Тишина на полигоне

— Теперь помог. Пошли.

Комната оказалась длиннее их общежитской, но народу в ней уже было столько, что разницы Марат не почувствовал. На столе стояли салат, селёдка и маленькая тарелка с нарезанными яблоками. Хозяйка пыталась оставить яблоки до конца ужина; гости брали их, пока она отворачивалась.

Жанар сидела у окна и пришивала хозяину пуговицу. Когда Виктор представил Марата, она подняла глаза:

— А вы тоже с работы?

— Сейчас — из общежития.

— Это я вижу. Я спрашиваю, вы здесь все из одного места?

Хозяин объяснил, что знаком с Виктором, а Марат знаком с Виктором, следовательно, все знакомы. Жанар откусила нитку, вернула рубашку и наконец придвинула к себе тарелку.

Марат весь ужин ловил возможность спросить, давно ли она в городе. Ему мешал человек напротив, непрерывно рассказывавший о рыбалке. Рассказчик в третий раз дошёл до места, где кончилась леска, когда Жанар сама повернулась к Марату:

— Вы сегодня вообще не разговариваете.

— Слушаю.

— Он в прошлый раз поймал больше. Сегодня почему-то стесняется.

Человек напротив услышал и возмутился. Оказалось, в прошлый раз была другая река. Жанар извинилась так серьёзно, что засмеялись даже хозяева.

Потом всем предложили переставить стол к стене. Пока выносили стулья, Виктор включил проигрыватель. Игла перескочила, песня началась с середины. Никто не пошёл танцевать первым. Жанар встала, взяла Марата за руку и попросила не смотреть на свои ноги.

Он всё равно смотрел.

— Вы считаете? — спросила она.

— Нет.

— Напрасно. Я тоже сбиваюсь.

Вторая сторона пластинки была поцарапана. На одном месте певец начинал слово и возвращался к нему снова. Виктор крикнул, что это специально для начинающих. Жанар расхохоталась, Марат перестал следить за ногами и сразу наступил ей на туфлю.

Провожать её он вышел вместе с другими. У поворота компания разделилась; ещё через квартал с ними попрощалась пожилая учительница, которая всё время несла пакет так, словно внутри было что-то хрупкое. Марат остался с Жанар один и наконец узнал, что она преподаёт русский язык и литературу, живёт пока у знакомой и совсем не собиралась задерживаться здесь надолго.

— А сейчас? — спросил он.

— Пока остаюсь. У меня пятый класс. Они решат, что я из-за них уехала.

Он начал рассказывать, что в городе можно получить хорошую работу, что людей ценят и есть чему учиться. Жанар слушала, наклонив голову. У её подъезда пахло мокрой землёй: кто-то поливал клумбу из ведра.

— Вам правда здесь нравится? — спросила она.

— Да.

— Тогда приходите в следующее воскресенье. Покажете, что именно.

Марат согласился слишком быстро. Она улыбнулась и вошла в подъезд. Он успел пройти до угла, прежде чем понял, что они не договорились о времени. Вернулся и постучал в уже закрытую дверь. Жанар выглянула из окна второго этажа.

— В три, — сказала она. — Я думала, вы вернётесь.

В общежитии Виктор пытался расстегнуть верхнюю пуговицу чужой рубашки.

— Ну что, понравились люди?

Марат забрал рубашку. На левом рукаве осталось маленькое пятно от салата. Он намочил полотенце и начал оттирать.

— В воскресенье не занимай кипятильник, — сказал он.

Через неделю они дошли до реки. Жанар сняла туфли, вытряхнула песок и долго стояла босиком у самой воды. Марат рассказал ей про отца, который хотел, чтобы сын работал поближе к дому, и про институтские занятия, где за правильным ответом почти никогда ничего не следовало. Здесь следовало: запускалась работа, ехали люди, можно было увидеть, что твои знания кому-то нужны.

Она не сказала, что понимает. Подобрала маленький плоский камень и попробовала пустить по воде. Камень сразу утонул.

— Покажите, — попросила она.

Марат выбрал другой. На этот раз не стал объяснять, как держать руку. Просто бросил. Получилось два прыжка. Жанар заявила, что это не считается хорошим результатом, и они задержались у реки до вечера.

Глава 4. Ключи на двоих

Семипалатинск-21

Осень 1980 года

Марат и Жанар устанавливают полку. Семипалатинск-21. Осень 1980 года.

Кольцо оказалось велико. В магазине Жанар уверяла, что так удобнее, а дома стало ясно: с мокрой руки оно соскальзывает. Марат предложил отнести мастеру. Она сняла кольцо, положила возле чашки и спросила, не найдёт ли он заодно человека, который объяснит им, как жить в одной комнате и не передвигать друг друга вместе с мебелью.

После свадьбы они поселились у пожилой женщины. Получить своё жильё сразу не удалось. Комната вмещала кровать, стол и шкаф; чтобы открыть нижнюю дверцу, приходилось отодвигать стул. Марат собирался сделать полку, Жанар — повесить занавеску, хозяйка просила не сверлить стену после восьми. Все трое считали эти требования легко совместимыми, пока не начался обычный рабочий день.

Однажды вечером Марат принёс доску и обнаружил, что Жанар уже разложила на столе тетради. До восьми оставалось сорок минут. Он попросил убрать на полчаса. Она сказала, что через полчаса останется ещё сорок непроверенных работ. Марат не понял, зачем считать так точно, если полка нужна обоим.

— Тогда делай, — сказала Жанар и начала собирать тетради.

Он поставил доску к стене. Ему не нравилась уступка, после которой становилось ясно, что согласия не было.

Хозяйка заглянула на звук стула и спросила, почему они до сих пор не ужинают. Они попытались объяснить. Женщина посмотрела на доску, на тетради, потом вынесла из своей комнаты маленький столик на колёсиках.

— Мне телевизор подвинете, когда понадобится. Пока берите.

Марат прикрепил полку в воскресенье. Она получилась ниже, чем он хотел: сверху обнаружилась старая трещина. Жанар поставила на неё книги, одну чашку и маленькую глиняную фигурку, которую Марат прежде не видел.

— Откуда?

— Из дома. Ты же не все мои вещи знаешь.

Фигурка изображала коня, но задняя нога у него давно откололась. Марат предложил подклеить подставку. Жанар сказала, что тогда он перестанет качаться, а ей так нравится. Он покачал коня пальцем и отложил клей.

В тот же год его приняли в КПСС. Заявление он писал без чужой подсказки. Отец спросил по телефону, сам ли решил. Марат ответил, что сам. Ему нравилась мысль о принадлежности к людям, от которых можно требовать больше.

На работе поздравили коротко. Секретарь партийной организации Завьялов поговорил с ним о группе, о людях, которые не умеют выступать, но тянут своё дело годами. Марат слушал и вспоминал техника с тяжёлым ящиком. Тот не произнёс ни одной высокой фразы, зато охотно взялся с ним за тяжёлый ящик.

Вечером пришли Виктор и его жена. Принесли пирог, сели за стол, которым хозяева ещё не научились пользоваться вдвоём. Виктор осмотрел новую полку и заявил, что она выдержит всё, кроме Маратова усердия. Жанар попросила его проверить. Он положил на полку ладонь, нажал, потом на всякий случай убрал.

Они ужинали допоздна. Хозяйка заглянула сказать, что будет спать, и осталась на чай. Жанар поставила ещё одну чашку, Марат подвинулся на кровати. В комнате стало невозможно пройти, но никто не собирался уходить.

Когда гости разошлись, Марат мыл посуду, а Жанар вытирала. Снаружи в окно бил дождь. Она спросила, хочет ли он всегда жить здесь. Он ответил, что пока да.

— Я тоже пока, — сказала она.

Марат повернулся. Ему показалось, что она убавила что-то в их общей жизни. Жанар протянула мокрую тарелку обратно: он плохо смыл мыло.

— Это не значит, что мало, — добавила она. — Я просто не умею за всё вперёд обещать.

Он домыл тарелку. Через несколько дней они сделали дубликат ключа. Марат повесил свой на толстую нитку, Жанар убрала в карман пальто. Утром оба долго искали, кто положил квитанцию на единственный свободный стул, и чуть не опоздали на работу.

Глава 5. Начало отсчёта

Испытательный комплекс и Семипалатинск-21

Лето 1981 — весна 1982 года

Сверка записей. Испытательный комплекс и Семипалатинск-21. Лето 1981 — весна 1982 года.

Работу, за которую Марата впервые похвалили при всех, никто потом не вспоминал в тех словах, какими говорил начальник. В памяти осталось другое: грязь на рукаве пиджака, отказавшая накануне пишущая машинка и Талгат, который, прежде чем поздравить, попросил вернуть заимствованный карандаш.

Всё началось со спора о времени. Одна бригада сдала свою часть вовремя, другая заверяла, что задержка началась не у неё, третья ссылалась на старую ведомость, где не совпадали отметки. Для начальства задача была простой: установить, можно ли считать проверку законченной. Для работников — не простой вовсе. От заключения зависело, кому придётся снова ехать, менять порядок работ и объяснять задержку.

За неделю до совещания произошла неприятность, о которой затем никто не любил вспоминать. Две бригады прибыли в разное время к одной и той же работе. Одна привезла людей, другая — оборудование. Когда вторые приехали, первых уже отправили обратно: руководство посчитало, что подготовка сорвалась. Бригадир, плотный седоватый мужчина, в дверях кабинета сказал Марату:

— Ты потом объяснишь моим людям, почему они день мотались?

— Я не распоряжался отправлять вас.

— Я знаю. Поэтому и спрашиваю тебя, а не того, кто распоряжался.

Марат не нашёлся, что ответить. Накануне он согласовал сводку времени, не заметив, что в двух таблицах одинаковое слово обозначало разные начала отсчёта. Бригадир ушёл, оставив дверь открытой. Марат закрыл её и вернулся к листам.

Он не сумел решить расхождение сразу. Поехал с Виктором к другой группе, час ждал человека, которого никто не хотел отпускать с рабочего места. Тот вышел в куртке поверх рубашки, раздражённый тем, что его снова спрашивают о вчерашнем дне.

— Если хотите назначить виновного, назначайте меня, — сказал он. — Только скажите, какую запись вы называете временем начала.

Марат открыл оба журнала. Через некоторое время они перестали спорить и стали сравнивать, что видел каждый. Рабочий напомнил о задержке транспорта, Виктор — о перенесённом устном распоряжении, Марат — о времени, указанном на первом листе. Несовпадение осталось, но стало понятно, к какому действию оно относится.

Когда отметки времени сопоставили заново, Марат попросил позвать бригадира на совещание вместе с теми, кто подписывал график. Начальник поморщился, но согласился.

После совещания бригадир задержал Марата у лестницы.

— Значит, второй раз зря нас не погонят?

— Я не могу этого обещать.

— А чего можешь?

— Теперь у всех одна запись о том, когда начинается ваша работа.

Бригадир пожал плечами.

— Хорошо. Слова хотя бы одинаковые стали.

Оказалось, что расхождение существовало в подписях к времени, а не в самом порядке наблюдений. В одной таблице время считали от открытия ворот, в другой — от включения измерительной установки. Никто не подделывал документы и никто не был глуп. Просто документы составлялись для разных задач, а теперь их потребовали свести в один ответ.

Марат не чувствовал открытия. Ему было неловко от того, что взрослые люди не договорились о словах. Но на совещании его объяснение приняли, и задержка, ещё утром казавшаяся неизбежной, перестала быть причиной новых работ. Начальник поблагодарил его по имени. Позднее кто-то похлопал по плечу и назвал молодцом.

— Видишь? — сказал Виктор, когда они вышли в коридор. — Теперь все будут приносить тебе таблицы. Поздравляю.

Марат действительно начал получать чужие таблицы. Сперва одну или две в неделю, потом почти каждый день. Это выглядело доверием. На деле ему всё реже доставалось время для того, ради чего он учился.

Однажды Талгат застал его поздно вечером над чужим журналом.

— Чей?

— Попросили помочь.

— Кто?

Марат назвал фамилию.

— А сам он где?

— Домой ушёл.

Талгат поставил на стол пакет с хлебом.

— Тогда и ты иди. Бумага не станет правильнее от того, что ты будешь сидеть над ней вместо хозяина.

— Если я уйду, утром всё встанет.

— Значит, пусть утром увидят, что человек не успел. Ты же хочешь, чтобы у нас всё было честно.

Марат остался. Не назло Талгату, не ради начальника, а потому что уже начал. Пока он работал, начало превращалось в обязательство; бросить на середине казалось хуже, чем лишний час труда.

Через несколько дней после похвалы Марат встретил того самого бригадира у столовой. Мужчина стоял с обеденным бидоном и разговаривал с молодой женщиной в рабочем халате. При виде Марата он прервал разговор.

— Слышал, тебя отметили.

— За то, что нашли расхождение.

— Хорошо, что нашли. Моим ребятам за ту поездку кто заплатит?

Марат уже подготовил ответ: он передал исправленную сводку, а распоряжения об оплате не принимал. Но бригадир не дал ему начать.

— Я не спрашиваю, кто подписывает. Я спрашиваю, кто им скажет, почему они приехали зря.

На следующий день Марат попросил у начальника разрешения объяснить людям новое расписание. Начальник посмотрел на часы.

— Это не твоя обязанность.

— Они будут работать по нашей сводке.

— По утверждённой сводке. Не присваивай полномочий.

Марат вышел, не получив разрешения, и только тогда понял, что его заявление прозвучало как обещание, которое он не в состоянии исполнить. Бригадир уже ждал внизу у проходной. Они пошли вместе до остановки, и Марат рассказал ровно то, что знал: две группы пользовались разными отметками времени, проверка сделана заново, новые сроки теперь совпадают. Бригадир слушал без вопросов.

— А за прошлый день? — спросил он, когда подошёл автобус.

— Я подал уточнение. Решение не у меня.

— Тогда скажи сразу, что не у тебя. А то говоришь уверенно — люди думают, ты всё устроил.

Вечером Жанар увидела, что он не ест суп.

— Заболел?

— Нет. Оказалось, я не всё могу решить.

— Поздравляю, — сказала она. — Мне сегодня родители весь урок объясняли, как учить их ребёнка. Я их до конца выслушала. Ты хоть суп ешь.

Она придвинула хлебницу. Марат засмеялся и взял ложку. Утром он всё-таки выяснил, кому направлено уточнение по оплате, и передал фамилию бригадиру. Это заняло меньше времени, чем его вчерашние объяснения.

Весной 1982 года ему предложили вести небольшую измерительную группу. Он не сказал об этом родителям сразу. Сначала ему хотелось убедиться, что новая должность действительно его, а не временное удобство для начальства. Потом всё откладывал письмо. Отец узнал от знакомого раньше.

— Значит, дошёл до людей, — сказал он по телефону.

— Я и раньше с людьми работал.

— Не спорь. Радоваться можно?

— Можно.

Он положил трубку и ещё некоторое время стоял в комнате связи, где пахло нагретой проводкой. Уходить не хотелось: радость оказалась короче дороги до аппарата.

Позже Талгат поздравил его без торжественности:

— Теперь ты будешь объяснять не только свои ошибки.

— Я понял.

— Нет. Ты пока радуешься. Это тоже нужно. Поймёшь потом.

Вечером Марат принёс домой ключ от нового стола. Жанар спросила, на что ему два ключа, если уходить с работы он теперь всё равно будет последним.

Глава 6. Взносы

Семипалатинск-21

Ноябрь 1983 года

Партийные взносы. Семипалатинск-21. Ноябрь 1983 года.

Красная книжка лежала между расчётным листком и сложенной квитанцией. Марат доставал её раз в месяц, аккуратно расправлял угол страницы и ждал, пока секретарь сверит сумму. В партию его приняли тремя годами раньше, после кандидатского стажа. Тогда каждый разговор о нём начинался со слов «молодой специалист». Теперь он руководил группой и иногда слышал от тех же людей, что слишком молод, чтобы спорить.

В коридоре ждал Талгат. Он тоже пришёл платить взносы, но книжку держал прямо в кармане пиджака, без обёртки.

— Заполняешься? — спросил он, увидев Маратов лист.

— Характеристику попросили на техника.

— Работает хорошо?

— Да. Но опоздания были.

— Тогда пиши и то и другое.

Марат недовольно посмотрел на него. Талгат умел давать совет так, будто задача от этого становилась проще. На самом деле трудность начиналась с последней строки: рекомендовать ли человека для новой работы. Техник был аккуратен с прибором, но дважды за месяц не пришёл вовремя. В первый раз объяснил, во второй промолчал. Марат счёл молчание неуважением к группе.

Секретарь открыл дверь. Его звали Николай Петрович Завьялов. За столом у него стоял электрический чайник с заменённой крышкой; ручка крышки нагревалась, и Завьялов снимал её носовым платком.

— Садись, Касымов. Ты по технику?

Марат протянул лист.

Завьялов прочитал, вернулся к началу и спросил, кто заменял работника в дни опозданий. Марат назвал две фамилии.

— Этих спросил?

— Опоздания я видел сам.

— Я не об опозданиях.

Марату захотелось забрать характеристику. Он не любил, когда проверку очевидного превращали в разговор.

Завьялов вышел в соседнюю комнату и вернулся с двумя пустыми чашками.

— У него мать после больницы, — сказал он. — Ты знаешь?

— Мне не говорил.

— Мне тоже не он говорил. Жена заходила. Им надо смену передвинуть, пока с уходом не разберутся.

Марат почувствовал себя обманутым. Человек нарушил порядок, не счёл нужным объяснить, а теперь получалось, что начальник группы должен был догадаться сам.

— Почему через вас?

— Здесь меня нашли. Тебя весь день нет.

В дверях показалась женщина со стопкой листов. Завьялов попросил оставить их на стуле. Женщина сказала, что на стуле уже лежат прошлые.

— Тогда на мои колени, — ответил он.

Она засмеялась и ушла. Марат смотрел на характеристику. За эту неделю он дважды оставался допоздна, прикрывая чужую смену, и теперь не знал, куда деть собственную обиду.

— Опоздания не вычёркивай, — сказал Завьялов. — С новым расписанием разберитесь. А человека не отправляй дальше с одной этой строкой. Он не только опаздывает.

На собрании вечером обсуждали работу, дисциплину и ремонт общего помещения. Первые два вопроса прошли гладко. На третьем люди заговорили одновременно: обещали ещё весной, материалы куда-то увезли, молодые семьи сами покупают то, что давно должно быть выдано. Завьялов попросил назвать тех, кто видел передачу. Один человек встал и назвал свою фамилию. После этого спор стал короче и неприятнее.

Марат ушёл с чувством, ради которого когда-то подавал заявление: если люди взяли на себя обязанность отвечать друг перед другом, можно добиться чего-то большего, чем выговор одному виноватому. Его раздражала торжественная речь, но сама обязанность казалась правильной.

Дома Жанар попросила показать билет. Она держала его осторожно, будто разрешение трогать личную вещь могло закончиться в любой момент.

— У отца такой же был, — сказала она. — Он его в нижнем ящике держал. Нам даже заглядывать не разрешал.

— А ты заглядывала?

— Я же знала, где он лежит.

Она вернула книжку и спросила, как прошло собрание. Марат рассказал о технике. Жанар выслушала, потом поинтересовалась, когда сам Марат в последний раз звонил матери. Он сказал, что недавно.

— Недавно — это когда мы вместе говорили?

Он посчитал недели и поднялся к телефону. Билет остался на столе рядом с её тетрадями. Вернувшись, Марат увидел, что Жанар положила на него чистый конверт: с открытой форточки тянуло, страницы шевелились.

На другой день он поговорил с техником. Тот признался, что не хотел просить о послаблении перед новым назначением. График поменяли на две недели. Одно опоздание из характеристики Марат убрал: в тот день смена действительно начиналась позже, но исправленный лист до него не дошёл. Второе оставил. Техник прочёл и расписался, не возражая.

Глава 7. Сухая осень

Семипалатинск-21

Осень 1985 года

Три папки на столе. Семипалатинск-21. Осень 1985 года.

На стол Марату поставили три папки со старыми таблицами. После вступившего в силу в августе моратория на ядерные испытания до них наконец дошла очередь. Приборы по-прежнему проверяли, но никто уже не подгонял к ближайшему испытанию. Виктор успевал выпить чай горячим; Марат то и дело смотрел на часы.

Нужно было проверить, годятся ли таблицы для нового сопоставления данных. Ему нравилось начало: весь материал перед глазами, никаких поездок, горячий чай возле окна. На третий день он почувствовал, что каждая папка становится тяжелее. В документах обнаруживались не большие ошибки, за которые можно получить благодарность, а множество небольших человеческих способов сэкономить время. Кто-то оставлял обозначение только на первой странице. Кто-то переписывал пояснение словами, понятными самому себе. Кто-то отмечал результат карандашом, рассчитывая потом перенести чернилами.

— Вреда от этого не было, — сказал Виктор, увидев его список замечаний.

— Не знаем.

— А что знаем?

— Что нам приходится гадать.

— Ты просто не любишь людей.

Марат рассмеялся. Виктор работал с ним уже много лет и умел произнести обидную фразу так, что она звучала как забота. Вечером он пригласил Марата с Жанар к себе на чай и предупредил не приносить ничего съестного: жена готовила пироги, а он не хотел, чтобы весь вечер спорили, чья мука лучше.

За столом разговор повернулся к новостям из Москвы. После избрания Горбачёва людей стали занимать не только сами решения, но и то, как быстро о них заговорили. Кто-то уверял, что теперь будут спрашивать за каждую копейку; кто-то говорил, что ровно наоборот, всё спишут ради красивого отчёта. Жанар заметила, что в школе дети слышат дома то же самое, только в более коротких выражениях.

— А у вас? — спросила хозяйка.

Марат понял, что вопрос относится к полигону. Он посмотрел на Виктора, но тот нарочно не помог.

— У нас много работы, — ответил Марат.

— Я не спрашиваю, много ли.

— Значит, я не понял вопрос.

Хозяйка пожала плечами. Жанар незаметно тронула мужа коленом под столом. Уже дома сказала:

— Тебя ведь не спрашивали о секретах.

— А о чём?

— Не знаю. Может, о том, как тебе живётся.

— Так бы и спросили.

— Марат, люди не всегда строят вопросы так, как ты ведомости.

Позднее они гуляли по улице, когда стало прохладно. В квартирах включали свет. Возле магазина двое мужчин спорили о сухом законе, как будто закон написали специально против их субботних встреч. Один уверял, что будут пить меньше. Второй сказал: «Будут пить хуже», и оба почему-то рассмеялись.

Жанар спросила:

— Если старой работы станет меньше, ты уедешь?

— Куда?

— Не знаю. Где будут нужны твои знания.

— Они здесь нужны.

— Сейчас я спрашиваю не про сейчас.

Он остановился. За разговором они ушли дальше, чем собирались, и возвращаться пришлось бы по неосвещённой стороне улицы.

— У нас не принято строить планы по слухам, — сказал он.

— А дома принято?

— Дома всё иначе.

— Вот именно.

Он взял её под руку. Она не отстранилась. Они пошли обратно, обсуждая совсем другое — подоконник, который надо будет по-красить, соседку, попросившую помочь с математикой сыну, и зимнюю одежду. В этом разговоре Марат чувствовал себя увереннее.