Сильнее твоих страхов

— Дядя, а вы настоящий босс? — спросила она, когда мы уселись в кожаный салон, пахнущий дорогим деревом и Амиром.

— Настоящий, — серьезно ответил он, поглядывая на неё в зеркало заднего вида. — А ты, значит, секретный агент?

— Да! И я умею тихо сидеть, если мне дадут раскраску!

По пути на завод они пикировались. Ника спрашивала, почему у него такая большая машина, а Амир с поразительным терпением объяснял, что это «для имиджа и проходимости». Я сидела рядом, чувствуя, как внутри всё тает от этой милой и абсурдной картины.

На заводе всё прошло удивительно гладко. Ника оказалась на редкость дисциплинированным «агентом». Все заранее обговоренные условия она соблюдала, как и обещала. Большую часть времени она помогала Маргарите Степановне раскладывать скрепки по цветам и клеить стикеры на папки. Коллектив, поначалу опешивший от присутствия ребенка, быстро оттаял. Даже суровая Маргарита Степановна угостила её печеньем.

— Смотри-ка, Амир Русланович, — шепнула мне она, кивнув на босса. — Никак не нарадуется на девчушку. А ведь делает вид, что сухарь сухарем.

Амир действительно периодически поглядывал на Нику, и в его взгляде не было привычного холода. Он держался отстраненно, но когда Ника подошла к нему с «важным вопросом» о том, где у принтера вылетают листочки, он поднял её на руки и всё показал.

В семь вечера, когда отдел был готов к аудиту, мы начали собираться. Поскольку я не отмечалась на проходной утром, выходить мне пришлось так же — «контрабандой».

— Дядя Амир, а мы поедем на набережную? — вдруг спросила Ника, когда мы выехали за ворота. — Мама говорила, там сегодня наверно выступают акробаты! И мороженое! У меня нет папы, чтобы меня свозить, а Эрика устала…

Я похолодела. Прием «у меня нет папы» Вероника освоила в совершенстве.

Амир бросил на меня короткий взгляд, в котором читалось: «Ну и во что ты меня втравила?», но вслух сказал:

— Акробаты — это серьезно. Нельзя пропускать акробатов.

Он вполне мог чувствовать вину за то, что вытащил сотрудников в выходной день на работу, поэтому решил уступить в маленькой просьбе Лизиной дочери, чтобы возместить потраченное личное время, которое я могла посветить полностью этому ребенку. Как иначе ещё обьяснить это его согласие.

Вечер на набережной был волшебным. Мы гуляли втроем, ели мороженое, смотрели на уличных артистов. Амир даже пострелял в тире, выиграв Нике огромного плюшевого медведя. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что прохожие вероятно видят в нас семью. И эта мысль не испугала меня, а наполнила странным, тягучим теплом. Мне понравилась эта роль. Очень жаль, что это временно. Я очень хотела полноценную семью, как у своих родителей. Они растили меня в любви и заботе. Я звонила им не реже раза в неделю, и каждый раз убеждалась в том, что они создали чудесную атмоферу, не смотря на финансовые трудности, и сохраняли ее всквозь года. Я кажется соскучилась по ним, обязательно надо будет организовать поездку в деревню, как только освоюсь на новом месте и смогу урвать пару дней на отгул.

Когда Амир привез нас к моему дому, Ника уже спала на заднем сиденье, обнимая медведя. Он помог мне донести её до квартиры. В прихожей, когда я приняла у него спящего ребенка, возникла та самая неловкая пауза.

Я смотрела на него — взъерошенного, уставшего, с пятном от мороженого на рукаве дорогой футболки. Мне так хотелось сказать: «Останься на чай. Побудь еще немного». Моё тело, истосковавшееся по близости и теплу, буквально кричало об этом. Я все так же испытывала дрожь рядом с ним, но теперь к ней еще добавилось и томительное желание.

— Спасибо за день, Амир, — тихо сказала я, пытаясь отогнать наваждение.

Он посмотрел на мои губы, затем в глаза. На мгновение мне показалось, что он сейчас сделает шаг навстречу.

— Доброй ночи, Эрика. Завтра аудит. Будьте в форме, — он коротко кивнул, развернулся и быстро пошел к лифту.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Внутри было пусто и горько. Почему он так легко уходит? Почему я чувствую себя школьницей, которая ждет внимания от самого крутого парня в классе?

«Это просто гормоны и усталость», — убеждала я себя, укладывая Нику. — «Просто у меня давно не было секса, и я проецирую свои желания на первого встречного… босса».

Но сердце знало: дело не в сексе. Дело в том, что этот «сухарь» только что подарил ребенку праздник, а мне — надежду на то, что жизнь может быть не только «по траектории», но и по любви.

Глава 9. Шелк и пепел

Понедельник ворвался в мою жизнь с горьковатым, почти осязаемым привкусом ностальгии. Это было странное чувство — смесь благодарности за вчерашний день и щемящей пустоты, которая обычно наступает после слишком ярких праздников. Когда я передавала Веронику, только что вырванную из объятий сна, её бабушке и дедушке, вернувшимся из загородной поездки, малютка внезапно замерла. Она потерла кулачками заспанные глаза и, смешно наморщив нос, пробормотала про забытого в машине Амира плюшевого зверя:

— Эрика, а когда мы снова поедем к дяде Амиру за медведем? Он обещал, что медведь будет охранять мои сны, а сам остался в большой черной машине…

Моё сердце болезненно сжалось, совершив кульбит где-то в районе солнечного сплетения. Я выдавила из себя что-то неопределенное, ласково пригладив её вихры, но всё утро в голове, словно заезженная кинопленка, крутились кадры вчерашнего вечера. Низкий смех Амира, его сильные, уверенные руки, почти небрежно держащие руль огромного внедорожника, и то, как он смотрел на меня в колеблющемся свете фонарей набережной. В этом взгляде не было ни капли той ледяной дистанции, к которой я привыкла в цехах завода. На меня смотрел мужчина, которому я была чертовски, до пугающей дрожи интересна.

Собираясь на работу, я непривычно долго замерла перед зеркалом. Выбор пал на широкие графитовые брюки, которые придавали походке весомость, и жемчужно-серую шелковую блузку. Ткань, едва коснувшись кожи, отозвалась прохладным ласковым трепетом, подчеркивая каждый мой вдох и выдох. Шелк был как вторая кожа — уязвимая, но безупречная. Я поймала себя на мысли, что отчаянно, почти до безумия хочу ему понравиться. И тут же одернула себя, словно получила пощечину: «Эрика, остынь. Ты только что с корнем вырвалась из липкого капкана Вадима, не смей прыгать в новый, даже если он пахнет дорогим парфюмом».

Но пальцы всё равно тянулись к флакону духов, а в отражении я видела тот самый блеск в глазах, которого там не было долгие, выматывающие годы. Блеск надежды.

Аудиторская группа из управляющей компании прибыла ровно в десять, и с этого момента мир вокруг превратился в идеально отлаженный, но бездушный механизм. Следующие три дня стали настоящим марафоном на выживание. Проверки, бесконечные отчеты, сверки, толмуты спецификаций… Я спала по четыре часа из-за переживаний, живя на одном адреналине и литрах горького кофе. Завод гудел, как потревоженный улей, и в этой суете я видела Амира лишь мельком — он был сосредоточен, собран и снова непроницаем, как гранитный монолит.

Вадим же мелькал в коридорах, как назойливая, печальная тень прошлого. В один из моментов, когда я несла пачку документов через переход между корпусами, он преградил мне путь. В его взгляде уже не было той самоуверенной ярости, что в последнюю нашу встречу— осталась только какая-то тягучая, липкая тоска, которая пыталась затянуть меня обратно в болото привычного разочарования.

— Я тебя перестал узнавать, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало столько безнадежности, что мне на долю секунды стало его почти по-человечески жаль. — Раньше ты была моей… понятной, почти домашней. А сейчас ты словно чужая. Неужели эти цифры, этот цех и новый босс стоят того, чтобы так легко, одним махом вычеркнуть три года? Я ведь скучаю, черт возьми.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, сократить пространство между нами, но я отступила. Резко, без колебаний.

— Дело не в боссе, Вадим. Дело во мне. Я просто больше не хочу быть частью чьего-то интерьера. Я больше не хочу быть «твоей». Я хочу принадлежать только себе.

— Ты совершаешь ошибку, — прошептал он, и в его глазах снова вспыхнуло это мелкое, удушливое собственничество, густо замешанное на боли уязвленного самолюбия. — Шарафутдинов… такие, как он, не умеют просто любить. Они не видят людей. Они только управляют процессами. Он тебя сломает, Эрика, и даже не заметит, как это произошло.

Я не ответила. Мне нечего было сказать призраку из прошлого, который так и не понял, что я уже давно вышла из его игры.

В среду вечером всё было кончено. Аудиторы подписали финальный акт — наш отдел прошел проверку успешно. Это была общая победа, и после того как мы в кабинете наскоро отметили это событие магазинным тортиком, Амир коротким, властным жестом пригласил меня к себе.

В его кабинете царила тишина, густая и теплая. За огромным окном медленно догорал закат, окрашивая тяжелые бархатные шторы в глубокие багровые тона. Воздух был пропитан запахом успеха и терпкого коньяка, который Амир уже разлил по двум бокалам.

— За успех, Эрика Львовна. Вы превзошли мои самые смелые ожидания, если говорить честно. Я искренне рад, что вы вовремя сменили курс и пополнили ряды моего отдела.

Мы выпили молча. Янтарная жидкость обожгла горло, принося с собой долгожданное расслабление. Напряжение последних безумных дней начало медленно отпускать, сменяясь приятной, обволакивающей легкостью.

— Я принял решение, — Амир поставил бокал на полированную поверхность стола и подошел ближе. Расстояние между нами сократилось до предела, и я снова почувствовала этот магнетизм, исходящий от него. — Ваш испытательный срок окончен. А с завтрашнего дня вы официально моя помощница по стратегическим вопросам. Я уже отдал распоряжение о повышении вашего KPI и оклада.

Я почувствовала, как волна чистой, детской радости затапливает меня.

— Спасибо, Амир… Это действительно важно для меня. Намного важнее, чем вы думаете.

— Это заслуженно, — он наклонился к столу, чтобы показать мне проект приказа. Я тоже инстинктивно подалась вперед, желая взглянуть на документ. Наши руки случайно, на мгновение соприкоснулись — его теплая, сухая кожа прижалась к моему запястью, там, где тонко пульсировала вена.

И в этот микроскопический миг время просто перестало существовать.

Я замерла, боясь даже вздохнуть, боясь пошевелиться. От места этого случайного касания по всему телу пробежал мощный электрический разряд, заставляя волоски на руках подняться. Я медленно подняла взгляд и буквально утонула в его глазах. Сейчас в них не было того привычного льда или профессиональной строгости — там бушевал настоящий шторм. Темная, первобытная стихия, которая не поддавалась никаким регламентам. Я видела в его зрачках свое отражение и немую, отчаянную борьбу человека, привыкшего всегда и во всём держать контроль. Амир не убирал руку. Его пальцы чуть заметно дрогнули, и я физически ощутила, как между нами натягивается невидимая, раскаленная струна. Казалось, еще секунда — и она лопнет со звоном, разрушая всё вокруг.

В его взгляде читалось невыносимое противоречие: он хотел сделать шаг навстречу, его тянуло ко мне с какой-то сокрушительной, животной силой, но что-то глубоко внутри — старая, заржавевшая установка, ледяные принципы или какая-то запрятанная на самом дне души боль — заставляло его сопротивляться этому порыву.

Вдруг Амир резко, почти грубо, отстранился. Он сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Его лицо в мгновение ока, словно по команде, превратилось в каменную, непроницаемую маску. Монолит вернулся на свое место.

— Поздно уже, — его голос стал сухим, отчужденным, как официальный запрос. — Идите домой, Эрика Львовна. Завтра будет много текущих дел. Больше не задерживаю.

— Амир? Что-то случилось? — я растерянно смотрела на него, всё еще ощущая на коже обжигающий жар его прикосновения.

— Всё в порядке, — отрезал он, резко отвернувшись к окну и заложив руки за спину. — Просто соблюдение субординации — залог долгой и успешной карьеры. Доброй ночи.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя так, словно меня с размаху выставили на лютый мороз прямо в этой тонкой шелковой блузке. Внутри всё дрожало от обиды и непонимания. Я понимала: он испугался. Но испугался он не меня — он испугался того, что позволил себе почувствовать. Он поставил работу, свои амбиции и этот чертов «порядок» выше того живого, что только что вспыхнуло между нами.

«Он не просто сухарь», — думала я, спускаясь к парковке и кутаясь в пальто. — «Он человек с железными, калечащими принципами».

И эта его внезапная, выверенная холодность ранила меня сейчас куда сильнее, чем все ядовитые и грязные слова Вадима вместе взятые за все три года. Пепел вчерашнего счастья засыпал шелк моей надежды. Шторм был подавлен, но я знала: он никуда не исчез. Он просто затаился в глубине этого ледяного монолита.

Глава 10. Встречный ветер

Следующие несколько дней превратились в добровольную пытку. Амир Русланович воздвиг между нами такую стену профессионализма, что об неё можно было расшибить лоб. Никаких случайных касаний, никаких разговоров о хоккее или машинах. Только «Эрика Львовна», «подготовьте спецификацию», «завизируйте у юристов». Был единственный момент слабости, когда с легкой грустью он передавал мне забытого в его машине мишку.

Он даже перестал смотреть мне в глаза. Его взгляд теперь всегда скользил чуть выше моей головы или замирал на бумагах. Я чувствовала себя так, словно меня перевели в режим «невидимки». Это ранило, но я решила, что не дам ему повода усомниться в моей полезности. Если он хочет видеть во мне только функцию — он получит идеальную функцию.

Я погрузилась в работу с головой, разгребая завалы, до которых у Амира не доходили руки. Я стала приходить раньше него и уходить позже, заменяя личную близость профессиональной незаменимостью.

А в четверг утром на моем столе красовался огромный букет алых роз. Тяжелый, пафосный и совершенно неуместный в строгом интерьере нашего отдела. В бутонах торчала записка: «Эрик, давай просто поужинаем. Сегодня в семь. Я заеду за тобой. В.»

Я смотрела на эти цветы с глухим раздражением. Вадим всё еще верил, что меня можно «откатить» к старым настройкам с помощью охапки роз. Но цветы были красивы, к тому же они ни в чем не виноваты, и я решила оставить букет, несмотря на отторжение самого дарителя. И конечно же я понимала , что его может увидеть и Амир. Он часто заглядывал в наш кабинет. Зайдя впервые за день, он сразу уставился на розы, которые занимали половину моего стола и бросались в глаза. В его глазах что-то полыхнуло — быстро, как короткое замыкание, — и тут же погасло.

— У вас сегодня праздник, Эрика Львовна? — голос был сухим, как осенний лист. — Надеюсь, аромат роз не помешает вам сосредоточиться на контракте с челябинским заводом.

— Это просто цветы, Амир Русланович.

— Ваше личное дело, — он равнодушно пожал плечами и прошел в свой кабинет. — Кстати, я уезжаю в Москву на пару дней. Личные вопросы. Все оперативные задачи на вас. Если случится форс-мажор — звоните, но только в крайнем случае.

Он уехал через час, даже не попрощавшись.

А «крайний случай» наступил на следующее же утро. Главный поставщик высокоточной оптики прислал уведомление о расторжении договора в одностороннем порядке из-за «изменившихся условий логистики».

Я три часа не вылезала из телефона, уточняя нюансы. Амир в Москве, на звонки не отвечает (видимо, занят тем самым Радмиром или делами техцентра), и ответственность давила на плечи бетонной плитой. Я вспомнила всё, чему он меня учил. Я нашла их слабое место — пункт в допсоглашении, который мы с Амиром дорабатывали вместе с юридическим отделом.

Я не звонила ему. Обсудила все с сотрудниками нашего отдела, проконсультировалась с юристами и в сопровождении одного из них поехала к представителю проблемного поставщика, выложила на стол документы и, глядя прямо в глаза, пообещала такие судебные издержки и огласку в министерстве, что они побледнели.

К вечеру субботы у меня на почте лежало подтверждение отгрузки по старым ценам. Я победила. С поддержкой отдела, но приложив при этом немало своих собственных усилий.

Амир вернулся в понедельник. Он выглядел отдохнувшим, но каким-то… закрытым. Я ждала хотя бы короткого «спасибо» за спасенный контракт, но он лишь кивнул.

— Хорошая работа, Эрика Львовна. Кстати, я привез из Москвы усиление для нашего отдела. Пойдемте, представлю.

В приемной стояла девушка. Тонкая, как тростинка, в безупречном белом костюме, который на ней сидел как вторая кожа. Идеальное каре, острые скулы и взгляд уверенной в себе хищницы.

— Знакомьтесь, это Карина. Она будет курировать направление тендеров и помогать мне с аналитикой. Мы работали вместе в Москве, она — один из лучших специалистов, которых я знаю.

Карина улыбнулась Амиру — так, как улыбаются старым знакомым, с которыми связывает что-то большее, чем просто графики.

— Привет, — она протянула мне руку с безупречным маникюром. — Амир много рассказывал о твоем «рвении». Надеюсь, мы сработаемся.

Внутри меня что-то с грохотом обвалилось. «Рвение»? Это всё, что он ей рассказал?

Весь день я наблюдала, как Карина легко заходит в его кабинет без стука, как они обсуждают что-то на «ты» и как он, черт возьми, ей улыбается. Той самой теплой улыбкой, которую я считала особенной.

Вечером я влетела к Лизе, едва сдерживая слезы.

— Всё, Лиза, это официально. Я — просто ценный инвентарь! — я с грохотом поставила сумку на стол и рухнула на стул, даже не сняв плащ. — Как дырокол или старый ксерокс. Полезная, надежная, со «рвением»!

Лиза, которая в это время спокойно нарезала сыр, даже не вздрогнула. Она молча достала второй бокал и плеснула в него вина.

— Так, судя по децибелам, наш ледяной принц совершил акт несправедливости? Что случилось?

— Он привез «усиление» из Москвы. Карину, — я выплюнула это имя, как горькую косточку. — Ты бы её видела. Белый костюм, на котором, кажется, даже пылинки боятся оседать. Каре — волосок к волоску. И манеры… Она заходит к нему в кабинет без стука! Она говорит ему «ты»! А меня она похлопала по плечу и сказала: «Амир много рассказывал о твоем рвении». Рвении, Лиза! Я что, спаниель на охоте?

Лиза медленно подняла бокал, лукаво прищурившись.

— И почему нас это так задевает? Ну, приехала коллега, ну, они на «ты», они же в Москве вместе работали. Это просто старые рабочие связи, Эрик. Тебе-то какая печаль? Ты получила должность, тебе подняли оклад. Радуйся.

— Я радуюсь! — я чересчур громко звякнула бокалом о стол. — Но это просто непрофессионально! Мы тут пашем, аудит зубами выгрызаем, я в выходные на заводе живу, а тут является эта… и ведет себя так, будто она тут хозяйка, а он — её личный ассистент. Это просто… обидно за отдел!