Мой хоккеист. Золотой лёд

Милана Седина

Мой хоккеист. Золотой лёд

Мой хоккеист. Золотой лёд

Милана Седина и Юнона Стангард

Глава 1

Я стояла за дубовой кафедрой зала заседаний, вцепившись пальцами в полированный край до белизны суставов. В зале пахло остывшим кофе, казенной полиролью и цитрусовым одеколоном начальника департамента. Перед девятью членами попечительского совета арены «Кристалл» лежали стопки моего финансового отчета. Дефицит в два миллиона восемьсот тысяч рублей я выделила красным сама, надеясь на открытый разговор о субсидии.

Наивная дура.

Напротив меня в кожаном кресле сидел Вадим Петрович Свиридов. Сытый, в синем костюме с депутатским значком. Его пальцы лениво постукивали по перьевой ручке.

— Майя Алексеевна, избавьте нас от комсомольской лирики, — Свиридов щелкнул тумблером селектора, глуша микрофон на моей стойке. Мембрана визгнула. — Женский хоккей в области — чемодан без ручки. Ни рейтингов, ни спонсоров. Лед «Кристалла» передается строительному холдингу под распределительный центр стройматериалов. Решение согласовано. Распишитесь в уведомлении.

Члены совета дружно опустили глаза в столешницу.

— Согласно пункту четыре-два регламента Минспорта, — я заставила голос звенеть под лепным потолком, посылая звук диафрагмой, как учили в фигурном катании, — муниципальная арена первой категории не имеет права перепрофилировать лед при наличии команды всероссийского реестра. Договор ЖХК «Рыси» действует до мая!

— Регламент изменен вчерашним постановлением губернатора об оптимизации спортобъектов, — Свиридов брезгливо поддел страницу ногтем. — Вы опоздали на сутки. Подписи, коллеги.

Трое слева подняли руки. Секретарь уже заносила ручку над графой «единогласно».

— Подождите голосовать! — я швырнула на сукно веер подписных листов. — Четыреста двадцать подписей. Родители ДЮСШ, заводчане, ветераны спорта. Попробуйте отдать каток под цемент, Вадим Петрович. Копия ляжет прокурору области через сорок минут вместе с актом проверки вашей закупки компрессоров.

Лицо Свиридова окаменело, затем расплылось в гадкой усмешке. Он скомкал верхний лист и бросил в корзину:

— Макулатура. Охрана, помогите гражданке Савельевой покинуть зал.

Двухметровый чоповец шагнул ко мне, протягивая тяжелые руки в перчатках. Я впилась ногтями в дерево кафедры:

— Тронь меня — и сядешь. Ты пожалеешь об этом, Свиридов. Ровно через десять секунд.

В этот миг тишину коридора разорвал глухой удар.

Дубовые двери зала с грохотом распахнулись. Карбоновый наконечник трости жестко врезался в наборный паркет. В проеме вырос Илья Беркутов.

Он казался монолитом. Черное пальто нараспашку, плечи перекрывали дверной створ, свитер облегал мощный торс. На скуле белел рваный шрам от конька, а в серых глазах горело холодное пламя, из-за которого в КХЛ его звали Беркутом. Мой ночной вызов с тридцатью страницами тактического аудита и фразой: «Или ты догниваешь на пенсии, или доказываешь, что тебя рано списали» — сработал.

Беркутов шагнул вперед, чуть припадая на правую ногу, но держа спину идеально прямо. Чоповец испуганно вжался в косяк.

— Здесь закрытое совещание! — Свиридов привстал с кресла. — Вон отсюда, Беркутов! Ваша слава осталась в Москве!

Илья дошел до стола, упер трость в паркет и посмотрел на чиновника сверху вниз. Затем бросил на раскрытый протокол лист с синей шапкой:

— Заявление о назначении главного тренера ЖХК «Рыси». Входящий Минспорта девятьсот три дробь два. Зарегистрировано министром полчаса назад. Вопросы?

Свиридов побледнел. Кулуарный распил арены рушился.

— Кандидатура громкая, Илья Владимирович, — выдавил он. — Но у клуба долг за лед два миллиона восемьсот тысяч. Срок оплаты — сегодня в полдень. Нет денег — договор расторгается автоматически. У вас есть три миллиона наличными? Нет? Разговор окончен.

Беркутов не ответил. Он стянул с безымянного пальца массивный перстень из белого золота. Перстень чемпиона с темно-синими сапфирами и бриллиантовой надписью: «Кубок Гагарина — Капитан». Металл с гулким стуком упал на стол перед Свиридовым. Рядом легли банковская выписка и договор займа под залог перстня. После совещания Илья должен был передать его оценщику; деньги уже поступили клубу.

— Три миллиона двести тысяч в ломбардной оценке, — отчеканил Беркутов. — И три миллиона живыми на спецсчете клуба. Это мой личный гарантийный взнос. Забирайте долг и выписывайте допуск на сезон. Сейчас же.

Свиридов отпрянул, словно от огня. Сгреб бумаги и бросился к выходу, но в мраморном фойе дорогу ему преградила Тома со стедикамом:

— Прямой эфир городского портала, Вадим Петрович! Четырнадцать тысяч зрителей онлайн. Повторите, почему вы отказываетесь принять гарантийный взнос олимпийского чемпиона?

Свиридов оскалился резиновой чиновничьей улыбкой:

— Мы всемерно поддерживаем женский хоккей! Утверждаем Илью Владимировича единогласно! — он черканул закорючку на акте допуска, сунул планшет мне и прошипел на ухо: — В воскресенье контрольный матч с серебряным призером лиги, «Арктикой». Проиграете с разницей в три шайбы — снимем за профнепригодность.

Чиновники поспешно скрылись.

Мы остались вдвоем у панорамного окна. Внизу поблескивал свежий лед. Пахло холодом и аммиаком.

— Мне не нужны твои спасибы, Савельева, — бросил Илья. — И сопли с камерами не нужны. Ты прислала дерзкое письмо — я приехал. С этой секунды команда моя. Раскатка через сорок минут. Не лезь под руку.

Я подошла вплотную, задрав подбородок к его жестким глазам. От пальто веяло морозом и табаком:

— Лед будет залит через тридцать минут, тренер Беркутов. Но правила диктую я. Расписание составляю я. Контракты подписываю я. И если ты вздумаешь ломать девчонок через колено, как в мужиках, — вылетишь быстрее, чем перстень вернется из ломбарда. Здесь команду спасаю я. А ты учишь их забивать. По рукам?

Мускул на его скуле дрогнул, в глазах блеснула искра уважения:

— По рукам, генеральный менеджер. Показывай своих калек.

* * *

Я захлопнула дверь кабинета и задвинула щеколду. На плитке захлебывался старый чайник. Илья сбросил пальто на вешалку и без церемоний опустился в мое кресло, вытянув правую ногу вперед.

— Встаньте с моего кресла, Беркутов, — я выключила плитку. — И ответьте: зачем олимпийскому чемпиону нищий клуб-банкрот? Решил примерить нимб спасителя для столичной прессы?

Илья прищурился:

— Кресло скрипит, Савельева. А насчет причин... думаешь, я купился на твои отчеты?

Я уперлась ладонями в стол, наклоняясь к его лицу:

— Я знаю, что тебя растоптали после финала Кубка. Сделали крайним и закрыли дорогу в топ-клубы. И знаю, что никто не даст тебе карт-бланш. Я даю этот шанс. Но если ты здесь ради красивой картинки — уходи сейчас.

Беркутов поднялся, нависая надо мной всей двухметровой мощью:

— Твоя записка... Ты единственная поняла, почему мы слили седьмой матч. Расписала предательство моих защитников точнее штаба. Ты видишь игру костями, Савельева. Поэтому я здесь. А теперь покажи схемы.

Он повернулся к доске, где магнитами стояла наша схема: глухой откат «один-два-два».

— Это хоровод на утреннике, — Илья сгреб магниты ладонью. — Сидите на синей линии и ждете, пока вам оторвут голову. Мы пойдем в агрессивный форчекинг в три нападающих до чужих ворот!

— Не смей! — я перехватила его горячее, жесткое запястье. Он был сильнее втрое, но я не разжала пальцев, возвращая магниты на место. — Моим девочкам по девятнадцать лет! У них нет массы канадских профи. Они сдохнут на десятой минуте, а за силовую борьбу судьи Свиридова выпишут нам сорок минут штрафа!

— Если стоять на месте — сдохнут быстрее, — Илья смотрел на мои пальцы на своей руке, и его дыхание углубилось.

— Побеждает не вес, а скорость мысли! — я схватила синий маркер и провела плавную дугу через нейтральную зону. — Контроль свободного льда. Плавный вход, скрещивание траекторий. Не бить в тело, а уводить опеку реберным скольжением.

Илья вгляделся в петлю. Ярость сменилась азартом. Он красным маркером перечеркнул дугу от борта к пятаку:

— Назовем это «пять в движении». Ромб со сменой позиций. Пошли на балкон, гляну лед вживую.

Он выбил створку перекошенной двери и шагнул на служебный балкон. Воздух пахнул свежестью и крошкой льда. Оставив трость у перил, Илья сделал шаг вниз по служебной лестнице.

На третьей ступеньке раздался звук. Сухой, омерзительный хруст ломающейся ветки.

Его правая нога подогнулась. Центнер веса рухнул вперед, прямо на бетонный угол.

Рефлексы фигурного катания сработали мгновенно. Я нырнула под его корпус, подставила плечо под мышку и обеими руками вцепилась в его ребра, вжимаясь спиной в поручень и принимая тяжесть тела на себя.

Мы замерли в сантиметре от бетона.

Илья тяжело выдохнул мне в шею горячим прерывистым дыханием. От острой боли его пальцы судорожно впились в мою талию, прижимая меня к себе с сокрушительной силой. Сквозь блузку я ощутила каменную грудь, бешеный стук сердца и крупную дрожь. Нас накрыло волной густого жара. Ни он, ни я не отстранились.

— Держись за меня... — прошептала я, чувствуя его колючую щеку у своего виска. — Слышишь? Обопрись.

Вцепившись друг в друга, мы добрались до процедурного кабинета. Я усадила его на кушетку. Лицо Ильи было белым как мел, сустав раздулся на глазах, натягивая ткань джинсов.

— Заткнись, Илья, — оборвала я его попытку оттолкнуть меня. — Я десять лет убивала колени на прыжках и знаю этот хруст.

Я достала из морозильника гелевые пакеты и зафиксировала компресс эластичным бинтом на воспаленной чашечке.

Холод притупил боль. Илья откинул голову, закрыл глаза:

— В седьмом матче финала... Наш генеральный занес судьям и велел слить игру за закрытие долгов клуба. Мне предложили тридцать миллионов за симуляцию травмы. Я послал их и вышел на лед. А на девятой минуте свой же защитник влетел мне коньком в опорную ногу сзади. Связки в клочья. Прессе слили, что я продал матч и сбежал. Никто не стал слушать калеку.

Я сжала пальцы на его плече:

— Я знала. Я пересматривала ту смену сорок раз. Удар был умышленным. Ты не продал финал, Илья. И здесь тебя никто не предаст.

Он открыл глаза — в серых зрачках больше не было брони, только неприкрытая боль.

Через полчаса я перевела его в тренерскую, принесла чай с чабрецом и положила на стол связку ключей с медной рысью:

— Мастер-ключ от арены и физиокабинета. Дядя Миша уже вызвал спортивного врача. Сначала осмотр, потом тренировки. Не вздумай геройствовать в одиночку.

Он перехватил мою ладонь. Хватка была крепкой и бережной:

— Спасибо, Майя.

Впервые по имени. И от этого простого звука по коже пробежала горячая дрожь.

Глава 2

В субботу вечером, после первых дней совместных тренировок, я спустилась в цокольный этаж. Из сушилки, пахнущей влажной шерстью, потом и камфорой, доносился звон железа и отборный мат.

Капитан Алина Громова стояла посреди комнаты, с размаху пиная расколотый пластиковый наколенник:

— На столичного генерала миллионы нашлись! Перстни с бриллиантами швыряет! А мы в чем играем?! В хламе с помойки! Завтра «Арктика» нам ноги переломает! Я команду на лед не выведу! Бойкот!

— Никто никуда не уходит, — спокойно сказала я, входя внутрь. — Громова, подними экипировку.

Алина скрестила руки на груди:

— Сама поднимай, менеджер. Или покупай новые ССМ к утру, или играй против «Арктики» сама.

Я не стала спорить. В углу на лавке сидела наша девятнадцатилетняя надежда — Снежана Котова, тоненькая девочка с уникальным кистевым броском. Она судорожно натягивала шерстяной гетр на правую ногу, пряча заплаканные глаза.

Я опустилась перед ней на корточки и мягко стянула ткань вниз. В комнате повисла тишина.

Вся передняя поверхность голени Снежаны была сплошной багрово-черной гематомой. Кожа пылала, ткани отекли. Рядом лежал ее щиток — дешевый детский пластик, лопнувший по ребру и перемотанный шестью слоями скотча.

— Две недели ловишь щелчки на скотч? — прошептала я. — Почему молчала?

— Меня бы сняли с игры и вернули в интернат... — всхлипнула девочка. — А у капитана в зоне лопнул наколенник, я ей свой отдала... запасной.

Я поднялась и посмотрела на Громову. Капитан побелела, опустив голову. Бунт испарился.

— Вставайте, — скомандовала я. — Обе за мной.

Я повела их в подвал, к мастерской дяди Миши. Там пахло мазутом, раскаленным металлом и махоркой. Седой мастер точил нож для заливочной машины «Замбони».

— Дядя Миша, открой аварийный склад.

— Не могу, Майка. Свирид сургучную печать налепил и замок повесил.

Я приподняла штанину Снежаны:

— У нее завтра игра за жизнь клуба.

Старик молча взглянул на раздутую багровую ногу. Достал метровую кованую фомку, вогнал под петлю замка и с хрустом вырвал пробой из кирпичной кладки:

— Плевал я на Свирида. Заходи.

Склад был пуст, но в дальнем сундуке обнаружились советские щитки «ЭФСИ-80» с литыми титановыми пластинами и кожаными ремнями.

— Тяжелые, — вздохнула Алина. — Ноги не поднимет.

— Срежем заклепки и снимем титан, — отрезала я.

— А амортизация? Металл кость расколет от щелчка без мягкого слоя, — нахмурился мастер.

Я метнулась наверх и через три минуты вернулась со своими старыми фигурными ботинками «Wiener Eislauf-Verein», привезенными отцом из Вены. Сапожным ножом я вспорола подкладку и выдрала многослойные стельки из микропористой австрийской EVA-пенки, смягчавшей удар.

— Майя Алексеевна... это же ваши коньки... — ахнула Снежана.

— Мне на них больше не прыгать аксели. А тебе — забивать.

Два часа подвал звенел от работы. Дядя Миша грел титановые полосы горелкой и гнул на наковальне по мерке Снежаниной ноги. Я держала раскаленный металл клещами, пока мастер осаживал заклепки молотком. Искры летели на одежду, пахло паленой кожей, но к полуночи на верстаке лежала идеальная гибридная броня: анатомический титан с демпферной пеной.

Снежана со слезами посмотрела на капитана:

— Капитан... возьмите вы... вам нужнее...

Громова посмотрела на мои испачканные графитовой смазкой руки и разбитый палец. Она медленно опустилась на одно колено прямо в мазутную пыль и своими руками затянула ремни на ноге девочки:

— Прости, мелкая. Завтра я за тебя любой бросок зубами поймаю. Ты только забивай.

Снежану мы отправили спать. В коридоре у пожарного щита я показала Алине копию контракта Беркутова с нулевой ставкой:

— Он тренирует бесплатно, а перстень отдал в залог за наш лед. Откуда бунт, Алина?

Громова зарыдала, прижав ладони к лицу:

— Помощник Свиридова звонил... Предложил двести тысяч наличными и ставку в фитнес-центре с квартирой, если мы откажемся играть с «Арктикой». Я испугалась, Майя! Матери на лекарства не хватало...

Я крепко обняла ее за плечи:

— Мы своих не сдаем, Алина. Запись разговора есть?

Она достала телефон и переслала мне аудиофайл с номером звонившего. Первый железный вещдок против рейдеров лег в мою папку.

— Завтра в семь утра раскатка, капитан.

— Будем летать, Майя Алексеевна, — выдохнула Алина.

* * *

В 06:45 арена звенела морозным эхом. Зеркало катка блестело под софитами при температуре плюс четыре.

Илья вышел на лед в синем костюме сборной. Он двигался осторожно, скрывая хромоту, но спину держал прямо как струна. Команда выкатывалась вяло, со скепсисом к новому наставнику.

— Свисток — сбор в круге за три секунды! — рявкнул Илья.

Второе звено демонстративно не прибавило шага.

Беркутов стиснул челюсти, поднял профессиональный судейский свисток «Фокс 40» и вдул в него воздух со всей мощью легких. От бешеного звукового давления и яростного сжатия челюстей ударопрочный пластиковый корпус хрустнул и лопнул. Свист оборвался сухим скрежетом.

В тишине Илья выплюнул расколотый пластик на лед и с хрустом раздавил обломки лезвием конька:

— Плохо со слухом? Еще одно движение не по таймингу — будете жрать снег до полуночи. Бегом ко мне!

Через секунду вся команда стояла перед ним по струнке.

Илья начертил на планшете новую схему:

— Никаких выбросов по стеклу. Игра по борту — трусость. Нападающая подбирает шайбу за воротами, крайний защитник идет в диагональный накат. Система «пять в движении». Ромб.

Защитница Вика ударила клюшкой об лед:

— Нас разорвут на этой диагонали! Если я пойду на дальнюю штангу, зона останется пустой!

Илья подцепил ее клюшку коньком, подбросил в воздух и поймал одной рукой:

— Вас накажут, только если ты уснешь на возврате, Вика. А пока думаешь — десять кругов ускорений вдоль борта. Время пошло.

Вика рванула по кругу.

Они начали отрабатывать броски, но в глазах хоккеисток сквозило недоверие.

— Илья Владимирович, — дерзко крикнула нападающая Полина, — а покажите сами, как бросать без замаха с этой точки на неудобной высоте!

Сустав Ильи ныл, но он молча взял клюшку с крюком-лопатой, выкатил шайбу на правый круг вбрасывания и встал боком к воротам.

Он оторвал больную ногу ото льда, удерживая сто килограммов веса на одном левом коньке. Без замаха — только резким рывком мышц спины и кистей — нанес щелчок сокрушительной силы.

ХЛОП!

Звук прогремел как выстрел карабина. Шайба черной молнией прошила воздух, влетела в правую «девятку» и с треском сорвала пластиковый фиксатор сетки к перекладине. Капрон лопнул, пробитый насквозь, шайба с грохотом ударилась в защитное стекло, оставив паутину белых трещин.

Эхо металось под сводами арены. Девчонки замерли с открытыми ртами.

— Вопросы есть? — сухо бросил Илья. — За работу.

Они попытались повторить, но мужской силовой толчок ломал женскую координацию: хоккеистки теряли траекторию и валились на борт.

Я смотрела на это из-за судейской калитки. Пальцы сами потянулись к шнуркам.

Хватит.

Я быстро затянула шнуровку белых фигурных «Эдея», расстегнула пальто, оставшись в черных брюках и водолазке, и мягко выкатилась на лед. Тонкий свист лезвий разрезал воздух.

— Савельева, уйди с площадки, — нахмурился Илья. — У нас хоккей, а не танцы.

— Смотри и учись, тренер, — улыбнулась я.

Я набрала ход за два толчка, ушла в глубокий наклон корпуса внутрь круга и встала на крутое внешнее ребро конька. Центробежная сила прижала меня ко льду, лезвие вырезало в снегу петлю радиусом меньше метра. На бешеной угловой скорости я обогнула воображаемую защитницу, мягко подбила шайбу пяткой левого конька и вложила ее точно на крюк Беркутову.

Глаза Ильи расширились. Он мгновенно понял.

Мужской хоккей держится на торможении внутренним ребром. Но низкий центр тяжести и эластичные связки позволяли закладывать глубокий вираж на внешнем ребре без потери хода — защитницы соперника физически не смогут перекрыть такой радиус на пятачке.

— Повтори, — хрипло велел Илья. — Медленно.

Я показала вход трижды, объясняя биомеханику: наклон таза, перенос веса, подсечка.

— Снежана, пошла! — скомандовал Беркутов.

Котова зашла на дугу. На третий раз ее лезвие со звоном вгрызлось во внешнее ребро, тело описало стремительную спираль вокруг стойки, и девочка без замаха с неудобной руки вколотила шайбу под перекладину!

— ДА! — взревела скамейка, колотя клюшками по бортам.

Связка родилась на глазах у всех.

К концу тренировки Илья объявил заминку и тяжело покатился к бортику, держась за планшет. Его лицо было серым от боли в колене.

— Еще двадцать минут... — хрипел он. — Надо закрепить вход...

Я подъехала вплотную и накрыла его тяжелые ладони своими:

— Хватит, Илья. Ты победил. Они поверили тебе. Побереги сустав. Сегодня вечером бой.

Он медленно поднял глаза, и напряжение спало с его плеч:

— Ты невероятно катаешься, Савельева. Ладно. Закончили.

Глава 3

В воскресенье в 16:30 арена «Кристалл» гудела, как турбина самолета.

Прямые эфиры Томы и репортажи о титановой броне взорвали городские паблики. На трибунах собралась тысяча зрителей: металлурги с флагами, студенты, родители воспитанниц, старые болельщики. В правительственной ложе сидел Свиридов с бокалом коньяка, поглядывая на золотые часы с улыбкой палача.

На льду разминалась «Арктика» — серебряные призеры ЖХЛ, мощные машины в бело-голубой форме сборниц.

Первый период прошел в яростной борьбе. Соперницы включили ураганный прессинг, но наша оборона стояла насмерть: Алина Громова хладнокровно встречала нападающих на синей линии, перекрывая траектории коньком и сбивая темп. Табло показало 0:0.

А в начале второго периода главный судья Морозов — карманный арбитр Свиридова — начал расправу.

Сначала он выписал две минуты Снежане Котовой за несуществующую блокировку вратаря. Когда Илья в ярости ударил кулаком по борту, требуя объяснений, Морозов подъехал и добавил еще две минуты за неспортивное поведение скамейки.

Мы остались втроем против пятерых: два малых штрафа шли одновременно.

«Арктика» расставилась мгновенно. Два пушечных щелчка с рикошетом — и за сорок секунд две шайбы влетели в наши ворота.

0:2.

Трибуны затихли. В ложе Свиридов с издевкой поднял бокал в нашу сторону.

Сирена на перерыв прозвучала как приговор.

Девчонки ввалились в раздевалку с опущенными головами. Алина Громова уронила лицо в краги и глухо зарыдала:

— Всё бесполезно... Нас просто топят... Свиридов не даст выиграть...

Илья шагнул вперед с побелевшими кулаками, но я опередила его.

Я взяла влажное полотенце, опустилась на колени перед Алиной и заставила ее поднять заплаканное лицо:

— Посмотри на меня, капитан. Посмотри на Снежанину броню — там титан дяди Миши. Послушай трибуны: там сидят рабочие с завода, которые пришли за вас драться! Там стоят девчонки из школы, для которых вы — надежда! Беркутов заложил чемпионский перстень за наш лед! А вы хотите сдать этот каток под склад кирпичей?! Встать! Мы выходим и рвем их!

Алина судорожно вздохнула, в ее глазах вспыхнуло яростное, злое пламя:

— Зубами вгрыземся! Слышали менеджера?! Пошли рвать!

Третий период превратился в побоище.

На двенадцатой минуте Громова щелчком от синей линии с рикошетом сократила разрыв — 1:2! Трибуны зашлись в реве!

Но за пять минут до сирены Морозов снова потянулся к свистку, намереваясь удалить Беркутова до конца игры за брошенную бутылку с водой.

— Тренер Беркутов, матч-штраф за оскорбление судейства!

Я вскочила на подножку скамейки и сунула смартфон с экраном прямо под нос судье:

— Откройте порядок подачи протеста, господин Морозов! На экране — запись предложения купить бойкот нашей команды. Ваша фамилия там тоже звучит: помощник Свиридова обещал, что вы обеспечите нужный счет. Запись и наш протест отправлены в судейский комитет федерации. Еще один заказной свисток — и завтра утром вы сядете за коммерческий подкуп. Свистите честно, или я нажимаю «опубликовать» прямо сейчас!

Морозов позеленел. Кадык на его шее судорожно дернулся, он спрятал свисток в карман и трусливо отъехал в нейтральную зону.

— Снимаем вратаря! — скомандовал Илья за две минуты до конца. — Шесть на пять! Снежана, на пятак!

Настя вылетела со льда. С шестым полевым игроком мы прижали «Арктику» к воротам. За сорок секунд до конца шайба отскочила от борта, и Котова в падении пробила щитки голкипера — 2:2!

Арена взорвалась восторгом! Люди обнимались на трибунах, стучали сиденьями!

Оставалось двадцать пять секунд. Вбрасывание в центре. Алина выигрывает борьбу за шайбу.

Илья перегнулся через борт, закричав громовым басом:

— КОТОВА! МАЙИНА ДУГА! ПОШЛА!

Снежана подобрала шайбу на фланге, заложила тот самый глубокий фигурный вираж на внешнем ребре, буквально стелясь подо льдом, пролетела за воротами мимо опеки и с неудобной руки вколотила шайбу в правую «девятку» под перекладину!

3:2!

И в ту же секунду взревела финальная сирена!

Лед превратился в море счастья: девчонки с визгом бросали шлемы и клюшки, сбивая с ног Котову. Трибуны ревели: «РЫ-СИ! БЕР-КУ-ТОВ!».

Я взглянула на ложу. Свиридов с перекошенным лицом с размаху разбил хрустальный бокал об ограждение и вылетел вон. Лицензия клуба была спасена.

Но Ильи на мостике не было. Трость осталась лежать на лавке.

Сердце кольнуло тревогой. Я спрыгнула на лед и побежала в подтрибунный тоннель.

В полумраке у пожарной лестницы, на деревянной лавке, сидел Илья. Он согнулся пополам, вцепившись пальцами в волосы. Штанина была разорвана до бедра. Колено превратилось в сплошной багровый шар. В дрожащей руке он сжимал текущий пакет со снегом, прижимая его к кости. Зубы его хрустели от боли, а по щекам великого бойца катились беззвучные, горькие слезы физической муки.