Бедная студентка. Ты сделал меня своей пленницей!

Он встал перед банкеткой так, что моим ногам некуда было деться. Я подтянула их ближе, чтобы не задевать его туфли. — Сядь нормально. От этого приказа сильнее захотелось встать, но проход он перекрывал.

Я поставила ступни на пол. Артур отошёл к дирижёрскому стулу и достал книгу. Он действительно собирался читать: нашёл закладку, разгладил страницу, устроился удобнее. Я смотрела на его колено, перекинутое на другое, и думала, что он ведь может выйти в любой момент. А мне приходится ждать, пока он дочитает.

— Мы будем здесь, пока ты не скажешь правду, — сказал он между страницами, не отрывая глаз от текста. — Или пока я не решу, что ты бесполезна. — Выпустите меня, — прошептала я. — Мне нужно в туалет. Мне нужна вода. — Твоя физиология не интересует систему, — он перевернул страницу. Шелест бумаги звучал как приговор. — Попробуй договориться. Может, напишешь заявление об уходе? Добровольное. Сохранит тебе лицо.

Лицо он предлагает сохранить. Интересно, перед кем? Перед ним, который только что не дал даже воды? Я вытерла нос тыльной стороной ладони, чтобы хоть выговорить ответ без всхлипа. — Я не уйду. Я не виновата.

Глава 4

Артур закрыл книгу. Резкое движение заставило меня напрячься. Он достал планшет, включил экран и повернул его ко мне. Свет заливал пространство между нами. На записи было видно, как Ева ударяет смычком о стойку микрофона. Но угол камеры был выбран так, что колонны перекрыли обзор части кадра. Я стояла рядом, моя рука была поднята, будто я помогала ей держать инструмент или толкала её. В замедленном режиме это выглядело как соучастие. — Юридически весомое доказательство внутри нашей системы, — заметил он. — Твой жест. Твой взгляд. Всё говорит о том, что ты была частью спектакля.

На видео была моя поднятая рука. Я тянулась отобрать смычок, а он говорил — помогала ломать. Отрезали начало, и вот уже получилось всё, что им нужно. Хотела потребовать показать раньше, на десять секунд раньше. Вспомнила, как ректор даже не взглянул на папку Евы, и оставила слова при себе. Артуру нравилось слушать просьбы, с доказательствами было сложнее.

Он добивался подписи. Если подпишу, откроет дверь — наверное. Я представляла, как выйду, умоюсь, найду зарядку; от этих простых вещей так хотелось согласиться, что пришлось сцепить руки. Но завтра лист останется. Потом его покажут в другом месте, куда я принесу ноты или заявление о работе. «Вы же сами признали». А эта ночь наконец кончится и без моей подписи, должна кончиться.

Отодвинула банкетку и заново села к клавиатуре, как на занятии. Это движение я умела даже сейчас, с дрожащими руками. Взяла ноктюрн Шопена, ми-бемоль мажор. Артур замолчал, и стало слышно, как слишком резко я отпускаю педаль. Исправила на следующей фразе. Нужно было следить за басом, за верхним голосом — и хотя бы на минуту перестать слушать его. Я играла до конца, без остановок, даже на месте, которое хотелось повторить.

Я сняла педаль и ждала, пока перестанут отзываться струны. Артур начал хлопать раньше. Нарочно медленно, с паузами: захотелось попросить, чтобы дал дослушать последние ноты. — Красиво, — протянул он, вставая. Он подходил ко мне, и я отодвигалась к краю банкетки. — Но твои пальцы дрожат, Лера. Ты боишься меня. А значит, ты уже проиграла.

Он смотрел на мои пальцы, а я убрала их с клавиатуры и стиснула под банкеткой. Всё равно дрожали. Артур тут же заметил, куда я их спрятала, и улыбнулся шире. Пьесу он уже не обсуждал; ему нужна была эта дрожь, а музыка только заставила её подождать.

За дверью застучали тяжёлые шаги. Я поднялась так резко, что банкетка поехала назад. Охранник? Кто угодно, лишь бы не ещё один разговор с Артуром. — Здесь кто-то есть! Помогите! Побежала в проход, пока шаги не ушли дальше.

Дверь распахнулась. Но вместо Максима или полиции в щель света просочилась вахтерша, Марья Ивановна. Старуха с красными, опухшими глазами и запахом валерьянки. Она смотрела на Артура с подобострастным страхом, а на меня — как на мебель. — Артур Николаевич, — пропищала она, кланяясь. — Ваш отец просил передать, что завтра утром будет комиссия по этике. Готовьте материалы. Она не взглянула на меня. Для неё я уже была невидимкой. Исчезнувшей.

Дверь закрылась, отсекая свет коридора. Темнота снова сомкнулась вокруг нас. Марья Ивановна видела меня у запертой двери и всё равно ушла. Я замолчала на середине просьбы о воде. Если даже она считает это нормальным, кому здесь кричать? Артур убрал фонарь в сторону; пока луч не бил в глаза, я пыталась разглядеть второй выход.

Артур подошел вплотную. Я почувствовала тепло его тела, запах кожи и металла. Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Его пальцы были холодными, но хватка — железной. — Я могу сделать так, что тебя никогда не примут ни в один оркестр страны, — прошептал он, снова приближаясь к моей щеке. — А могу... помочь тебе остаться. Если согласишься быть моей «музой».

Он отпустил мой подбородок, и я отшатнулась, споткнувшись о ножку рояля. — Не любовницей, — уточнил он, видя мое отвращение. — Музой. Твоей болью, которую я буду использовать для своей музыки.

Он называл музой девушку, которую не выпускал даже за водой. Я смотрела на его книгу, на аккуратную закладку: ещё минуту назад он спокойно читал, пока я просила открыть дверь. Для него эта ночь была занятием, которое можно прервать и продолжить завтра. Для меня — ночью, которую нужно пережить.

Мне пришлось удержать себя, чтобы не схватиться за него и не начать просить снова. Ведь он только что предложил остаться. За место на курсе, за воду, за дверь — назвать себя его музой. Я смотрела на его лицо, пытаясь понять, когда он шутит. Не шутил. — Нет. Произнесла сразу, пока не принялась объяснять ему, почему.

Артур усмехнулся. Он развернулся, взял свой фонарь и направился к служебному выходу, который вел из гримерок. — Подумай над моим предложением до утра, — бросил он через плечо. — И постарайся не плакать. Соль портит настроение.

Он забрал фонарь. Луч прошёл по креслам, задержался у служебной двери и исчез вместе с ним. Я стояла, дожидаясь, пока стихнут шаги. В замке повернулся ключ — теперь я хорошо отличала этот звук от скрипа створки. На ощупь добралась до выключателя, нажала два раза. Ничего. Пришлось идти обратно к двери и слушать, не остался ли кто-нибудь с той стороны.

У служебной двери я нашла замок пальцами, потом ручку, потом снова замок. На ладони налипла пыль; вытерла о рубашку, чтобы не скользила. За дверью ходил охранник. Он доходил до поворота и возвращался — я уже выучила эту паузу. Значит, живой человек всё-таки рядом. Только после Марьи Ивановны звать его почему-то было страшнее, чем искать выход самой.

Ручка не поддавалась и после того, как я обхватила её обеими руками. Опустилась на колени, проверила щель под дверью: пальцы проходили, ничего другого туда не просунуть. От голода кружилась голова, а у пола было ещё холоднее. Встала, держась за ручку. Если охранник сейчас вернётся, нужно постучать раньше, чем я опять передумаю.

Шаги удалились. Я ждала, пока он дойдёт до поворота, и вдруг услышала шорох за собой, в зале. Сначала решила, что куртка задела дверь. Но стояла неподвижно, а шорох повторился. Кто-то ещё был здесь и подошёл без фонаря.

Схватила металлическую подставку для нот. С тяжёлой ножкой неудобно замахиваться; перехватила её выше и встала боком, оставляя дверь за плечом. Пусть лучше рассмеются, что я собираюсь драться пюпитром. Если снова Артур, хотя бы не успеет схватить меня сразу за лицо.

— Не надо, Лера. Это я.

Максим вышел из-за сцены. Я узнала голос раньше лица, но подставку всё равно не опустила. Он поднял руки, показывая, что в них: пакет, чёрная флешка. Свет аварийной лампы попадал на край пакета; оттуда торчала бумажная салфетка. От этого стало особенно обидно. Будничные вещи он принёс сюда, где я уже не надеялась ни на что будничное.

— Ты... ты здесь? — голос дрогнул. Я не опустила подставку. — Как ты попал внутрь?

— Через технический проход. Он не всегда закрыт на магнит, если знать, где лежит резервный ключ. Но сейчас важнее другое. — Максим сделал шаг ближе, его глаза блестели в полумраке. — Ты голодна. И тебе нужно выбираться.

— Почему я должна тебе верить? — процедила я, чувствуя, как ненависть смешивается с облегчением. — Тебя послал Артур? Чтобы проверить, сломана ли я окончательно? Чтобы увидеть, как я буду умолять о куске хлеба?

Он остановился. Сначала положил на пол пакет, потом сел сам, скрестив ноги. Теперь, чтобы дотянуться до меня, ему пришлось бы встать, и я немного ослабила хватку на подставке. Максим достал бутерброд. Сыр выглядывал из-под хлеба; я следила за этим кусочком так пристально, что он, конечно, всё понял.

— Если бы меня послал Артур, зачем мне было бы тащить сюда ужин? — сказал Максим, отрывая кусок хлеба. Он ел, не приближаясь. Я всё ещё держала подставку, и он поглядывал на её тяжёлую ножку. — Смотри, я ем то же самое. Можешь взять другой бутерброд. Или подождать, пока я отойду. Только подставку опусти: тяжёлая же.

Глава 5

На хлебе оставался ровный срез сыра. Я смотрела на него дольше, чем на Максима, и наконец решилась. Прислонила подставку к краю сцены, села рядом и взяла пакет, всё ещё поглядывая на Максима. Бутерброд был теплым от его тела. Первый укус показался мне самым вкусным, что я пробовала за последние сутки. Слёзы подступили к глазам. Я уткнулась лицом в пакет, делая вид, что ищу салфетку.

— Теперь слушай, — понизил голос Максим, когда я закончила есть. — Технический проход уже закрыли — я слышал засов за спиной. Над гримёрками есть решётка в коридор техслужбы, но её просто так не снять. Нужно, чтобы дежурный техник открыл дверь изнутри. Есть способ его позвать.

Он кивнул на рояль, стоявший в центре сцены.

— Что? — я не поняла.

— Твои руки, Лера. Репетиционный микрофон здесь оставляют включённым, а в техкомнате стоит монитор. Три коротких, два длинных — так они проверяют связь, когда не хотят кричать через весь зал. Дежурный услышит и придёт к служебной двери. Попробуем попросить его выпустить нас.

— Это безумие, — прошептала я. — Если они услышат шум...

— Тогда нам нужно сделать это быстро и тихо. Иначе нас найдут раньше, чем мы выберемся.

У рояля я по привычке проверила, отодвинута ли банкетка. Даже сейчас могла это делать, не думая. Подняла крышку клавиатуры. Хотелось сыграть не условный стук, а целую пьесу, чтобы за стеной перестали делать вид, что здесь никого нет. Но Максим просил тихо. Я выбрала середину, подальше от громких басов.

— Какой ритм? — спросила я.

— Три коротких, два длинных, пауза. Повторить трижды. Максимум десять секунд.

Три коротких звука вышли почти одинаковыми. На втором длинном я слишком рано подняла палец и начала заново. Максим смотрел на дверь, не торопил. «Так-так-так. Та-та». В паузе я слушала техкомнату, как когда-то ждала вступления в ансамбле. Только сейчас от этого чужого вступления зависело, выпустят нас или нет.

Вдруг из соседнего зала репетиций донеслись шаги. Тяжелые, размеренные. Кто-то приближался к нашей двери.

— Черт, — выдохнул Максим.

Звук шагов становился громче. Ещё пять секунд до того, как дверь откроется. Ритм я уже закончила, но по ответным шагам невозможно было понять, кто идёт. Максим показал мне на место за роялем.

Он отвёл меня за рояль. Пришлось пригнуться, придерживая за плечи куртку, чтобы не задеть ногой банкетку. Сам Максим лёг на пол и натянул свою куртку на голову. Я сразу поняла: притворится, что спал здесь. Глупо, но лучше, чем если увидят нас вдвоём. Поджала ноги глубже и старалась не трогать его рукав.

Дверь скрипнула. Свет вспыхнул, ослепляя.

— Любопытно, — сказал Артур. Я сразу узнала его и подтянула ноги ближе к корпусу.

Артур остановился возле Максима. Из-за рояля мне были видны только туфли и край брюк. Одна туфля развернулась ко мне; я перестала смотреть даже на неё, уткнулась глазами в пол. Если он наклонится, увидит. Он пока стоял и ждал, пока Максим сам себя выдаст.

— Дорн. Всегда предпочитал спать там, где другие работают, — произнес он тише, обращаясь скорее к себе, чем к Максиму.

Он пошёл вокруг рояля. Я пыталась угадать по шагам, с какой стороны появится, и подтягивала ноги всё теснее. Когда замер совсем рядом, в голове осталось одно: не кашлянуть. Пыль лезла в нос, и это оказалось труднее, чем сидеть неподвижно.

— Вставай, — приказал он Максиму.

Тот сонно потянулся, открывая глаза.

— Артур? Что происходит?

— Ничего особенного. Просто проверял, не потерялся ли ценный кадр. — Артур протянул руку. — Отдай.

Максим вздрогнул, доставая флешку из кармана. Артур забрал её, повертел в пальцах и сунул в свой внутренний карман.

— Записи с камер теперь у меня, — сказал он, не повышая голоса. Затем он перевел взгляд на место, где пряталась я. Я замерла, не дыша.

Над краем рояля появилось его лицо. Он смотрел прямо в меня. Всё, кончилось — можно хотя бы перестать сдерживать дыхание. Я вдохнула резко, и он сразу заметил.

— Вылезай, Лера. Хватит играть в партизан.

Вылезать пришлось на коленях, иначе ударилась бы о корпус. Максим сел, стянув куртку с головы, и посмотрел на меня. Я отвела глаза: не из-за него, а потому что Артур стоял рядом и видел, кому я обрадовалась.

— Голод учит быстрее, чем слова, — заметил Артур, бросая мне на пол половину недоеденного бутерброда Максима. — Ешь. Тебе понадобятся силы.

На бутерброде лежала пыль. Я смотрела на него, потом на Артура; очень хотелось, чтобы он сам поднял и убрал его. Вместо этого он подошёл ближе, перекрыв мне Максима. Табачным дымом от его одежды пахло сильнее, чем хлебом. Есть больше не хотелось, хотя желудок всё ещё болел.

— Ты думаешь, я хочу, чтобы ты умерла от истощения? — спросил он почти нежно.

Я потянулась вниз за хлебом, и он поймал мою ладонь. Попыталась убрать его руку, но почувствовала в пальцах что-то маленькое, металлическое. Ключ. Сжала его, чтобы не звякнул. Артур держал меня за руку ещё секунду, проверяя, поняла ли я. Максим этого движения не видел: его закрывал корпус рояля.

— Старый ключ от чердака общежития, — прошептал он одними губами, так тихо, что никто, кроме меня, не мог расслышать. — Захочешь спрятаться — найдёшь, где. Но помни: я вижу всё. Каждый твой шаг. Каждую ошибку.

Он отступил, и только тогда я спрятала кулак за спину. Артур улыбнулся, как будто сейчас накормил меня, а не бросил хлеб на пыльный пол. Ему, видно, было важно получить именно такое лицо — благодарное. Я смотрела на его галстук, пока он не договорил.

— Приятного аппетита, Соболева.

Дверь за ним хлопнула. Я подождала щелчка ключа, но он не последовал. Максим уже был у ручки; дёрнул осторожно и показал мне рукой, что она движется. Мне ещё казалось, что это какая-то проверка Артура: выпусти сейчас, поймай за порогом.

Я стояла посреди сцены, сжимая ключ. После бутерброда уже не тошнило от голода. Теперь можно было идти за Максимом, не ждать, пока появится ещё кто-нибудь.

— Пошли, пока не передумал.

Я спрятала ключ и пошла за Максимом. Чердак, который предложил Артур, я проверять не собиралась. Он слишком легко раздавал убежища, из которых потом нельзя выйти.

Глава 6

Свою фамилию в экзаменационном списке я проверила дважды. Громов оставил меня: распоряжение ректора было устным, отстранить окончательно ещё не успели. Папку по гармонии прижимала так, что загнулся угол. Хотя бы здесь меня пока должны спросить о нотах. Я знаю ответы. Когда думаю так, получается перестать следить за каждым, кто идёт мимо.

Ева отошла от расписания и направилась ко мне. Я подвинулась, но она всё равно задела сумку подолом бордового платья. Папка выскользнула, листы разошлись по полу. Один уехал под ноги первокурснику. Он притормозил и замер, ожидая, что я полезу за бумагой сама. Ева уже приседала рядом — вовсе не помогать.

— Ой, прости, Соболева, — Ева говорила достаточно громко, чтобы слышали у расписания. Она присела, но не помогла собрать бумаги. Вместо этого её пальцы коснулись моего плеча, оставляя холодный след. — Твои руки дрожат. Это признак совести или слабости? Или ты просто боишься, что твоя «гениальность» окажется дешевой подделкой?

Я собирала конспект с пола. На одном листе остался след туфли, на другом порвался край. Ева ждала, что я посмотрю на неё, и говорила всё ближе к моему уху. Я не поднимала головы, пока не собрала последнюю страницу. Когда наконец встала, она ушла. Вокруг оставалось несколько студентов. Смотреть на меня им сразу стало незачем, без скандала неинтересно. Проверила номера листов: всё на месте, можно ещё отвечать.

У Громова плотно задвинули портьеры. После коридора глаза не сразу привыкли, и я искала свободный стул на ощупь. Профессор стоял возле доски с журналом; очки сползли к кончику носа. Я надеялась, что он не станет поднимать голову, пока я сяду.

— Список вызываемых для устного ответа, — произнес он, не поднимая глаз от журнала.

Третью ночь толком не спала. Перед экзаменом перечитывала одну строчку, возвращалась к началу и не помнила, что прочла. Сейчас хотя бы не нужно читать. Интервал услышу. Только пусть сначала дадут звук, а не начнут спрашивать, почему у меня такой вид.

— Соболева. К доске.

Стул скрипнул, когда я встала. Кто-то сзади хмыкнул; я пошла к доске, стараясь не поправлять рубашку на каждом шаге. У трибуны нужно было остановиться и ждать задания. Самым трудным пока оказалось именно это — стоять перед Громовым и не объяснять ничего заранее.

— Разберем аккорд на слух, — сказал он. Чистый тон рояля ударил мне в виски. — Терция большая или малая?

Я закрыла глаза, вслушиваясь в вибрацию струн. Малая. Чисто. — Малая, — ответила я.

Следующий аккорд оказался сложнее. Я назвала обращение, и Громов сразу дал ещё один, не сказав, правильно ли. На третьем задержалась. Знала его, точно знала — он был в конспекте на испачканном листе. Пока вспоминала название, профессор убрал руки с клавиатуры и посмотрел на меня поверх очков.

В третьем ряду кашлянули. Артур держал партитуру раскрытой, но смотрел на меня. Я отвернулась сразу: это мог быть обычный кашель, а я уже искала в нём подсказку, как испугаться. Он кашлянул повторно, дожидаясь, пока я снова подниму голову. Партитуру при этом даже не перевернул.

Он здесь не как зритель. Он соучастник этой проверки. Я снова вслушалась в аккорд. Артур кашлянул ещё раз, но теперь я досчитала ступени про себя и ответила, не поворачиваясь к нему. Пускай кашляет. Ответ знает Громов, и я тоже его знаю.

В перерыв я выбралась раньше остальных и пошла умыться. В туалете можно хотя бы запереться на минуту. Вода, зеркало, никому не надо отвечать. Это казалось почти роскошью после экзамена.

Две младшекурсницы ждали у двери. Одну я помнила по занятиям, у другой не знала даже имени. Обе отодвинулись, пропуская меня к раковине, а потом встали у выхода рядом. Я увидела это в зеркале раньше, чем они заговорили.

— Мы слышали, — начала одна, поправляя юбку. — Ты крадешь чужие идеи. У Евы. Ты позоришь наш курс.

— Прочь с дороги, — сказала я тихо.

— Признайся! — вторая шагнула ближе, толкнув меня плечом. Я отшатнулась к раковине, холод фарфора обжег поясницу. — Скажи всем, что ты плагиаторка!

Я держалась за край раковины, пока за дверью не звякнули ключи дежурного. Нужно было заставить его остановиться. Протиснулась между девушками к двери и несколько раз ударила ладонью по полотну. — Охрана! Откройте!

— Что тут происходит?! — голос дежурного охранника прогремел в коридоре.

Они отошли от двери сразу после голоса охранника. Одна сказала другой: «Пошли», как будто я их задерживала. Я вышла следом, не отвечая, хотя очень хотелось крикнуть ему, кто тут начал. Но он смотрел на мою красную ладонь. В следующий раз расскажут, что я кинулась на них. Нужно было хотя бы не давать повода сейчас.

На практической части нам велели писать про авторство в музыке. Я устроила конспект под листом — не списывать, просто чтобы рука не касалась липкого стола. Через ряд Ева открыла сумку. Из неё упал мой старый блокнот, раскрытый кверху. Она оставила его лежать так, чтобы я успела увидеть.

Сквозняк из форточки перевернул лист. Заголовок был написан моим почерком: «Этюд №4. Черновик. Крадено у Корольковой».

Кто-то добрался до моего шкафчика, пока я сидела в запертом зале. На странице знакомые такты, но я бы никогда не подписала их «Крадено». Громов обходил ряды. Если сейчас вскочу, он увидит только, как я хватаю вещи Евы. Я прижала лист к столу и заставила себя прочитать тему эссе ещё раз.