Бедная студентка. Ты сделал меня своей пленницей!

Марина Ветрова

Бедная студентка. Ты сделал меня своей пленницей!

Глава 1

Левая рука опять подвела на переходе. Я вернулась на четыре такта назад и сыграла медленнее: так выходило, а стоило взять нужный темп — мимо. От бабушкиного Бёзендорфера сегодня хотелось невозможного: чтобы он играл вместе со мной и за меня. Впрочем, он свою часть делал честно. «Золотой ключ» ещё пустовал, никто не слышал моих ошибок; до ансамблевой репетиции оставался час. Я успею. Обязана успеть, если хочу привезти бабушке деньги, а не очередную грамоту в рамочке.

За спиной застучали каблуки. Я узнала этот торопливый стук и сбилась на последнем такте.

— Освободи место, провинциалка. Мне нужно проверить аккорды перед завтраком.

Ева Королькова встала вплотную к банкетке. На мою тетрадь легли ногти — длинные, с прозрачным блеском; одним она постукивала в такт, пока я держала последнюю ноту. Смотрела при этом в крышку рояля, на себя. На меня можно было и не смотреть: с дороги я обычно уходила сама.

— Репетиция начнётся через час, Ева. Это моя очередь. — На слове «моя» я запнулась и ужасно разозлилась на себя. — В расписании есть моя фамилия. Громов записал.

Ева усмехнулась. Она поглядела на часы, будто я уже отняла у неё лишнюю минуту.

— Твоя очередь? Милая, в этой академии очереди нет. Есть только те, кто платит за доступ, и те, кто молчит ради стипендии. А ты... ты просто шумная помеха.

Тетрадь соскользнула с пюпитра от её руки. Сначала упала обложка, потом высыпались вложенные листы — прямо под туфлю Евы. Она поймала каблуком титульный. «Лера Соболева. Концерт №2» — я выводила эту строчку медленнее нот, так хотелось, чтобы выглядело по-настоящему. Теперь на букве «Л» расплылась уличная грязь. Я смотрела на неё и ждала, что Ева хотя бы уберёт ногу.

— Ой, прости. Забылась.

У меня свело челюсть. Сдвинуть её туфлю, поднять лист — что тут сложного? Но я уже представляла, как она вскрикнет и весь курс услышит: Соболева напала. Соболева не умеет себя вести. Соболевой вообще повезло, что её приняли. Вцепилась в край банкетки, пережидая первые, самые горячие секунды. За них можно наделать столько, что потом никакой конкурс не поможет.

Пришлось опуститься на колени и вытаскивать страницы из-под рояля. Кто-то остановился рядом, заслонив свет. Туфли были мужские. Я уже знала, чьи, ещё до того, как подняла голову: табачный запах Артура трудно было спутать с чужим.

Артур смотрел сверху. Свет падал ему в глаза, и они казались почти бесцветными; я видела в них себя с бумажкой в руке. На указательном пальце появилась кровь. Я сунула его в рот, а он чуть наклонил голову, следя за этим движением. Даже на порез ему было интересно посмотреть. Помочь собрать ноты — почему-то нет.

— Знаешь, Лера, — его шёпот был слышен только мне, почти теряясь за фальшивыми аккордами Евы. — Грязь смывается двумя способами. Кровью или слезами. Ты выбираешь второй вариант слишком часто. Это делает тебя предсказуемой. А предсказуемость — это слабость.

К его протянутой руке я сначала потянулась сама: вдруг поднимет? Ошиблась. Два пальца легли на шею, под челюсть; он задержал их там, пока я пыталась убрать голову. Пришлось замереть, чтобы не давить горлом на его руку. Пульс и без этого бил так, что никакого измерения не требовалось.

— Сердцебиение сто двадцать, — констатировал он с равнодушием хирурга. — Ты боишься не её. Ты боишься того, что можешь потерять. И это самое интересное.

Он убрал руку. Я сразу подтянула ворот рубашки, прикрыв место, которого касались его пальцы. Ева на рояле взяла ещё один аккорд, мимо обеих нужных нот, и хихикнула. Бабушка за такое велела бы начать с гаммы. Здесь замечание Еве обошлось бы дороже нового смычка.

К ансамблевой репетиции трещину на смычке уже было видно без света. В ансамбле мне доставалась вторая партия альта; я любила её за возможность слушать остальных, а не отвечать за весь зал одна. Ева, выходя, взяла смычок из раскрытого футляра и ударила о стойку микрофона. «Случайно», конечно. Теперь я держала его перед профессором Громовым и старалась не касаться трещины пальцем — от этого хотелось плакать ещё сильнее.

— Профессор, мне нужна замена, — начала я, чувствуя, как ком в горле становится невыносимым. — Смычок повреждён, звук будет искажён...

Громов даже не посмотрел на инструмент. Он смотрел поверх моей головы, на дверь, за которой исчезла Ева.

— Это проверка на прочность, Соболева. В жизни тебе никто не даст новый инструмент. Играй тем, что есть. Или не играй вовсе. Выбор за тобой. Но если ты сорвёшь репетицию команды из-за своей «несчастности», ты потеряешь место в элитной группе. Навсегда.

На авансцене я долго устраивала альт, чтобы скотч на смычке не попал в поле зрения. Как будто никто не увидит, если я отверну его к себе. Софиты слепили, и Артура в третьем ряду можно было различить только по светлой полосе рубашки. Сзади уже готовились вступать. Времени на ещё одну попытку попросить инструмент не осталось.

«До конца фразы. Сначала только до конца фразы».

Первую фразу я прошла. Скотч держался; звук возле трещины чуть сипел, но не срывался. На следующем вступлении рискнула взять смычком длиннее. Артур склонился к блокноту. Хотелось заглянуть, что он пишет, — и именно тогда я чуть не пропустила свою ноту. Снова уставилась в партитуру.

Дверь скрипнула во время общей паузы. Я сперва подумала, что скрипит мой смычок, и посмотрела на скотч. Потом по залу разнёсся стук каблуков.

Ева шла к сцене с папкой, которую я узнала по завязкам. Весь последний понедельник нам повторяли про пропавшую «Le Jardin Secret»: ни копировать, ни выносить, ни даже брать без архивариуса. А Ева держала её перед собой и никому ничего не объясняла. Возле первого ряда остановилась, чтобы её успели заметить.

Вчера в перерыве Ева возилась возле моей сумки. Тогда я решила, что она ищет свою зарядку, и не проверила вещи. Теперь, увидев папку, вспомнила её руку у молнии. Но самого момента, когда она что-то положила внутрь, я не видела.

— Стоп! — крик Евы ударил по барабанным перепонкам. Оркестр замер. Я остановилась, смычок завис над струнами.

— Ректор! Простите за вторжение, — Ева подошла ко мне вплотную, игнорируя профессора. — У нас проблема. Исчезла партитура «Le Jardin Secret». И знаете, где я её нашла?

На первом листе был почерк, похожий на мой, — достаточно похожий, чтобы издали не отличить. Но я никогда не ставила такие огромные головки нот. И эта бумага! В архиве листы ломкие, с чуть жёлтым краем; здесь лежали свежие, белые. Ева переворачивала их быстро. Я попыталась поймать её за руку, задержать хотя бы один для Громова.

— Лера Соболева призналась, что украла оригинал, чтобы продать частному коллекционеру из Москвы, — продолжила Ева, обращаясь к залу, хотя там были только студенты и охрана. — Она хотела купить операцию бабушке. Благородная мотивация, не правда ли? Но кража остаётся кражей.

Про операцию она говорила залу, как будто это её история. Мне стало стыдно за бабушку — ни за что, просто так, от чужой улыбки. Я набрала воздуха, чтобы перебить, и не сумела сразу выговорить первые два слова. Ева прекрасно видела это и говорила дальше, громче.

— Это ложь, — прошептала я. Ева продолжала говорить, и с третьего ряда меня уже не могли расслышать.

Ректор вышел из боковой двери, когда Ева закончила. Она сразу уступила ему место возле меня. Я пыталась повернуть её папку, стараясь показать белые листы, но он глядел поверх неё на Еву. Та кивнула. Они даже не стали изображать, что собираются разбираться: я поняла это по тому, как ректор уже искал взглядом охрану.

— Выпроводить нарушителя этикета и интеллектуальной собственности, — сухо сказал ректор. — И лишить стипендии. Немедленно.

Один охранник подошёл сзади, второй — сбоку, перекрыв проход к Громову. Я снова потянулась к папке, и он отстранил мою руку предплечьем. На меня при этом смотрел скучающе; наверное, хотел закончить быстрее и вернуться к двери.

— Нет! Подождите! Посмотрите на почерк! Посмотрите на чернила! — я попыталась оттолкнуть одного из них, но меня схватили за плечи. Грубо. Жёстко.

В проходе я ухватилась за дверную ручку. Пока держалась, думала только: ещё секунду, сейчас кто-нибудь спросит, почему её уводят. Охранник разжал мои пальцы один за другим. Ноготь зацепился за металл, я вскрикнула. Он вытолкнул меня в коридор, и последним, что я увидела в щели, была Ева возле моего пюпитра.

Плакать я начала уже за дверью. Всхлипы слышались слишком громко; прикрыла рот ладонью и отошла за поворот, чтобы даже этого им не досталось. Потом ещё долго стояла там, вытирая лицо уже мокрым рукавом.

Глава 2

Пока я ходила по городу, стемнело. Дождь то прекращался, то начинал заново, и я всякий раз думала: сейчас дойду до общежития. Не доходила. Надо было сначала успокоиться, придумать, что сказать бабушке. Но телефон разрядился ещё в зале, а слова всё равно не складывались. В кармане оставался ключ от комнаты. Хотя бы туда можно вернуться.

У своей двери я попробовала повернуть ключ дважды. Потом вытащила его и проверила номер на бирке, словно за день могла забыть собственную комнату. Номер был правильный. Скважина — другая, блестящая, без знакомой царапины снизу. Я приложила к ней ключ ещё раз, уже понимая, что зря.

Кто-то сменил личинку.

У Маши работал телевизор. Постучала, назвала себя; за дверью сразу стало тише. Потом звук вернулся. Я стояла у её порога, считая до десяти, чтобы не стучать бесконечно, и всё-таки постучала ещё. Маша знала мой голос. Именно поэтому, наверное, и не открывала.

Села у стены, поджав мокрые ноги. Плитка холодила даже сквозь одежду. В своей комнате я сейчас поставила бы чайник, скинула куртку на батарею и лежала бы, пока перестанут гудеть ступни. В голове всплывала каждая мелочь: сколотый край кружки, подушка, которую пора взбить. Они были в двух шагах от меня. За чужим замком.

Дверь открылась бесшумно.

Я подняла голову. На пороге стоял Артур. Он был в той же куртке, что и днём. В руках он держал сигарету, которую только что закурил.

— Ты ищешь дом, Лера? — спросил он мягко. Слишком мягко для человека, который только что уничтожил твою жизнь.

— Что тебе нужно? — мой голос был хриплым от холода и слёз.

Артур улыбнулся и ждал ответа. Я смотрела на тлеющую сигарету, не на него: если ещё немного помолчать, может быть, он решит, что со мной скучно. Не решил.

— Теперь ты принадлежишь мне. Потому что больше у тебя ничего нет. Ни дома. Ни статуса. Ни надежды. Только я.

Я отодвинулась, но дальше была стена. Он взял меня за подбородок, не сильно — ровно настолько, чтобы не получилось опустить лицо. Старалась смотреть на пуговицу его куртки. Артур повернул голову чуть ниже, поймал мой взгляд и только после этого договорил.

— Пойдём. Тебе нужно место, где можно переждать бурю.

Я встала, опираясь о стену, и пошла за ним. Не соглашалась ни с чем, не благодарила — просто шла, потому что он обещал крытую дверь, а я уже не чувствовала пальцев ног. У выхода на улицу оглянулась на лестницу общежития. Артур не дал задержаться. Мы повернули к консерватории, и я поняла, куда он ведёт, слишком поздно, чтобы снова просить Машу открыть.

Боковая дверь подалась под его рукой. В большом зале без света всё было знакомое и всё мешало идти: тот же проход между креслами, край сцены, банкетка возле рояля. Ещё утром я хотела остаться здесь подольше. Теперь считала двери и пыталась разглядеть, какая из них выходит в коридор.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила я, оглядываясь. Эхо возвращало мой голос изменённым, искажённым.

— Чтобы ты поняла, что такое одиночество, — ответил Артур. Он щёлкнул выключателем, но свет не включился. Вместо этого он достал зажигалку. Маленькое пламя вспыхнуло в его ладони, освещая его профиль резкими тенями.

Он бросил свою куртку на стул рядом со мной. И тогда я увидела.

Фотография выскользнула из кармана куртки и упала лицом вверх. Я подняла её, решив вернуть, и замерла. На снимке была я, маленькая, в кружевном воротнике. Такой воротник потом всё время натирал шею, бабушка подшивала его мягкой лентой. Перевернула карточку. «Будущая жертва. Дата старта: 15.09.2018» — синими чернилами, без подписи.

На снимке была я — ещё до академии, до знакомства с ним. Откуда у Артура эта фотография? Я перечитала дату и прижала снимок к груди, закрывая надпись. Спросить хотелось сразу обо всём, но он уже тянулся отнять его.

— Ты... — Больше ничего не получилось. Я держала карточку двумя руками и боялась отпустить: заберёт, скажет, что мне померещилось. Артур уже подался ближе, но я отнесла руки за спину.

Артур сделал шаг ближе. Пламя зажигалки дрогнуло.

— Ты даже не представляешь, Лера, какой красивый звук издаёт твоя гордость, когда ломается, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха.

Дверь позади хлопнула так, что я уронила карточку. Потянулась поднять, замерла: в замке повернулся ключ. Артур не обернулся на звук, только прикрыл огонёк ладонью.

Щелчок замка.

Мы были заперты.

Пока Артур возился у служебной двери, я снова вспоминала Еву за кулисами. Она поймала меня ещё до репетиции, с моей тетрадью в руках. Помню, как прижалась спиной к кирпичу: он царапал через рубашку, а отступать было некуда. Тогда мне казалось, что хуже всего — не получить тетрадь обратно. Сейчас, в запертом зале, я отдала бы все ноты за возможность выйти.

Я опять вижу её перед собой, как будто никуда не ушла.

— Грязь нужно смывать, Лера. — Ева листает тетрадь, прижимая большим пальцем каждую страницу. На одной загибает уголок; я слежу за ногтем и едва удерживаюсь, чтобы не выхватить. — Знаешь, я узнала про твою бабушку. Долги за коммунальные услуги? В двадцать первом веке это так... старомодно. И жалко. Если ректор узнает, что ты продаешь свои работы ради копеек, твоя стипендия сгорит быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Я прячу ладони за спину, чтобы не схватить её. Про долги знают только дома. Может, она врёт — как обычно, бросает первое, что пришло в голову. Спросить страшно: поймёт, что попала. А мне нужно ещё получить эту тетрадь, выйти на репетицию и не попасть к декану раньше конкурса. Я стою и жду, пока она насмотрится на мои страницы.

Ева подступает ближе и опускает тетрадь к своему бедру. На половину секунды кажется, что сейчас отдаст. Я протягиваю руку; она смеётся и убирает её за спину.

— Ты думаешь, тишина спасет тебя? — Артур подходит слева. Еве приходится подвинуться: он задевает её плечом, даже не извинившись. Я почти успеваю обрадоваться, но он смотрит на мою сумку, и радоваться уже нечему. — Где тетрадь, Лера? Верни её немедленно. Или я найду её у тебя в кармане прямо сейчас, на глазах у ректора, который уже спускается по лестнице.

— Я ничего не брала! — шепчу я, и мой голос звучит жалко, даже для собственных ушей. — Это было твоё соло, Артур, ты сам оставил его на рояле...

Он прикладывает палец к моим губам на середине слова. Я замолкаю, чтобы убрать его руку, но он всё ещё держит.

— Тс-с.

Когда он убирает палец, я зажимаю губы. Не хочу дать ему ещё одну возможность остановить меня вот так.

— Есть сделка, — говорит он быстро, будто ему скучно ждать. — Завтра на прослушивании ты сыграешь моё новое соло. Вместо меня. Ты возьмешь на себя ответственность за каждый фальшивый звук. За каждую ошибку. Если ты справишься — тетрадь останется у тебя, а история о краже затухнет. Если нет... ну, ты знаешь, что будет.

Он предлагает сыграть за него, а отвечать за всё велит мне. Я перебираю в памяти его соло: неудобные скачки, нарочно вывернутый ритм. На прослушивании я должна была показать свою работу. Теперь могу оказаться у рояля с чужой, и все решат, что именно так я слышу музыку. Артур ждёт. Спокойно, не подсказывает мне слова отказа, хотя отлично видит, как я ищу их.

— Хорошо. — Я произношу это так тихо, что ему приходится наклониться. Неужели сказала? Хочется сразу добавить условия, потребовать свою тетрадь сейчас, но Артур уже выпрямляется: ответ получил, остальное ему неинтересно.

***

В общежитии я застреваю у зеркала. Нужно застегнуть куртку, убрать волосы от лица — простые вещи, с которыми справилась бы и не глядя. Сейчас не попадаю пуговицей в петлю. С третьего раза злюсь и тяну ткань так, что едва не отрываю её. В отражении выгляжу так, словно бежала всю дорогу. Я и бежала, только внутри всё ещё продолжаю.

— Дай помогу.

Максим стоит у подоконника с двумя кружками. Обе горячие: он берёт их только за ручки и осторожно переставляет, освобождая место. До меня долетает мята. От этого нормального, домашнего запаха хочется сесть рядом и попросить, чтобы больше никто со мной сегодня не разговаривал.

Я инстинктивно отшатываюсь, прижимаясь спиной к стене. Я смотрю на обе кружки: одну он приготовил заранее для меня. Откуда знал, что я приду? После Евы даже этот вопрос пугает. Не решаюсь приблизиться.

Он замечает, что я отступаю, и не приближается. Одну кружку ставит на подоконник ближе ко мне, вторую оставляет себе. Теперь я могу дотянуться до своей, не касаясь его руки. Почему-то именно это мешает сразу сказать: «Не надо».

— Чай горячий, — говорит он мягко, не настаивая. — Выпей, когда будешь готова.

Максим уходит к лестнице. Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает за поворотом, потом осторожно беру кружку. Она обжигает пальцы. Можно пить и не объяснять ничего — он даже не дождался спасибо. Я всё равно гляжу на дверь, через которую он ушёл: боюсь, что вернётся с Артуром.

Глава 3

Но это было раньше, в общежитии. Сейчас передо мной снова дверь зала, куда привёл Артур. Я заставляю себя подняться и проверить замок.

Пытаюсь вставить ключ от комнаты в скважину служебной двери. Он даже не входит. До нелепости обидно: я всё ещё держу его в руке, как будто он способен открыть хоть что-нибудь.

Толкаю дверь плечом. Створка отходит на толщину замочной щели и упирается в засов. Свет из коридора виден под порогом; я опускаюсь туда, чтобы кто-нибудь услышал меня снаружи.

Сначала стучу кулаком. Больно, но терплю: вдруг за дверью просто не слышат? Потом ладонью, громче, и ногой у самого замка. Звук расходится по залу, возвращается мне же. Приходится останавливаться, чтобы расслышать чужие шаги. Никаких шагов нет.

— Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Отхожу от двери, держась за стену. В темноте очень легко снова врезаться в ручку, в тот самый угол, которого коснулась уже дважды. Когда перестаю стучать, собственное дыхание кажется чужим — кто-то рядом торопливо втягивает воздух. Это я. Пытаюсь дышать тише, но не получается.

В динамике над дверью шуршит. Я поднимаю голову: сейчас охранник скажет, что выпускать не велено, или потребует назвать фамилию. Но слышу Артура. Звучит совсем близко, будто он снова стоит за спиной.

— Час ожидания равен одному баллу снижения рейтинга, Лера. Твой текущий рейтинг: минус пятьдесят. Минус сто. Минус двести.

Я считаю вместе с ним, хотя понимаю: какие баллы, какой рейтинг? Он выдумывает цифры прямо сейчас. Всё равно на «минус двести» сжимаюсь, как на настоящем объявлении оценки. Меня учили так долго бояться плохой отметки, что он может держать здесь просто голосом из динамика.

— Выпусти меня! — ору я в сторону динамика, срывая голос на истерику. — Это незаконно! Я требую адвоката!

— Тише, детка, — шепчет он сквозь помехи. — Ты разрушаешь акустику.

***

Замок наконец щёлкает. Я перестаю дышать, чтобы не пропустить следующее движение: дверь и правда открывается.

В проёме стоит Артур. Пока я собираюсь к двери, он входит и закрывает её своей спиной. Ключ поворачивает медленно, не глядя на руку. Я слежу за ним до самого щелчка. Может, оставит в скважине? Нет, прячет в карман.

Я забилась в угол дивана за кулисами. Артур садится рядом, и подушка под ним проседает: меня тянет в его сторону, приходится упираться пятками в край. Свет он не включает. Я стараюсь различить, где его руки, а он всё время смотрит мне в лицо. От этого хочется закрыться, но тогда я совсем не увижу, что он собирается сделать.

— Я не хотел тебя напугать, — говорит он тихо, и эти слова причиняют больше боли, чем любые угрозы. — Я хотел увидеть, как ты ломаешься красиво.

Меня трясет. Холодный пот стекает по спине. Он не спрашивает, где ноты, не ищет их в сумке — следит за моим лицом. Я подтягиваю колени ещё выше, чтобы он не увидел дрожи. Это только сильнее его веселит.

Он достаёт платок. Белый, сложенный, даже в темноте его видно. Прежде чем я успеваю отвернуться, промокает мне щёку. Я дёргаюсь; он удерживает платок на том же месте ещё секунду. Потом аккуратно складывает обратно. Мне хочется вытереть лицо рукавом, но он сидит слишком близко.

— Завтра ты сыграешь моё соло, — шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую запах его одеколона и табака. — И если ошибешься хоть в одной ноте... я расскажу всем, почему твоя бабушка действительно нуждается в операции. А не в музыке.

Свет в коридоре меркнет. Артур встаёт и кивает в сторону сцены.

— Там продолжим.

Я выскальзываю с дивана и бросаюсь к парадным дверям: если служебная заперта, вдруг хоть эта откроется?

До парадных дверей я добралась почти бегом. Из закулисья за мной вышел Артур — не спешил, но я слышала каждый шаг. Створка между сценой и проходом хлопнула. Возле наружной двери пахло ржавой фурнитурой, и ручка оставляла на ладони рыжий след. Я потянула её, ещё надеясь, что заперт только служебный выход.

Ручка двигалась, дверь — нет. Я навалилась всем весом и чуть не упала, когда металл выскользнул из вспотевшей ладони. — Помогите! Ударила по двери кулаком. Снаружи кто-то мог идти мимо и принять этот звук за репетицию; я ударила ещё раз, уже вместе с криком.

Телефон наконец включился — хватило на тусклый экран и надпись «Нет сети». Я подняла его над головой, словно лишние двадцать сантиметров могли что-то решить. В это время мигнула лампа. Я успела посмотреть на неё, потом снова на телефон: единственный свет теперь был у меня в руке.

В темноте задела коленом край кресла и ухватилась за спинку. Телефон чуть не выпал; успела прижать его к груди. Света от него мало, но без него было бы ещё хуже. За правым плечом прошли. Я отодвинулась вдоль ряда — теперь кресла мешали и мне, и тому, кто шёл следом.

Фонарь засветил прямо в глаза. Прикрылась ладонью, но круг света так и остался передо мной, даже когда я повернула лицо. Артур стоял настолько близко, что задел мою куртку своей. Захотелось попросить: убери фонарь. Даже такой просьбы я ему давать не хотела.

— Ты лжёшь даже молча, Лера, — его голос был ровным, без ноток гнева. Просто констатация факта, как будто он читал температуру тела термометром. — У меня нет украденных нот! — выпалила я, чувствуя, как трудно выговорить «нет» пересохшим горлом. — Это абсурд. Проверьте мои карманы, сумку!

Артур не ответил. Он обошёл меня с фонарём. Пока луч не падал на лицо, я пыталась разглядеть дверь за его плечом. Потом он остановился напротив моего Бёзендорфера. На крышке инструмента лежал бархатный футляр моего смычка, сломанного Евой перед репетицией.

Он взял футляр двумя пальцами, за край, не раскрывая, и бросил его ко мне под ноги. Футляр распахнулся, и из него выпал мой стянутый скотчем смычок. — Знаешь, сколько стоит этот смычок? — спросил Артур. Его тень на стене казалась огромной, искаженной. — Не знаю. Мне всё равно. — Он куплен на деньги, украденные у твоей бабушки, — произнёс он так тихо, что пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Ректор любит порядок. А ты... ты грязь, которая пытается притвориться водой.

Я открыла рот ответить и закашлялась. Какие деньги? Бабушка покупала мне струны, откладывая с пенсии; я помнила все эти конверты. Артур говорил про кражу так, будто видел её сам. От этого начинала сомневаться даже в том, что ещё минуту назад знала точно. Пришлось повторить себе: смычок мой, бабушка моя, Ева сломала. Всё.

Когда ноги перестали держать, отступила к роялю и ударилась поясницей о край клавиатуры. Банкетка оказалась совсем рядом, можно было сесть. Я положила руки на колени и попыталась вдохнуть медленно, как перед длинной фразой. Получился всхлип. Пришлось пробовать снова, глядя в одну точку на полу.

«Бам!»

Звук был оглушительным. Артур ударил ладонью по клавиатуре, создав диссонансный, режущий уши аккорд. Басы загудели в животе, вибрируя в позвоночнике. Я вздрогнула всем телом, чуть не соскользнув с места. — Музыка для тебя — святыня, да? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что захотелось плюнуть ему в лицо. Но я лишь замерла, боясь лишний раз шевельнуться. — Для меня это инструмент. Как скальпель или кнут.