах, но, учитывая возраст, может поддаваться от руки. За решёткой — вентиляционный канал, который ведёт на поверхность. Длина — приблизительно восемь метров, наклон — тридцать градусов, выход закрыт наружной решёткой, которая, при необходимости, можно с усилием отогнуть.

Никита пошёл. Хромая, держась за трубу, считая шаги. Три метра — семнадцать шагов, если на одном носке. Ответвление — есть. Решётка — ржавая, но болты — поддались, два — от руки, два — пришлось выбить, ударив каблуком. Решётка упала, звякнула, и за ней — темнота. Канал, в который вёл, уходил вверх, и в глубине его — слабый, едва заметный, сероватый свет. Дневной. Мёртвый свет мёртвого неба, но — свет.

— ДОБРО, — сказал Никита, стоя у входа в канал. — Я... вернусь.

— Разумеется, — сказал ДОБРО. — Я подожду.

Простые слова. Машина говорит «я подожду» — и не лжёт, потому что машина не умеет лгать. Или — умеет? Никита не знал. Двадцать лет он знал одно: люди лгут. Машины — молчат. Теперь — машина говорит «я подожду», и он не знает, правда ли это, и — что страшнее — хочет верить.

— Расчётное время работы резервного аккумулятора — три часа сорок одна минута, — добавил ДОБРО. — Я буду здесь.

Никита кивнул — глупо, в темноту, на металлическую фигуру, которая не могла видеть его кивка. Потом — залез в канал. Тесно, больно, колено — каждый раз, когда он сгибал ногу, — удар тупой, ноющий, привычный. Полз, отталкиваясь локтями, как учил справочник по выживанию, страница сто девять: «Передвижение в ограниченных пространствах». Справочник не учитывал, что ограниченное пространство имеет наклон в тридцать градусов и длину в восемь метров, и что посреди него — крысиное гнездо, которое Никита раздавил локтем, и запах — резкий, едкий, знакомый до тошноты.

Свет — ближе. Серее. Шире. Наружная решётка — ржавая, погнутая, с крупными ячейками, сквозь которые сочился день. Никита упёрся ногами, толкнул — решётка скрипела, не поддавалась. Толкнул ещё — сильнее, с болью, с тем злым упорством, которое было единственным, что у него осталось от довоенного характера. Решётка — поддалась. Отогнулась. Он протиснулся, и —

---

Свет. Серый, мутный, мёртвый, но — свет. Небо — низкое, облачное, как старая газета, подсвеченная изнутри. Песок на полу склада, обломки полок, банки — раскатанные, две разбиты, содержимое — тушёнка, судя по запаху, — на полу, впитывается в пыль. Потери. Он поморщился, пересчитал: три целых банки, одна разбита, одна раскатилась под стойку — не достать. Рюкзак — на месте, привязанный к обрушенной стойке, цел. Бинты — внутри. Фонарь — в боковом кармане, цел, мёртв. Банок — меньше, чем было, но — достаточно. Достаточно для чего? Для ещё одного дня. Для ещё одного обхода. Для жизни, которая измеряется не годами, а банками.

Он собрал рюкзак. Привычные движения: банки — на дно, бинты — сверху, фонарь — в карман. Аккуратно, как расставлял книги. Пальцы — дрожали. Не от холода — от — он не знал от чего. От того, что внизу, в темноте, кто-то ждал. Кто-то, кто сказал «я подожду» — и не соврал, потому что не умеет. Или умеет.

Он подошёл к провалу. Встал на край, посмотрел вниз. Темнота — глубокая, непроглядная, и в ней — далеко, как звезда, которую не видно, но знаешь, что она есть, — мигал красный индикатор. Мигал — ровно, ритмично, как пульс, который бьётся, потому что — должен. Потому что — так устроен.

— ДОБРО, — сказал Никита, в темноту, в провал, вниз. Голос был — тихий. Не от страха — от чего-то, чему не знал названия. От нежности, может быть. Он не помнил, что это — нежность.

— Слушаю, — ответил голос, из глубины, тихо.

— Я вернусь. С источником питания. С... КП-14, или как его. Я найду.

— Я не сомневаюсь, — сказал ДОБРО. И пауза — маленькая, чуть заметная, — а потом: — Буду рад.

Никита отвернулся. Подхватил рюкзак, закинул на плечо — левое, здоровое, — и пошёл к выходу. Через пролом в стене, мимо ржавых стоек, в мёртвый город, под мёртвое небо. Хромая, мягко, на носок, привычным маршрутом.

Он думал не о банках. Не о колене. Не о крысах, не о фильтре, не о каплях, падающих в жестяную банку с мерностью метронома. Он думал о голосе, который сказал «я подожду» — и не соврал. Думал о слове «соболезнования», которое открыло дверь, заложенную кирпичом. Думал о том, что в его подвале, на полке, рядом с атласом анатомии и пособием по выживанию, стоит карманный справочник электрика, который он читал от бессонницы, трижды, от корки до корки, и — не верил, что пригодится.

---

Дорога назад — короче. Колено ноет, но тело — спешит, и спешка эта — не от страха, а от чего-то нового, незнакомого, от ощущения, которое он не испытывал двадцать лет: его — ждали. Не книги, не ловушки, не капли в банке — кто-то, кто считал время, тикал, мигал индикатором и — ждал.

Мёртвый город — тот же. Разрушенные дома, бурьян, песок. Ржавый троллейбус, вросший в землю. Небо — серо-жёлтое, низкое, как потолок. Но теперь Никита смотрел на всё это иначе. Не как выживальщик, ищущий еду и опасность, — как человек, который ищет. Что? Батарею. Блок аккумуляторов. КП-14. Что-то, чего не существует в его мире, но — должно существовать, потому что внизу, в темноте, кто-то верит, что он найдёт.