Тишина на полигоне

Жанар решила выяснить насчёт другой школы без помощи мужа. Она написала сестре, попросила узнать о вакансиях и отнесла письмо в почтовое отделение в субботу, пока Марат разбирал старые таблицы. Ей не хотелось устраивать из этого семейный спор: она ещё ничего не выбрала.

В почтовом отделении перед ней стояла женщина с двумя школьными тетрадями, вложенными в конверт. Та спросила, как правильнее написать адрес. Жанар подсказала. Выйдя на улицу, подумала, что сама за последние годы тоже стала давать советы увереннее, чем принимать решения о собственной жизни.

Ответ пришёл позже. Место в школе не обещали; просили прислать сведения об образовании и стаже. Жанар положила письмо в ящик письменного стола и достала диплом. Она давно не держала его в руках. На углу картонной папки осталась маленькая вмятина от прежнего переезда.

Когда Марат вернулся, на кухонном столе уже лежал чистый лист бумаги. Жанар попросила его подать конверт с верхней полки. Он увидел диплом и спросил:

— Тебе зачем?

— Для работы.

— У нас что-то изменилось?

— Пока нет.

Он хотел спросить ещё, но увидел, как она аккуратно переписывает свой стаж — год за годом. Не все эти годы имели отношение к нему. Этот простой факт почему-то оказался для него неприятнее возможного переезда.

На следующий день Талгат зашёл посмотреть старые таблицы. Марат показал список расхождений; тот прочёл медленно, без удивления.

— Двадцать семь пунктов. Молодец. И что с ними делать?

— Сверить с источниками.

— Где они?

— Часть здесь. Часть в других отделах.

— А которых нет?

— Отметить как непроверенные.

— Не забудь.

Он вернул листы.

Марат почему-то ждал похвалы за длинный список. Но Талгат спрашивал только о том, как работа будет продолжена. Вечером Марат переписал замечания так, чтобы возле каждого стояло необходимое следующее действие, ответственный и граница проверки. Список стал короче, а работы прибавилось.

Когда через несколько недель Жанар снова заговорила о будущем, Марат ответил уверенно:

— Здесь всегда найдётся, что делать.

Она посмотрела на его руки, испачканные чернилами, и не стала возражать. Тогда он принял её молчание за согласие.

В октябре в школе Жанар назначили вести кружок после уроков. Кабинет, обещанный ей на педсовете, по расписанию занимал преподаватель черчения, и каждый вторник приходилось переносить столы в библиотеку. Дети тащили стулья по коридору, а библиотекарь требовала оставлять проход к шкафу с атласами.

— Мы можем не собираться, — предложила ученица с короткой чёлкой. — Всё равно у всех дома дела.

— Можем, — ответила Жанар. — Только в прошлый раз ты сказала, что хочешь закончить работу.

Девочка подумала и пошла за стулом.

Когда Жанар попросила закрепить за кружком помещение, завуч показала на расписание: свободных кабинетов нет. Завуч не была против кружка. Она просто не хотела обещать комнату, которой не распоряжалась.

— Тогда возьмём библиотеку до шести, — сказала Жанар. — Я сама договорюсь, чтобы проход был свободен.

Дома она обнаружила, что Марат снова занял стол. Он разбирал учебные таблицы из институтской тетради для занятия с молодыми сотрудниками. Бумаги заняли весь край кухонного стола, где она раскладывала ученические тетради.

— Я на час, — сказал он.

— Ты вчера тоже на час.

Он потянулся за папками, но Жанар остановила его.

— Я не прошу убрать работу. Подвинься. Мне нужно проверить двадцать сочинений.

Они сидели по разным сторонам стола. Жанар иногда зачитывала особенно странную фразу и спрашивала, что автор хотел сказать. Марат предлагал свой вариант. Она возражала: нельзя исправлять ребёнка так, чтобы он перестал быть автором собственных слов.

Поздно вечером он сам убрал свои бумаги, хотя ещё не закончил. У Жанар осталось три сочинения. Она сказала, что проверит завтра, и впервые за несколько дней они вышли погулять, не обсуждая работу.

Часть вторая. Голоса

1986–1994

Глава 8. После апреля

Семипалатинск-21

Май 1986 года

Разговор за чаем после апрельских известий. Семипалатинск-21. Май 1986 года.

После короткого сообщения о Чернобыле Жанар несколько дней задавала вопросы, на которые Марат не мог ответить. Сначала он терпеливо объяснял, что реакторная авария и испытание — разные вещи. Потом заметил, что она перестала слушать на слове «разные».

— Я не спрашиваю, одинаковые ли они, — сказала она. — Я спрашиваю, почему люди сначала не знают, что с ними происходит.

Марат убрал газету. В ней появились сведения, по которым он пытался представить масштаб аварии. Чем больше читал, тем неприятнее было слышать уверенные объяснения коллег, уже успевших определить, кто виноват и как следовало поступить.

В лаборатории спрашивали о знакомых, которые могли оказаться там. Марат никого лично не знал. Талгат сказал, что в такие дни незнакомые люди почему-то очень быстро становятся знакомыми через кого-нибудь третьего. Попросил Виктора не повторять услышанного по дороге, если тот не может сказать, откуда сведения.

Виктор рассердился:

— Если ждать, пока всё сообщат, можно вообще никогда не узнать.

— Можно. Но твоё «говорят» человеку тоже не поможет.

Они спорили, пока не пришёл работник с обычной неисправностью. У него не сходились два показания после переноса оборудования. Пришлось освободить стол, проверить соединение, повторить запись. Марат испытал постыдное облегчение: здесь хотя бы можно было сделать действие и увидеть, что получилось.

Вечером Жанар попросила зайти в школу. Родители спрашивали у неё, что объяснять детям, если те пугаются незнакомого слова. Она хотела поговорить с мужем прежде, чем отвечать.

Марат приехал после уроков и обнаружил, что ждёт не собрание, а одна женщина с мальчиком. Ребёнок разглядывал пол, скребя каблуком отставшую половицу.

— Он теперь всё спрашивает, можно ли выходить, — сказала женщина. — Я говорю, можно, а он не верит.

Марат начал с расстояний. Жанар не перебивала. Он дошёл до названия участка, замолчал и отодвинул газету: о страхе матери и ребёнка в его таблицах не было ничего.

— У ученицы бабушка из аула, — сказала Жанар. — Она и раньше спрашивала, зачем у них скот после болезни уводили. Я не знаю, о какой болезни она говорит. Вчера девочка спросила снова.

Марат хотел узнать, из какого аула.

— Узнаю, — сказала Жанар. — Только мне завтра опять входить в класс. Сказать ей «это далеко» я не могу.

Он сказал, где искать официальные сообщения, и попросил не заменять их советами, переданными неизвестно от кого. Женщина выслушала без благодарности. Она пришла за спокойствием, а получила ещё один адрес.

Мальчик поднял голову:

— А вы сами боитесь?

Марат посмотрел на Жанар. Она не помогла ему готовым ответом.

— Когда не понимаю, что происходит, боюсь, — сказал он.

Ребёнок перестал скрести половицу. Его мать взяла сумку, поблагодарила и вышла. Жанар осталась закрывать кабинет.

— Ты могла просто сказать, что всё хорошо, — произнёс Марат.

— Могла.

— Почему меня позвала?

— Хотела, чтобы ты услышал, что спрашивают.

По дороге домой они зашли в магазин. Марат нёс пустую сумку. В очереди две женщины говорили о продуктах, третья перебивала их, ссылаясь на родственника, который знает наверняка. Он не вступил в разговор. Ему не хотелось ни утешать незнакомых людей без основания, ни уходить с чувством, что одного точного отказа от ответа достаточно.

Дома он выписал для Жанар несколько простых объяснений: что означает измерение, почему результат относится к определённому месту и времени, почему чужое число без условий нельзя переносить на себя. Она прочитала, зачеркнула два слова и попросила объяснить их иначе.

Марат переписал. Впервые за много лет задача, которая не требовала ни нового прибора, ни сложного расчёта, заняла у него весь вечер.

Глава 9. Две чашки

Семипалатинск-21

Декабрь 1986 года

После звонка. Семипалатинск-21. Декабрь 1986 года.

Жанар узнала о переменах в Алма-Ате от брата прежде, чем Марат увидел телевизионные новости. Аскар позвонил поздно, говорил коротко и странно спокойно, будто рядом находился человек, которому нельзя показывать волнение. Он сказал, что в городе много людей, что на площади происходили столкновения, что он сам домой добрался. Потом попросил передать матери: с ним всё в порядке.

Жанар позвала мужа, но разговор уже оборвался.

— Ты понял что-нибудь? — спросила она.

— Только то, что он дома.

— Он сказал не только это.

— Я не слышал.

Жанар посмотрела на него так, как смотрела редко: не сердито, а с удивлением, будто ждала от мужа другой, более взрослой реакции.

— Он не захотел говорить по телефону. Ты же понимаешь.

— Понимаю.

— И что?

— Завтра ещё позвоним.

— Не надо завтра. Он сам позвонит, когда сможет.

Она поставила на стол тарелку с холодным ужином. Два года назад они спорили из-за того, что Марат слишком долго задерживается на работе. Потом перестали. За годы её работы в школе у них появился свой порядок: если она ложится раньше, оставляет суп на плите; если Марат приходит до неё, покупает хлеб. Теперь телефонный разговор нарушил этот порядок сильнее, чем любая поздняя смена.

— У вас что говорят? — спросила она.

— Ничего определённого.

— А ты спрашивал?

— Мы работали.

— Работали, — повторила она.

Он хотел объяснить, что день был трудный, что люди обсуждали свои бумаги и сроки, что у него не было сведений, которым можно доверять. Но почувствовал, что Жанар интересуется не этим. Ей было важно, возникло ли у него собственное желание узнать.

— Я не собираюсь повторять слухи, — сказал он.

— А я тебя и не прошу повторять. Я говорю, что мой брат там. И мы ничего не знаем.

Марат сел. В тарелке сверху образовалась тонкая плёнка жира. Он осторожно разбил её ложкой.

— Я тоже переживаю.

— Знаю. Только у тебя этого не видно.

Она сказала это без обиды. Оттого фраза осталась с ним надолго.

В школе Жанар попросили вести занятия как обычно. На перемене двое старшеклассников поссорились из-за того, кто что слышал дома. Один говорил с чужих слов, другой уверял, что знает наверняка. Жанар развела их по разным сторонам коридора, потом вошла в класс с журналом в руках и обнаружила, что не может сразу начать урок.

Она написала на доске тему урока. Дети стали переписывать её, не поднимая глаз. Только один мальчик спросил:

— А если в Алма-Ате неправильно говорят, мы откуда узнаем?

— Сначала узнаем, что именно говорят, — ответила Жанар.

— А если нам не скажут?

Она подошла к окну. Во дворе дворник сгребал подмёрзшие листья, хотя ветер возвращал их обратно.

— Тогда нельзя делать вид, будто знаем, — сказала она. — Но это не значит, что и спрашивать нельзя.

После уроков она позвонила матери из учительской. Та переспросила дважды, что сказал Аскар. Жанар впервые не успокоила её готовой фразой: попросила подождать следующего звонка и договорилась сама сообщить новости. Вечером Марат увидел на столе рядом с чайником две чашки и лист с номерами телефонов. Жанар не попросила его ничего делать. Она уже всё устроила, что могла.

На следующий день в коридорах говорили о смене руководства республики. Фамилию Кунаева произносили с привычной интонацией, как фамилию человека, присутствовавшего в жизни каждого через портреты, газеты и разговоры взрослых. Новая фамилия, Колбин, звучала чуждо уже потому, что за ней ещё не стояло местных историй. Кто-то говорил об обстановке в столице уверенно; кто-то отвечал, что ничего такого не было; третий советовал не обсуждать неизвестного.

Марат слушал отрывки, не вступая. Ему поручили собрать заключение о серии проверок, и к обеду не хватало двух подписей. Он ходил из комнаты в комнату, уточняя, где искать людей. В одной из комнат кто-то выключил радио, когда он вошёл. Он не счёл это связанным с собой. Потом подумал: возможно, люди просто услышали шаги и решили работать.

Днём Талгат спросил:

— У тебя родственники в Алма-Ате есть?

— У жены брат.

— Связались?

— Да. Говорит, дома.

Талгат кивнул.

— Этого сегодня достаточно.

— Почему?

— Потому что за остальным надо идти к тем, кто знает. А ты сейчас ничего не установишь.

Вечером брат позвонил снова. Марат поднял трубку первым. Аскар спросил, дома ли Жанар, и, получив ответ, сказал:

— Ты только не передавай лишнего. Я скоро приеду, всё расскажу.

Марат хотел спросить, был ли Аскар на площади, что видел и с кем возвращался домой. Но услышал в голосе юноши твёрдое нежелание отвечать и позвал жену.

Жанар говорила с братом минут пять, больше слушала, чем спрашивала. Когда положила трубку, попросила Марата подвинуть чайник ближе к краю стола.

— Он живой, — сказала она.

— Я же говорил.

— Ты говорил другое. Ты говорил, что больше ничего нельзя установить.

Он хотел возразить, но вовремя понял: спорить о точных словах здесь было бессмысленно.

Утром на работе Талгат заметил, что Марат несколько раз посмотрел на один и тот же лист, не перевернув его.

— Ты сегодня здесь или там?

— Здесь.

— Тогда иди домой пораньше.

— У нас срок.

— Срок без тебя не исчезнет. А дом без тебя вечером может ещё раз прожить тот же день.

Марат впервые ушёл до окончания работы не потому, что выполнил задачу. В коридоре ему было стыдно, будто он уступил слабости. Дома Жанар ничего не спросила. Просто поставила на стол две чашки вместо одной.

В пятницу Жанар задержалась после уроков. В учительской остались завуч и учительница истории; на столе между ними лежал лист с фамилиями старших учеников. Завуч просила уточнить, кто из ребят имеет родственников в Алма-Ате и какие разговоры шли в классах.

— Для внутренней справки, — сказала она. — Без оценок. Нам нужно знать, чем дети заняты.

Жанар узнала несколько фамилий. В списке был тот самый мальчик, который спрашивал, как узнать правду, если её не сообщают. Напротив его фамилии оставили пустую строку.

— А что писать? — спросила Жанар.

— Что слышали. Кто что сказал.

— Вы же попросили меня проводить уроки как обычно.

— И проводите. Одно другому не мешает.

Завуч не повышала голоса. Она тоже боялась ошибиться, и Жанар это видела. Учительница истории сидела молча, придерживая пальцем угол листа, который поднимало теплом от батареи.

— Ребёнок спросил меня, можно ли доверять слухам, — сказала Жанар. — Не знаю, что здесь сообщать.

— Так и напишите.

— Его фамилию тоже?

Завуч убрала ручку в ящик.

— Жанар, я ведь не сама придумала.

Они посмотрели друг на друга. Устать за эту неделю успели все. Жанар взяла лист, нашла строку и написала: «Ученик спросил, можно ли доверять слухам. Сведений о самих событиях на уроке не сообщали». Затем поставила дату, расписалась и подвинула бумагу к завучу.

— Это всё, что я могу подтвердить.

Завуч прочитала запись. Попросила не забывать, что разговоры иногда продолжаются после звонка. Жанар ответила, что за каждым разговором детей следить не может. Она ожидала возражения, но завуч лишь спросила, нет ли у неё полоски плотной бумаги: у классного журнала оторвалась обложка.

В коридоре уже погасили половину ламп. У гардероба стоял мальчик из её класса, застёгивал пальто одной рукой и придерживал другой расстегнувшийся портфель. Увидев Жанар, он хотел что-то спросить, но передумал.

— Автобус ещё будет, — сказала она.

— Знаю.

Она помогла ему подобрать рассыпавшиеся тетради. В одной был рисунок зимней улицы, на котором художник зачем-то оставил деревья зелёными. Жанар вернула тетрадь, ничего не сказав о цвете листьев.

Вечером Аскар позвонил ещё раз. На этот раз он говорил громче и сердился, когда сестра расспрашивала подробно.

— Я же сказал, со мной ничего не было.

— А с кем было?

— Не знаю всех, — ответил он. — У нас тут людей много.

Слышно было, как кто-то просит его освободить телефон. Аскар быстро назвал новый адрес общежития, где можно оставить сообщение, и положил трубку. Жанар записала адрес на обороте школьного расписания. В графе последнего урока уже не помещались цифры, и она дописала название улицы на полях.

На следующий день Марат предложил позвонить ещё раз. Она отказалась.

— Пусть теперь сам, — сказала она. — Он просил.

Марат взял у неё бумагу и переписал адрес в семейную книжку. Он не спросил, почему она записала его на расписании, и Жанар была ему за это благодарна.

Глава 10. Разговор без протокола

Семипалатинск-21

Январь 1987 года

Разговор. Семипалатинск-21. Январь 1987 года.

Ракитин пришёл перед обедом. Марат видел его прежде на служебных совещаниях, но один на один они не разговаривали. Тот носил обычный тёмный костюм, оставлял пальто на стуле и никогда не садился спиной к двери. Из-за этой привычки Виктор однажды целую неделю выбирал себе место так же, пока Талгат не спросил, что он там охраняет.

Ракитин работал по линии государственной безопасности. В комнате о нём говорили «из органов», реже — «КГБ». Ни должности, ни круга его поручений Марат толком не знал; это незнание почему-то позволяло приписывать ему больше власти, чем людям, чьи подписи стояли на распоряжениях.

— Минут десять найдёте? — спросил Ракитин.

Марат посмотрел на часы. До столовой было ещё двадцать минут.

В соседней комнате Ракитин попросил прикрыть дверь и сразу сказал, что речь не об измерениях и лаборатории. Марат поднял голову.

— А о чём?

— У вас родственники в Алма-Ате. После декабрьских событий разговоров много. Сотрудники пересказывают услышанное дома, потом выясняется, будто сведения получены здесь.

— Я здесь ничего не рассказывал.

— Я не утверждаю, что рассказывали.

На столе лежала папка без надписи. Ракитин к ней не притрагивался. Марат поймал себя на том, что пытается определить её толщину.

— Брат жены у вас бывает?

— Был раньше. Когда приедет снова — не знаю.

— Что он вам сообщил?

Марат назвал только то, что слышал сам: домой добрался, с сестрой говорил отдельно, подробностей не сообщал. Он не сказал о новом адресе общежития. Ракитин не спросил.

— Вы можете мне записать именно это? — произнёс он.

Марат хотел согласиться, потом посмотрел на закрытую папку.

— Для чего?

Ракитин помолчал.

— Чтобы не передавать ваши слова по памяти.

Ответ был разумным. От этого Марату стало хуже. Всю жизнь он требовал, чтобы слова сохранялись вместе с основанием; теперь сохранения требовали от него, а основания он не видел.

— Я не знаю, что собираются устанавливать по моим словам.

— Тогда не пишите о том, чего не знаете.

Он придвинул чистый лист. Марат записал дату разговора с Аскаром приблизительно, отдельно указал, что точного числа не помнит. Передал написанное. Ракитин прочёл и попросил добавить фамилию.

— Моего родственника?

— Вашу. Вы же записали.

Марат расписался. Ракитин сложил лист, убрал в папку и больше вопросов не задал. Десять минут кончились. Они вышли в коридор, где двое сотрудников уже спорили, успеют ли получить горячее.

За обедом Виктор спросил, чего от него хотели. Марат ответил, что уточняли разговоры. Виктор положил ложку.

— Какие?

— Домашние.

— Тогда чего ты мне рассказываешь?

Он сказал это тихо, без своей обычной улыбки, и Марат вдруг рассердился. Ракитин говорил с ним вежливо, никто не угрожал, никто не требовал ложного показания, а за столом уже нельзя было произнести два обычных слова.

Вечером он рассказал Жанар всё. По мере рассказа её лицо становилось неподвижным. Когда он дошёл до листа, она спросила, почему не позвонил домой сразу.

— Я ничего не сообщил, чего сам не слышал.

— Я спросила, почему ты мне не позвонил.

Он начал объяснять, что разговор не касался её, потом остановился. Аскар был её братом.

Жанар встала и убрала со стола семейную книжку с адресами. Марат никогда не обращал внимания, куда она её кладёт. На этот раз увидел: в ящик с дипломом, под тетради.

— Он не спрашивал адрес, — сказал Марат.

— Хорошо.

Она не хлопнула ящиком. Села и продолжила проверять сочинение. Марат долго стоял возле плиты, хотя чайник ещё не закипал.

На следующий день он разыскал Ракитина и попросил показать свою запись. Тот удивился, но лист принёс. Марат перечитал. Ни одной неправильной строки не было.

— Дополнить хотите?

— Хочу знать, куда она пойдёт.

— По моему поручению. За это отвечаю я.

Он больше ничего не объяснил. Марат вернулся к столу, впервые почувствовав, что точная запись может оставаться частью чужого, неизвестного ему действия.

Дома он сказал Жанар, что видел лист ещё раз. Она спросила, стало ли ему спокойнее. Марат покачал головой. Жанар подвинула ему чистую чашку. Семейной книжки на столе по-прежнему не было.

Глава 11. Белые рубашки