Мой хоккеист. Линия обороны

Макар не издал ни звука, лишь крепче сжал мою ногу здоровой ладонью, сминая плотную ткань брюк. Глядя на его стиснутые до хруста челюсти, я инстинктивно наклонилась ближе и мягко, ласково подула на раскаленную рану, остужая жгучую боль своим дыханием.

Великан вздрогнул. Медленно поднял голову, поймав мой взгляд. В полумраке его серые, холодные глаза вспыхнули тихим, ошеломленным теплом, от которого у меня перехватило дыхание.

Я потянулась за стандартным марлевым бинтом, но стоило Макару шевельнуть рукой, как края рассечения снова разошлись, и на кожу толчками выступила темная кровь. Я поняла, что одной повязкой такую рану не закрыть. Стыдно стало за собственную уверенность: я умела помогать врачу, а сейчас вообразила, что смогу заменить его.

— Подожди, — тихо сказала я.

Дверь отворилась: Смирнов вернулся вместе с хирургом. Я уступила ему место и осталась у здорового плеча Макара, не отпуская его руку. Врач осмотрел рану, коротко распорядился приготовить инструменты. Я подавала салфетки и старалась не смотреть на иглу. На стажировке в мюнхенской клинике я видела такое десятки раз, но сейчас каждый вздох Макара отзывался внутри меня.

Когда хирург закончил, Смирнов закрепил повязку и строго предупредил:

— Сегодня — никаких нагрузок. На лед вернешься, когда я разрешу.

Макар кивнул. Я сжала его пальцы крепче: этот кивок я запомнила.

Макар шумно втянул носом воздух и сделал резкую попытку встать с кушетки:

— Порядок. Спасибо, Валерия. Пойду в сушилку, форму проверю...

Но от резкого подъема и кровопотери его повело в сторону. Мощные плечи дрогнули, лицо покрылось пепельной бледностью.

Я мгновенно шагнула вперед и обеими руками изо всех сил уперлась ему в широкую, горячую грудь, буквально припечатывая гиганта обратно к кушетке:

— Сидеть, я сказала! Ты никуда не пойдешь, пока пульс и давление не придут в норму. Хватит геройствовать!

Макар замер под весом моих ладоней. Его широкая грудь мерно вздымалась прямо под моими пальцами, опаляя кожу сквозь шелк блузки. Он виновато опустил темноволосую голову и вдруг обезоруживающе, невероятно тепло усмехнулся краешком губ:

— Слушаюсь, товарищ генеральный директор. Не сердись.

Стирая салфеткой потекший антисептик, я случайно коснулась пальцами застарелого, страшного пятисантиметрового шрама под его левыми ребрами. След был глубоким, неровным, явно оставленным холодным оружием.

— Откуда это, Макар? — тихо спросила я, замирая. — Это ведь не шайба.

Он помрачнел, отвел взгляд, пытаясь привычно отшутиться:

— Да так... в молодежке припечатали о борт неудачно.

Я не убрала руку. Кончики моих пальцев мягко согревали холодный неровный рубец:

— Не отшучивайся. Тебя порезали коньком? Во время матча?

Макар тяжело выдохнул, его плечи поникли:

— Семь лет назад. Финал юниорского первенства в Омске. На моего младшего брата Тимофея — он вратарь у меня, талантливый пацан, чистый гений в рамке — в темном переулке возле гостиницы навалилась пьяная толпа мажоров. Зависть, ставки на игру... Я успел вовремя. Пацана закрыл, коньком в бок словил. А потом взял всю вину за побоище на себя, чтобы Тиме не испортили биографию менты и скауты. Мне влепили два года условно. Крест на отъезде в НХЛ. Предварительный контракт с «Бостоном» разорвали на следующее утро.

Он сознательно пожертвовал американской мечтой, десятками миллионов долларов и мировой славой, чтобы спасти младшего брата.

Горло перехватило горячей волной. В глазах защипало, я не смогла сдержать нахлынувшего трепета перед этим несгибаемым человеком. Забыв о директорской субординации, я шагнула ближе и осторожно прижалась горячим лбом к его здоровому левому плечу, просто закрыв глаза и вдыхая его запах — морозную свежесть, кедровую смолу и запредельное мужское спокойствие.

Макар оцепенел. Секунду он не дышал, а затем его уцелевшая левая рука медленно поднялась и бережно, словно боясь разбить тончайший хрусталь, обняла меня за лопатки, прижимая к себе.

— Знаешь, Лера... — прошептал он мне прямо в волосы низким, вибрирующим басом. — В хоккее спину доверяют только тому, с кем пойдешь в овертайм без щитков. Я никогда в жизни не встречал женщины, которая не побоялась бы прикрыть мою спину.

Моя прежняя циничная броня окончательно осыпалась пеплом.

Когда пришло время уходить, в коридорах арены гулял промозглый сквозняк. Мое пальто было безнадежно испорчено гарью и копотью. Макар молча снял со стула свой тяжелый, крупной вязки темно-синий свитер с вышитым золотом гербом «Витязя» и бережно набросил мне на плечи. Свитер доставал мне почти до колен, окутывая густым домашним теплом.

* * *

На часах медиа-центра клуба горело 05:45 утра. За огромными панорамными окнами на двадцать восьмом этаже еще стояла предрассветная мартовская тьма. Я сидела за главным режиссерским пультом, кутаясь в огромный свитер Беркутова, и пила обжигающий горький эспрессо. На столе рядом тускло поблескивала металлическая флешка.

Я попыталась войти в главную админ-панель официального портала клуба, чтобы перехватить утреннюю информационную повестку, но экран мигнул красным: «Учетная запись заблокирована по распоряжению вице-президента Черкасова в связи с внутренним расследованием».

— Наивный мальчик, — процедила я сквозь зубы.

Я достала из сумочки золотой мастер-ключ с биометрическим допуском антикризисного директора — отец заранее выдал его мне — и вставила в разъем терминала. Система коротко пискнула, считала отпечаток моего пальца и мгновенно сняла все блокировки.

Первым делом я проверила папку отложенных публикаций. Корзина была зачищена, но запущенный мной скрипт восстановления кэша за пару секунд вытащил удаленный темп-файл. На экран всплыл готовый, оплаченный Черкасовым пресс-релиз с таймкодом рассылки на 07:00 утра: «Пьяный дебош вице-капитана Беркутова на служебной стоянке арены: руководство клуба готовит расторжение контракта». Заказной слив в желтые спортивные каналы был подготовлен до мельчайших деталей.

Медлить было нельзя.

Я загрузила видео с видеорегистратора моего «Рейндж Ровера» и наружных камер арены. Общий план был смазан, но я наложила на видеодорожку звук с трофейной радиозаписи 4-го канала, синхронизировала таймкоды и вывела на центральный экран сверхчеткий стоп-кадр: двухметровый Беркутов, принимающий удар граненой арматуры на свое плечо, намертво закрывая собой женщину.

Материал превратился в сокрушительное, кристально чистое доказательство рыцарского подвига.

Я набрала номер дежурного выпускающего редактора официального сайта КХЛ, но парень испуганно заблеял в трубку, что Черкасов наложил запрет на любые публикации до заседания дисциплинарного комитета.

Тогда я открыла защищенную телефонную книгу и нажала прямой вызов Елены Вороновой — вице-президента лиги и ближайшей подруги моей покойной матери.

Воронова взяла трубку на третьем гудке. Выслушав мой короткий, ледяной доклад, она попросила переслать файл. Спустя ровно три минуты на главной странице Континентальной Хоккейной Лиги с пометкой «Экстренно» вспыхнул заголовок: «Поступок настоящего мужчины: вице-капитан “Витязя” Макар Беркутов спас директора клуба от вооруженного нападения ультрас».

Сетка ботов Черкасова попыталась было загадить комментарии вбросами о «постановке», но я отправила ссылку лидерам официального фан-сектора клуба. Через десять минут настоящие болельщики и ветераны трибун смели заказную грязь лавиной гордости за своего тридцать третьего номера.

В 07:15 Черкасов вышел в прямой эфир утреннего шоу на радио «Движение», надеясь раздуть скандал, но ведущие с ходу процитировали заявление Вороновой и назвали Макара главным героем недели. Глеб замялся в прямом эфире, сдавленно пробормотал нелепые извинения и в бешенстве бросил трубку.

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как накатывает глухая усталость.

Внезапно пискнул видеодомофон. На экране возник Макар: умытый, с влажными после душа волосами, в чистой темной толстовке. В одной руке он держал картонный подстаканник с дымящимся кофе, в другой — крафтовый пакет с горячей выпечкой.

Усталость смыло горячей волной нежности. Я нажала кнопку замка и улыбнулась ему навстречу.

Глава 4

— Ты не пойдешь на совет директоров голодной и бледной, Лера, — непререкаемым тоном заявил Макар, усаживая меня на высокое пассажирское сиденье своего рамного черного джипа. — Сначала нормальная еда.