Неподходящая. Жена на одну ночь

Его губы яростно и голодно накрывают мои, не оставляя времени на протест.

Рамзес целует меня так, словно имеет на это безоговорочное право сильного. Жёстко и глубоко захватывая мои губы своими, властно раздвигая их языком и заставляя захлебнуться собственным стоном.

Его ладонь на моей шее сжимается чуть крепче, фиксируя голову и не позволяя отвернуться, а вторая рука скользит вниз по спине, сминает край растянутого свитера и забирается под ткань.

Шершавые, чуть обжигающе горячие пальцы ложатся на голую кожу моей талии.

Меня прошибает волной электрического тока от макушки до пяток. Разум кричит: «Оттолкни его!», но предательское тело, познавшее этой ночью вкус его власти, – мгновенно плавится.

В животе сладко и тяжело ноет. Я подаюсь навстречу, ненавидя себя за эту слабость, за то, как податливо раскрывается мой рот под его напором.

Рамзес чувствует мою капитуляцию. Он знает, какую власть имеет надо мной.

Его бедро вклинивается между моих ног, вжимая меня в стекло с новой силой. За прозрачной стеной лифта с бешеной скоростью мелькают этажи – кажется, мы просто катаемся вверх-вниз, но весь мир сейчас сузился до вкуса его рта – горячего и собственнического.

Поцелуй резко заканчивается. Рамзес упирается лбом в мой лоб, как бычок. Его темные глаза мерцают диким огнем, зрачки расширены на всю радужку. Мои губы горят и пульсируют, припухшие от его жадности. Ненавижу…

– Вот так, – шепчет он с хриплым удовлетворением, оглаживая пальцем мою щеку, на которой вспыхнул стыдный румянец. – Вот это моя Мила. Настоящая. Не строй из себя чужую, девочка. Ты от одного моего взгляда горишь, я же вижу.

Слова отрезвляют, как ушат ледяной воды.

«Моя Мила…»

Гордость, забитая в угол животной страстью, поднимает голову и впивается мне в горло когтями. Смотрю в его красивое, породистое лицо с резкими скулами, на эти черные глаза, в которых нет любви.

Для него это просто игра. Физиология. Голод, который он утоляет перед тем, как надеть парадный костюм и повести под венец настоящую невесту.

Резко дергаю головой, сбрасывая его ладонь:

– От тебя любая горит, Рамзес. Ты же хозяин этих мест. Только не путай похоть с чем-то большим.

Его брови на долю секунды дергаются, в глазах мелькает опасная искра, но лифт издает мелодичный звон – мы приехали на нижний уровень, к закрытому паркингу.

Двери разъезжаются, и прохладный горный воздух бьет в лицо.

Рамзес опускает руки, но отступать не спешит. Не отводя от меня взгляда, он лезет в карман брюк, достает тонкое золотое кольцо, которое подобрал с пола в спальне, и с силой перехватывает мою левую руку.

– Рамзес, не надо… – шепчу, пытаясь сжать пальцы в кулак.

– Руку, – обрывает он безжалостно.

Его пальцы легко разжимают мои. Он натягивает кольцо обратно на мой безымянный палец – плотно, до упора, почти до боли.

– Снимешь еще раз – я надену его тебе на шею на цепочке и заставлю носить поверх одежды, поняла меня? – говорит он непреклонно. – Пошли к машине. Обед остывает.

Он крепко берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими железным замком, и шагает вперед, увлекая меня за собой навстречу ослепительному горному солнцу…

Глава 5

Черный внедорожник с ревом взбирается по узкому серпантину все выше и выше, туда, где серые скалы вонзаются в низкое небо.

Рамзес агрессивно ведет машину одной рукой, не сбавляя скорости на слепых поворотах над пропастью. Вторая его ладонь лежит на моем колене – тяжелая, обжигающая и собственническая.

Я пыталась сбросить ее трижды, пока он не сдавил пальцы до хруста, пообещав привязать меня ремнем. Больше я не дергаюсь. Просто смотрю в окно, где на дне ущелья пенится горная река.

Машина резко тормозит у самого края Орлиного утеса. Здесь нет туристов, въезд перекрыт шлагбаумом со знаком частной территории. На кромке обрыва высится панорамная ротонда из дикого камня и темного дерева.

Рамзес глушит двигатель, обходит капот и распахивает мою дверь:

– Выходи.

Ветер мгновенно треплет мои волосы, швыряя пряди в лицо. Рамзес снова сжимает мою ладонь в железный замок и ведет внутрь.

В ротонде тепло. В центре мерно гудит закрытый очаг с углями, массивный дубовый стол буквально ломится от блюд: исходящая паром баранина на углях, горячий лаваш из тандыра, соленый сыр с пряными травами, гранаты и янтарный горный чай в стеклянных армудах.

Пожилой горец в папахе у мангала почтительно склоняет голову:

– Все готово, хозяин. Только что снял с огня.

Мужчина бросает на меня удивлённый взгляд: растрепанная девушка в потертых джинсах, с опухшими от слез глазами, но с чистым золотом на пальце и пришла рука об руку с наследником клана.

– Уходи, Ваха, – отрезает Рамзес. – И чтоб духу ничьего близко не было.

Ваха бесшумно исчезает за дубовой дверью. Мы остаемся одни над бездной.

– Садись, – Рамзес выдвигает резной стул, кивая на него подбородком.

Я остаюсь на месте, спрятав озябшие пальцы в карманы куртки:

– Я сыта. Твоей ложью с утра по горло наелась.

– Мила, не испытывай мое терпение, – в его голосе пробивается гортанный акцент. – Ты со вчерашнего вечера ни крошки не ела. Лицо белое, губы синие. Сядь, говорю. И поешь по-человечески.

– Разве прислугу кормят по-человечески? – кривлю губы в усмешке.

Он сгребает меня за плечи и силой впечатывает на стул. Сам садится вплотную, перекрывая выход широкой спиной. Охотничьим ножом срезает сочный ломоть ягненка, заворачивает в край горячего лаваша и подносит к моему лицу:

– Рот открывай. С моих рук будешь теперь есть.

Отворачиваюсь к стеклу, сжав зубы до боли:

– Отстань! Я не хочу.

– Валлахи, Мила, ты берегов совсем не видишь! – рычит он, и его пальцы жестко хватают меня за скулы, силой разворачивая к себе. – Я для кого старался, стол накрывал над пропастью? Я тебя на руках носить хочу, всё к твоим ногам швырнуть готов, а ты из меня зверя лепишь! Ешь, сказал!

– Думаешь, если кинешь горничной сочного мяса, я забуду, что у тебя таймер на девяносто дней включен?! – выкрикиваю, сбивая его руку, так что мясо падает на скатерть.

В глазах Рамзеса вспыхивает такая ярость, что воздух вокруг каменеет. Он не любит, когда грубо обращаются с едой. С коротким свистящим замахом он со всей дури всаживает нож в дубовый стол. Сталь звенит, войдя в дерево на два пальца.

– Еще одно слово, Мила… – чеканит он, опасно понизив голос. – Одно чертово слово, и я...

Его прерывает резкая вибрация. На черном стекле смартфона у блюда с гранатами вспыхивает входящий вызов: «РУСЛАН МАГОМЕДОВИЧ ФАРГИЕВ».

Отец невесты, надо полагать. Будущий тесть!

Челюсти Рамзеса сжимаются с глухим стуком, желваки ходят ходуном. Он бросает на меня колючий взгляд: «Молчи», проводит пальцем по экрану и прижимает трубку к уху.

И, о Всевышний, как меняется его голос! Исчезает рык горного хищника и включается чинный тон младшего перед старшим, голос безупречного будущего зятя:

– Ассаламу алейкум, Руслан Магомедович. Слушаю вас с уважением…

Рамзес поднимается, делает пару шагов к камину, поворачиваясь ко мне спиной.

– Да, дорогой, всё по плану. На объекте задержек нет, отделку второго корпуса закончим точно к началу осени… – Он делает паузу, уважительно слушая тяжелый бас в трубке, и слегка склоняет голову: – Конечно. Макка может ни о чем не беспокоиться. Передайте ей от меня глубокую поддержку. Пусть сдает экзамены на отлично и защищает диплом, иншаллах.

Каждое слово бьет наотмашь. Сижу в полутора метрах от него, с растоптанными чувствами, со следами его жадных губ на шее и слушаю этот бред. Какая же я жалкая!

И самое обидное, ведь не на деньги Хотчбарова я повелась, а искренне полюбила его! Как он смеет вообще при мне ее имя называть? Хоть бы постыдился, гад!

– Баркалла, дядя Руслан. Здоровья вам. Ваалейкум ассалам.

Рамзес прячет трубку в карман, оборачивается. Лицо – непроницаемый гранит. Будто ничего не случилось. Вот же…

– Это был отец невесты. Дела клана, к нашему столу они отношения не имеют. Бери лаваш.

Медленно поднимаюсь на ослабевшие ноги.

– Ты притащил меня на вершину скалы на романтик, а сам передаешь глубокие поддержки своей будущей женушке прямо у меня над головой?! Совсем охамел, Рамзес? Настолько меня не уважаешь!

– Сядь на место, Мила, – цедит он, на его виске дергается вена. – Не выводи меня.

– А то что?! – отступаю к открытым перилам террасы, где свистит ветер. – Ударишь? В пропасть скинешь? Так давай, Рамзес! Это будет честнее, чем твоя трусливая игра в семью! Ты, конечно, можешь силой держать мое тело при себе все три месяца. Можешь запирать меня, срывать одежду, брать в постели, как пожелаешь! Но запомни: я никогда не буду твоей. Ты для меня – лжец, предатель и трус. А твоя хваленая честь…

Подхватываю с краю стола кусок горячего лаваша, разжимаю пальцы и швыряю его вниз. Ветер подхватывает хлеб, закручивая в бездну.

– Вон она, летает там, на самом дне. Прыгай следом, хозяин горы!

Рамзес срывается с места. Два шага – и его руки врезаются в мою талию капканами. Он отрывает меня от досок пола и припечатывает спиной к ограждению террасы.

Позади – километры пустоты.

Ветер рвет волосы, ноги висят в воздухе над бездной. Сердце обрывается от ужаса, но я впиваюсь ногтями в его плечи и не опускаю глаз.

Рамзес нависает надо мной, тяжело дыша прямо мне в губы. В его темных глазах плещется бешеный огонь:

– Думаешь, хлеб вниз бросила и унизила меня этим? – его голос падает до хриплого шепота, вибрируя в самых ребрах. – Ты сама себя унижаешь, Мила, акцентируя на этом внимание. Умная женщина так себя не ведет. Но Аллахом клянусь, ты сама попросишься, когда эти девяносто дней кончатся. Будешь вцепившись в мою рубашку умолять меня не выгонять тебя.

Один его жест, и я разобьюсь о камни. Но чудовищнее всего то, что единственная опора между мной и бездной – это руки человека, который растоптал мою душу. И в эту проклятую секунду понимаю: он действительно может меня уничтожить. Сбросить вниз. Или сделать своей навсегда.

Захлебываюсь высотой, но смотрю ему прямо в зрачки – пусть подавится своей властью, я не стану молить о пощаде.

– Этого не будет, Рамзес! У меня есть гордость. А ты живи со своей правильной невестой, как хочешь. Меня только в покое оставь!

– Нет, не оставлю, и ты это знаешь! Я еще не насытился тобой, – он ставит меня на ноги. – И хватит разбрасываться едой, ты же знаешь, как я к этому отношусь. Смени тактику. Ты же женщина, Мила, сделай так, чтобы я думал только о тебе! Хотел только тебя. Всё в твоих руках, королева моя…

Глава 6

Рамзес

Валлахи, эта девчонка выпьет из меня всю кровь до последней капли!

Сжимаю руль так, что толстая перфорированная кожа трещит под пальцами. Костяшки побелели. Мотор ревет на пониженной передаче, швыряя внедорожник по каменистым петлям серпантина вниз, к отелю.

Рядом, вжавшись в пассажирскую дверь, сидит моя персональная чума. Насупилась, губы искусаны до крови, дутая белая куртка застегнута под самое горло, словно броня от меня. Смотрит в боковое стекло на скалы, молчит.

Кошка дикая. Я ей над пропастью душу наизнанку вывернул, показал, кто в этой жизни хозяин, а она даже ресницей не повела – только глазами своими ведьминскими мне прямо в сердце стреляла.

Своей проклятой, ослиной гордостью весь обед псу под хвост спустила! Мясо стыло на ветру, шашлычник перепуганный стоят, лаваш в ущелье улетел… Черт бы побрал этот ее характер скверный!

И ведь что самое паршивое, именно это меня в ней и держит. Душит, ломает, но заводит так, что в паху ноет от голода.

Она мне до зубного скрежета напоминает Эви – жену старшего брата. Ту русскую девчонку, которую я спасал от клана четыре года назад. Она тоже на меня зыркала, как волчонок, зубы скалила, но не ломалась ни перед кем.

Я тогда чуть рассудок не потерял, еле совладал с собой, чтобы братскую межу не переступить, не забрать себе ту, что предназначалась не мне. Отошел. Стерпел. Брат вернул ее в семью, живут душа в душу.

А теперь передо мной сидит эта… с золотыми волосами и характером горного обвала. Судьба мне, что ли, по вредным блондинкам с ума сходить?

– Ты зубы сотрешь, если так скрипеть будешь, – сухо бросает Мила в стекло, даже не поворачивая головы.

– За языком следи, да? – рычу в ответ. – Я с тобой на русском говорю, а ты мне по-волчьи отвечаешь. Терпение мое не резиновое, Мила. А гордость твоя раздутая слишком.

Машина с визгом тормозит на закрытой парковке перед вип-лифтом. Глушу двигатель, выхожу, одним рывком распахиваю ее дверь и перехватываю за локоть. Она пытается выдернуть руку, но куда там – веду ее за собой.

В лифте Мила стоит в углу, колючая, вся напряженная. Я молчу. Только чувствую, как внутри поднимается дурная волна. Запах ее волос, горный ветер, оставшийся на ее щеках, пухлые губы… Хочу ее! Прямо сейчас хочу.

Снять эту куртку дурацкую, бросить ее на шелковые простыни и выбить из нее всю эту дурь лаской и силой, чтобы стонала подо мной, забыв свое имя.

Сбрасываю пальто прямо на пол у входа. Шагаю к ней, беру за плечи, разворачиваю к себе. В глазах темнеет от желания.

– Иди сюда, – хриплю, притягивая ее к своей груди, тянусь губами к ее теплой шее и расстегиваю молнию на ее куртке. – Хватит дурить, Мила. Замерзла вся, дрожишь… Иди ко мне.

Но она не дергается. Не кричит на меня.

Она делает то, что бьет меня под дых сильнее любой пощечины.

Мила просто замирает. Опускает руки вдоль тела, как кукла, и смотрит сквозь меня пустыми глазами. Ни слезинки. Ни искорки. Полное равнодушие.

Когда мои губы касаются ее пульсирующей жилки на шее, ее тело не подается навстречу – оно превращается в холодный камень.

Мои пальцы застывают на собачке молнии.

– Что ты делаешь, э? – глухо выдыхаю ей в кожу, чувствуя, как внутри всё сворачивается в дурной узел.

– Ничего, – ее голос звучит без единой интонации. – Ты же хозяин. Раздевай. Бери. Ты заплатил за этот люкс и взял меня в жены на три месяца. Чего ты ждешь, Рамзес? Брачной ночи номер два? Давай. Только не проси меня стонать или как-то участвовать в процессе.

Валлахи, меня словно кипятком ошпаривает.

Кровь с бешеной силой бьет в виски. Все это горячее и нестерпимое желание, от которого только что плавились мозги, в одну секунду выгорает, оставляя во рту привкус золы и бешенства.

– Ах ты… саранча бедовая! – вырывается у меня гортанный рык. – Ты кем себя выставила, а?! Бревно из себя строишь?! Жертву на заклании изображаешь?!

Мила стоит посреди роскошного холла, в этой своей дутой куртке, и смотрит на меня с неприкрытым высокомерием.

– Я мужчина, Мила! Слышишь ты меня, нет?! – делаю шаг к ней, тыча пальцем в воздух. – Я горец! Мне подачки не нужны, и труп в постели мне не нужен! Я живую женщину брал! Ту, у которой в глазах огонь горел, которая вчера под моими руками от счастья задыхалась! А ты мне тут душу наизнанку крутишь, на нервах моих джигитовку устраиваешь!

Она молчит. Губы плотно сжаты, в серо-голубых глазах отражается колючий зимний лед.

– До чего ты меня довела, а?! Посмотри на меня! – срывается мой голос, и я с силой хлопаю себя ладонью по груди, где бешено колотится сердце. – В собственном отеле покоя не знаю! В горы ее повез – врагом стал! Мясо лучшее принес – ядом плюется! Жену из нее сделать хотел – она мне презрение в лицо швыряет!

Внутри всё ходит ходуном. Если останусь в этом номере еще на минуту, разнесу здесь всё к чертовой матери. А трогать ее силой… Аллахом клянусь, лучше руку себе отрубить. Честь не позволит.

– Хватит. Сыт по горло твоими претензиями, – рывком подхватываю с пола свое черное пальто, не глядя натягиваю на плечи. – Я иду вниз. В бар. Полечусь коньяком, пока у меня крыша окончательно не съехала от твоих закидонов.

Делаю к ней широкий шаг, нависая скалой, и хватаю ее за подбородок. Сжимаю крепко, заставляя смотреть мне прямо в глаза:

– А ты слушай меня сюда, моя строптивая девочка. Ты сейчас снимаешь эти вещи и пойдешь в душ. Смоешь с себя всю эту городскую спесь и ляжешь в постель. Голенькой. Ждать меня.

– Я не лягу с тобой, – отчетливо роняет она.

– Ляжешь! – отрезаю я, и глаза мои сужаются до двух черных щелей. – Ты моя жена. И когда я вернусь, ты будешь ласковой со мной. Иначе, клянусь святой землей, я сам с тебя спесь собью этой ночью, но заставлю вспомнить, кому ты принадлежишь.

Отталкиваю ее лицо, разворачиваюсь и широкими шагами иду к выходу.

Выхожу в коридор. Достаю из кармана электронный ключ, прикладываю к сенсору и активирую полную блокировку замка изнутри и снаружи. Зеленый огонек вспыхивает тревожным алым.

– Посиди взаперти, птичка, – бросаю запертой двери сквозь зубы. – Остынь. Подумай, с кем войну затеяла.

Сунув руки в карманы пальто, злым и размашистым шагом направляюсь к лифту – глушить эту невыносимо сладкую отраву по имени Мила чистым алкоголем. Грешить меня заставляет, вот что она делает. Гордячка! Ну, ничего попустит ее скоро, и всё наладится…

Глава 7

Запер, гад! Как собаку в конуре. Как вещь, которую боятся оставить без присмотра, чтобы не утащили.

Стою посреди огромного президентского люкса, обхватив себя руками за плечи. Меня колотит острая дрожь.

Подбородок горит огнем там, где только что впивались его пальцы. На шее пульсирует след его губ.

Господи, за что? За какую вину мне такая ситуация?

Я ведь не искала богатства, не просила возить меня на Орлиный утес, не мечтала о кольце с бриллиантом! Два года драила здесь полы, меняла наволочки, прятала глаза, когда он проходил по коридору своей хозяйской походкой. Полгода держала оборону, не веря его сказкам. А потом растаяла, дура наивная. Думала: сказка, Золушка, принц с горным сердцем.

А принц просто взял себе игрушку на время. До лета. Пока не приедет настоящая госпожа. Обидно, как же мне обидно!

Горло перехватывает удушливый спазм.

Взгляд падает на стеклянный журнальный столик, где лежит мой смартфон. Тот звонок отца невесты до сих пор стоит в ушах. Рамзес назвал ее по имени. Так почтительно и бережно, как мое имя никогда не произносил!

Макка.

Имя бьет током прямо под ребра. Какая она, эта чистокровная дочь клана, ради которой гордый Рамзес склоняет голову?

Падаю на край велюрового дивана и открываю поисковик. Вбиваю фамилию, которую видела на экране у Рамзеса и имя.

«Макка Фаргиева».

Поиск выдает профиль почти мгновенно. Закрытая страница, но аватарка и несколько открытых профессиональных публикаций видны.

Нажимаю на экран и замираю, забыв, как дышать.

Она… красивая.

Никакой тонны макияжа, надутых губ или показной роскоши. С фотографии на меня смотрит чистое и строгое лицо с выразительными, зеленого цвета глазами под идеальными соболиными бровями.

Белоснежная косынка открывает идеальный овал лица и шею. У нее точеный, аристократический нос.

А-а-а! Зачем я вообще полезла на нее смотреть?!

Я сейчас умру…

На одном из фото девушка в голубом хирургическом костюме, поверх – белоснежный накрахмаленный халат. Тонкие пальцы уверенно сжимают скальпель над учебным манекеном.

И подпись:

«Отработка микрохирургического клипирования аневризмы передней соединительной артерии на симуляторе. Иншаллах, каждый день на шаг ближе к операционному столу».

Смотрю на это фото, и меня словно окатывает ледяной водой из горного ручья.

Макка Фаргиева – будущий нейрохирург. Дочь уважаемого рода, гордость отца, безупречная мусульманка с чистой репутацией и блестящим будущим. Она спасает жизни, учится в лучшем медицинском университете, за ней стоят влиятельные родственники. Она рождена для того, чтобы войти в дом Рамзеса хозяйкой, чтобы свекровь целовала ее в лоб, а свекор одаривал подарками.

А кто я?

Опускаю взгляд на свои руки. Сухая от бесконечной химии кожа, коротко остриженные ногти. У меня нет диплома престижного вуза. У меня нет за спиной отца, который позвонит и заставит Рамзеса говорить шепотом. У меня вообще никого нет!

Перед глазами всплывают обрывки той единственной, страшной истории, которую мне потом, много лет спустя, пересказывала тетя Патя – моя приемная мама.

Мне было три года, когда молодые русские родители из Краснодара поехали на Кавказ, смотреть на водопады и ущелья. Они сняли комнату в частном секторе в предгорье. В тот день собирался дождь, небо хмурилось, и хозяйка дома уговорила их оставить меня с ней:

– Куда трехлетку в такую сырость тащить, по перевалам трясти? Я пирогов напеку, присмотрю, а вы поезжайте, молодые, погуляйте.

Они уехали на экскурсию к ледникам.

А ночью начался дождь, папа не справился с управлением, и машина упала с высоты, в бурную реку.

Хозяйка дома честно пыталась искать хоть какую-то мою родню, писала запросы, но в архивах ничего не нашли. Ни бабушек, ни дедушек. Так я оказалась в кавказском доме ребенка. Чужой белый волчонок со светлыми косичками.

Тетя Патя, простая кавказская женщина, которая работала в том интернате поварихой. У них с мужем своих детей Бог не дал. Они уже забрали двоих осиротевших мальчишек, а когда привезли меня – заплаканную, испуганную, зовущую маму, – сердце поварихи не выдержало.

Она прижала меня к фартуку, пахнущему свежим хлебом, и сказала мужу:

– Расул, пусть третьей будет. Прокормим. Скотина есть, руки есть. будет по дому мне помогать.

И прокормили. Жили бедно, от зарплаты до зарплаты, в старом домике на окраине города. Мальчишкам нужны были ботинки, мне – тетрадки. Какое там платное образование?

Дядя Расул надрывался на стройках, тетя Патя до самой старости стояла у горячих печек. Они вырастили меня в любви, никогда не попрекнули куском хлеба. «Братья» разъехались на заработки, кто куда, а три года назад тетя Патя сгорела от инсульта прямо на кухне. Дядя Расул умер еще раньше.

Вот так я и осталась одна. С аттестатом за одиннадцатый класс и направлением в службу занятости. Судьба привела меня в сияющий отель Хотчбарова, где меня взяли горничной. Я меняла простыни сильным мира сего, копила деньги на заочное отделение…

Пока в мою жизнь не ворвался Рамзес. Со своими хищными взглядами и подарками, которые я возвращала.

Горький смех вырывается из горла, и я швыряю телефон на бархатное покрывало гигантской двуспальной кровати.

Он смотрит на Макку – и видит в ней равную.

А глядя на меня, он видит лишь симпатичную девчонку с улицы, у которой нет родни, чтобы отомстить за поруганную честь. Удобное тело, чтобы спустить пар перед свадьбой с достойной.

«Когда вернусь, ты будешь ласковой со мной… Я сам с тебя спесь собью, но заставлю вспомнить, кому ты принадлежишь…» – снова звенит в висках его голос.

Медленно поднимаюсь с дивана. Дрожь отступает, появляется хладнокровие и план действий.

Ждать его в постели? Ха!

– Нет, Рамзес Саидович, – шепчу в пустую тишину президентского номера, и губы кривятся в злой усмешке. – Ты ошибся, я не твоя подстилка. Ты хотел горничную? Ты ее получишь! Обслужу тебя сейчас по высшему разряду! Готовься, милый!

Глава 8

Будет тебе постель, Рамзес. Люкс высшей категории!

Иду прямо к настенной сенсорной панели климат-контроля. Обычные гости знают только две кнопки – теплее и холоднее. Но я знаю сервисную комбинацию для сброса настроек. Зажимаю на пять секунд две нижние клавиши: экранчик мигает, и система переходит в режим охлаждения.

Выкручиваю температуру на плюс шестнадцать, врубаю принудительный обдув ледяным воздухом, а затем поддеваю декоративную крышку ногтем, выдергиваю предохранитель и прячу его в глубокий карман джинсов.

Экран гаснет. Теперь, чтобы отключить этот ледник, придется вызывать инженера из котельной с чемоданом инструментов.

Дальше – спальня. Исполинская кровать три на три метра с изголовьем из каретной кожи. Наше «брачное ложе», на которое муж-обманщик собирается швырнуть меня после стопки коньяка.

Выгребаю с кровати шерстяные пледы, гипоаллергенные подушки и теплое одеяло из гагачьего пуха.

В углу гардеробной есть техническая ниша, куда мы убираем шторы на химчистку. Забираюсь на стул, трамбую туда всё теплое белье и захлопываю дверцу.

Осталась сама кровать.

Подхожу к королевскому мини-бару из темного ореха, достаю оттуда две пузатые бутылки: ликер из черной смородины и литр приторного вишневого сока.

Возвращаюсь в спальню. Одним резким движением срываю чистую тонкую простыню, обнажая дорогущий ортопедический матрас с эффектом памяти – предмет гордости нашего управляющего отелем, выписанный откуда-то из-за границы.