Святых хоронят живыми

Роу поймал меня за локоть, отвёл к стене и велел сесть на перевёрнутый таз. Нелле приказал закрыть ворота. Потом поднял мой рукав.

Белая дуга на запястье начала темнеть с одного конца.

— Который час? — спросила я.

Он посмотрел на солнце.

— До полудня ещё есть время.

В глубине дома кто-то закричал. Крик оборвался, сменился коротким вдохом и начался снова.

— Это здесь не достаёт звон? — Я схватила его за фартук.

— Здесь кончается приход. Ещё три поля, и скала закроет собор.

— Почему ты не живёшь дальше?

Он отцепил мои пальцы по одному.

— Потому что тех, кого приносят ко мне, нельзя трясти лишние три поля. А тебе придётся проехать.

Роу крикнул кому-то принести одеяло, снял с меня серый плащ и укутал плечи. Книгу, которую я всё ещё держала под одеждой, он не спросил. Только придержал полы, чтобы переплёт не зацепился за край телеги.

— Потом вернёшься, — сказал он. — Если круг останется открытым.

Я посмотрела на чёрную точку у себя на руке. Она медленно ползла вдоль белого следа.

Нелла забралась на облучок. Из рукава у неё выпала кожура от яблока.

Я сказала, что поеду одна.

Она подняла вожжи и сделала вид, что не слышит.

Глава третья

Серебро на языке

Собор из-за скалы не было видно, но я всё равно поворачивала голову, словно взгляд мог удержать чёрную черту на запястье.

Нелла остановила лошадь в заброшенном карьере. Здесь добывали известняк ещё при отце нынешнего короля. На уступе остались заржавевшие крюки, на дне зеленела вода. Я попросила отъехать подальше от края.

До полудня мы успели съесть хлеб. Нелла отломила мне половину яблока, которую берегла с утра. Я взяла её, хотя есть не могла, и некоторое время смотрела на следы зубов на кожуре. Почему-то от них стало легче. Рядом сидел человек, который собирался доесть яблоко, и это казалось более надёжным свидетельством будущего, чем все мои планы.

Когда солнце поднялось над трещиной в скале, запястье обожгло.

Я вцепилась в край телеги. Чёрная черта почти замкнула круг. Остался промежуток шириной в ноготь. На миг я почувствовала запах мокрой извести и услышала кашель; потом поняла, что кашляю сама.

Нелла держала меня за плечи. Говорила что-то сердитое, неразборчивое. Я не слышала слов, но узнавала её голос и потому продолжала смотреть на неё.

Черта побледнела. Кожа снова стала обычной.

Я разжала пальцы только тогда, когда Нелла сказала, что сейчас сама похоронит меня здесь, если я не перестану вырывать доску из телеги.

— Всё? — спросила она.

Я потрогала запястье. Боль осталась, но пятно исчезло.

— Не знаю.

Она осмотрела руку, завернула моё одеяло плотнее и села рядом. Мы ещё долго ждали, хотя больше ничего не происходило.

На обратной дороге я заснула сидя. Проснулась оттого, что Нелла безуспешно пыталась просунуть мне под голову мешок с овсом. Я взяла его сама и легла на бок.

* * *

Роу встретил нас у ворот. Ничего не спросил, только поднял мою руку и посмотрел на кожу. Потом отвёл в кухню.

В лечебнице варили лук. Запах стоял густой, сладковатый. На столе лежала треснувшая чашка, в которую кто-то положил ещё тёплый белый хлеб. Я вдруг поняла, что очень хочу есть.

Роу налил суп и уселся напротив.

— Имя матери.

— Иона Вейн.

Он отодвинул собственную тарелку.

— Седьмая?

Я кивнула.

— Ты там бывал?

— Давно.

— И ничего не сделал?

Роу посмотрел на мои руки. Я всё ещё держала ложку, но сжала её так, что большой палец побелел.

— Поешь. Этот разговор никуда не уйдёт.

Я отложила ложку.

Роу вздохнул и встал. За дверью кто-то позвал его по имени. Он ответил, что идёт, и знаком показал мне следовать за ним.

В комнате у окна лежал мужчина с перевязанным бедром. Седеющая борода скрывала половину лица. На стуле возле кровати стояли два сапога; в одном носок был заштопан красной ниткой.

— Йонас, — сказал лекарь. — Разрешишь посмотреть?

Больной кивнул. Роу отогнул простыню. Повязка на ноге промокла.

— Телега придавила, — объяснил он мне. — Четыре дня назад. Кость цела, мясо размозжено. Я убрал то, что уже погибло. Остальное пока держится.

Йонас закрыл глаза, когда лекарь начал менять ткань. Не закричал, только дёрнул правой рукой, и я подала ему край простыни. Он сжал её в кулаке.

— До собора тут полчаса, — сказала я.

— Знаю, — ответил больной.

— Почему ты здесь?

Он повернул голову к окну.

— Дважды уже ходил. Первый раз мне локоть вернули. Второй лихорадку сняли. Сказали, третьего прощения не положено, пока за второе долг не отдам. Если отдам — хозяйку с дочками из дома выселят.

Роу закончил перевязку, помог ему устроиться и прикрыл ногу.

— Когда перестанет лихорадить, попробуем поставить на костыли. Не завтра. Через неделю посмотрим.

Он вымыл руки и повёл меня дальше. В соседней комнате женщина с обожжённой щекой кормила старика с ложки. У двери спал мальчик на охапке соломы. Роу поправил на нём одеяло, не разбудив.

— Иногда у меня умирают, — сказал он. — Иногда уходят на своих ногах. Но никто здесь не лежит вместо другого.

Я достала книгу.

Он не протянул руку. Сперва посмотрел мне в глаза.

— Ты знаешь, что в ней?

— Знаю начало.

— Тогда не открывай всё сразу.

Мы вернулись на кухню. Суп остыл. Нелла доедала мой хлеб, оставив корку возле чашки. Увидев меня, незаметно придвинула её обратно.

Роу развернул книгу на странице Йонаса. Я нашла его по профессии: извозчик, сорок шесть лет. Две записи, сделанные с промежутком в одиннадцать лет.

— Локоть у него теперь здоров? — спросила я.

— Если не считать, что его двадцать лет носит Иона.

— Одиннадцать.

— Ты права. Одиннадцать.

Роу провёл пальцем по имени.

— Если вернуть ему повреждение, у него снова будет сломана рука. Не состарится на одиннадцать лет. Не отнимутся все силы, полученные за это время. Вернётся то, что было передано. Его можно будет попытаться вылечить.

— А меня?

Он долго смотрел на первую страницу.

— Не знаю.

Я почувствовала, как Нелла перестала жевать.

— Мне нужен ответ.

— Другого у меня нет. Я видел, как возвращают укусы, переломы, родовую горячку. Видел людей после освобождения целой ниши. Часть успевала лишь вдохнуть. У некоторых было время на помощь. Остановленную смерть не всегда можно отличить от очень тяжёлой болезни. Ваши священники предпочитают писать «возвращена жизнь»: за это больше платят.

— Ты не веришь им?

— Я не верю уверенности, за которую другой человек платит телом.

В дверях появилась женщина с обожжённой щекой. Сказала, что в пятой комнате перестали стонать. Роу сразу встал.

Он вернулся через некоторое время. Вытер мокрые руки, сел и попросил Неллу принести ещё чашку. На её вопрос «сколько лет?» ответил: «Шестьдесят два».

Я посмотрела на дверь. Мы пришли сюда меньше часа назад, и за это время кто-то успел умереть.

— Как вернуть одно исцеление? — спросила я.

Роу открыл книгу ближе к концу. В некоторых записях поверх подписей стояло «Отозвано». Внизу добавляли дату и имя свидетеля.

— Получатель берёт носителя за руку. Называет себя. Говорит, что принимает своё обратно. Если действительно принимает, связь с этим даром размыкается. При свидетеле делают отметку. Для самой связи чернила не нужны; они нужны тем, кто потом приходит за ответом.

— Почему все так не делают?

Он кивнул в сторону двери, за которой лежал Йонас.

— Предложи ему второй раз сломать локоть. Сначала придётся объяснить, чьё место занимает его здоровая рука. Потом он спросит, сможет ли работать. Что будет есть семья. Чем заплатить за лекарство. И если ты скажешь, что не знаешь, он вполне может решить, что твоя мать для него слишком дорогая.

Я захлопнула книгу.

На кухне повисло молчание. В очаге осел уголь. Роу наклонился, поправил заслонку и подождал, пока разгорится огонь.

— Я не стану уговаривать тебя оставить её там, — сказал он. — Но если придёшь с просьбой лечить, я должен знать, скольким людям понадобится помощь. Какие у них повреждения. Где они живут. Кто согласен, кто нет. Принесёшь имена — начнём считать.

— А если времени нет?

— Тогда придётся решить, кому ты его не оставишь.

В дверь постучали. Роу велел войти, не поднимаясь.

На пороге стоял Кайр. Рукав у него был разорван, на запястье темнел след верёвки. Он держался прямо, но одна нога заметно подгибалась.

— Круг разошёлся? — спросил он.

Я показала руку.

Кайр кивнул. Потом ухватился за дверной косяк и медленно опустился на пол.

Роу выругался, встал перед ним на колено и разрезал штанину. Из разреза потекла кровь.

— Говорил же: через мост не идти.

— Не мне, — ответил Кайр.

Роу надавил на рану сложенной тканью.

Я ждала, что кровь остановится сама, что кожа сомкнётся, как в рассказах о чудесах. Ничего не произошло. Кайр побледнел и, кажется, собирался потерять сознание.

— Подержи, — велел мне Роу.

Я опустилась рядом. Прижала ткань к его бедру. Кайр посмотрел на меня, потом на мою ладонь, и вдруг тихо засмеялся.

— Что?

— Ничего. Хорошо, что ты доехала.

Я не ответила. Под пальцами медленно теплела кровь. Чтобы удержать её внутри, приходилось давить всем весом.

Глава четвёртая

Чужая милость

Кайр проспал почти сутки. Роу не пустил к нему никого, кроме женщины с обожжённой щекой. Её звали Сабина; в лечебнице она знала, где лежит каждая тряпка, и могла одним взглядом заставить больного проглотить горькую воду. На Неллу этот взгляд тоже действовал.

Меня Роу посадил переписывать имена.

У матери оказалось семьсот шестнадцать записей о принятых дарах. Некоторые были зачёркнуты после смерти получателя. В других оставили только улицу и ремесло. Дворянских детей записывали полностью, вместе с родителями и свидетелями. У младенца из кожевенного квартала стояло: «Рыжий. Принесён женщиной без мужа».

Я остановилась на этой строке. Роу посмотрел через плечо.

— Найдём, если ещё жив.

— По цвету волос?

Он не ответил.

Вечером пришёл Йонас. На костылях, которые ему были коротки. Он сел напротив меня и долго разглядывал свои ладони.

— Говорят, ты её дочь.

Я кивнула.

— Мне тогда руку колесом вывернуло. Я трое суток орал, чтоб отрубили. Хозяйка к собору меня отвела. Из дома вынесли, а обратно сам зашёл. С буханкой. Дочка в дверях стояла, думала, я сапогами стучу, чтоб она открыла. Я рукой стучал. Нарочно.

Он показал локоть. На коже не осталось ни следа.

— Я не знал.

— Знаю.

— Не надо так говорить, будто я оправдываюсь.

Я убрала перо. Йонас смотрел на меня со злостью, в которой было больше испуга, чем желания обидеть.

— Ты не оправдываешься, — сказала я. — Я тоже ходила в собор. Хотела отдать серебро за тётку, когда та заболела. Не успела собрать.

Он потёр подбородок.

— Роу говорит, теперь можно попробовать. Кость выправить, чтобы срослась. Только обещать не хочет.

— Он никому не обещает.

— Ты заплатишь моей хозяйке, пока я тут?

Денег у меня не было. Я уже открыла рот, чтобы сказать это, но Нелла, проходившая мимо с тазом, остановилась.

— Ей помощник нужен. На хозяйстве. Нам тоже. У нас есть один, но он вечно умирает от любви и работать не может. Она подменит.

Йонас посмотрел на неё, потом снова на меня.

— Хорошо. Только сначала с ней поговорю.

Он поднялся. Я не стала его удерживать.

Ночью я спросила Неллу, что за помощник у нас умирает от любви. Она велела мне спать.

* * *

Мать перевели в шестую нишу на время уборки. Кайр сказал об этом так, словно речь шла о смене постельного белья. Я остановилась посреди коридора.

— Зачем?

— Седьмую моют.

— Она там двадцать лет сидела.

Он посмотрел на меня и понял.

— Номер принадлежит обручу. Не комнате. Её не освободили.

После неудавшейся смены мать отказалась назвать другое имя. Кайр узнал это от Брин. Попытаться снова без нового призыва было нельзя: я находилась за границей прихода в назначенный час. Теперь собор искал меня обычным способом. На воротах висело объявление о краже погребального имущества.

Кайр достал сложенный лист. Рисунок оказался непохожим, но под ним напечатали моё настоящее имя.

— За голову? — спросила я.

— За сведения. Голову предпочитают целой.

Он заметно хромал. Перед дорогой Роу заставил его сесть и проверил повязку, при всех отчитав, как мальчишку. Кайр выслушал молча. Теперь, спускаясь по ступеням, держался за стену.

Йонаса несли двое людей Роу. Один всё время извинялся за то, что задевает носилками углы. Сам Роу шёл следом с сумкой. Вошли мы через двери лечебного придела: лекарей туда пускали осматривать тех, кому ещё не одобрили чудо. Кайр заранее сообщил, что требуется проверить старое исцеление. Моё лицо скрывала повязка, какие носили при горячке.

Брин ждала у лестницы. Она оказалась невысокой женщиной с руками, красными от воды. Между пальцами левой ладони белели трещины.

— Только быстро, — сказала она Роу. — Я никого больше не жду, но это ничего не значит.

На меня она не посмотрела. И потому я поняла, что узнала.

Мать сидела в чужой нише, завернувшись в одеяло. На железном обруче висела маленькая табличка с семёркой. Увидеть её под повязкой мать не могла, но всё время трогала, словно проверяла, не потерялась ли.

Когда я назвала её, она убрала руку под одеяло.

— Ты не ушла.

— Сегодня мы заберём у тебя одну рану.

Йонаса поставили на пол перед нишей. Он попытался подняться, но Роу велел сидеть. Брин принесла чашу с водой и унесла пустую медную миску. Я заметила, как мать потянулась вслед за ней, и сама поставила миску обратно.

Никто не начал читать молитву.

Йонас назвал себя, ремесло и год, когда ему вылечили руку. Мать слушала, опустив голову. Потом осторожно высунула правую ладонь.

На её локоть я раньше не смотрела. Теперь увидела, что под одеялом рука лежит неправильно. Кость выгибалась так, словно её пытались завязать узлом.

Йонас протянул здоровую руку. Отдёрнул. Посмотрел на Роу.

— Будет как тогда?

— Возможно.

— Можно отказаться?

— До того, как примешь, — ответила мать.

Он уставился на неё. Кажется, до этой минуты не понимал, что с ним говорит живой человек, способный чего-то хотеть.

— Вы злитесь?

Мать покачала головой.

— Подумай о своей семье. Только не обещай того, чего не сделаешь.

Йонас посидел ещё немного. Потом попросил у Роу сложенную ткань для зубов. Взял мать за руку.

Слова он произнёс с первого раза. Я думала, нужно будет повторить какую-то древнюю формулу. Оказалось, достаточно назвать себя и сказать, что берёшь своё обратно.

Я не увидела света. В масляных чашах не дрогнули огоньки. Только Йонас резко подался вперёд и закричал. Роу уже был рядом. Придержал его плечо, велел помощнику подать заготовленные дощечки.

Я смотрела на мать.

Её рука медленно распрямлялась. Пальцы раскрылись. Она провела ладонью по каменной скамье, потом по собственному лицу. Подняла локоть выше плеча и замерла, словно не верила, что это возможно.

Я взяла её руку обеими ладонями.

Мать ощупала мои пальцы. Нашла старый порез возле ногтя. Надавила большим пальцем на сустав, как делала, когда я ударялась молотком.

— Стал большой, — сказала она.

— Что?

— Палец. У тебя был маленький.

Я опустилась на колени перед скамьёй.

Роу работал за спиной, и Йонас всё ещё стонал, хотя уже тише. Где-то в коридоре Брин мыла миску. Здесь ничего не изменилось, кроме одной руки, которую теперь можно было поднять.

Мать коснулась моей щеки. Я позволила ей провести пальцами по бровям и подбородку. Когда она добралась до уголка рта, я не удержалась и прижалась лицом к её ладони.

Она сразу притянула меня ближе.

* * *

У выхода нас ждал капитан Оррен.

Он стоял у носилок и смотрел на Йонаса, уже укрытого одеялом. Роу протянул ему разрешение на осмотр, но капитан не взял.

— Мне нужна только она.

Кайр шагнул вперёд. Оррен посмотрел на его ногу.

— Сегодня ты никого не унесёшь, Арден. И хватит уже делать вид, будто хромота прибавляет тебе благоразумия.

Я сняла повязку с лица.

— Пусти их.

— Пустил бы и без просьбы.

Он отступил от носилок. Йонас посмотрел на меня мутными от боли глазами. Я кивнула, и помощники Роу понесли его к выходу.

Кайр остался. Я коснулась его рукава.

— Сначала отвези его.

Он посмотрел на Оррена.

— Раньше рассвета, — сказал капитан. — Таков приказ.

Кайр медленно убрал мою руку с рукава и пошёл за носилками. Я не стала спрашивать, что это значит. Оррен уже открывал передо мной другую дверь.

За ней начиналась лестница вверх.

Глава пятая

Архиепископ

Архиепископ кормила голубя.

Птица стояла на краю стола и осторожно выбирала зёрна из раскрытой ладони. На одной лапе у неё не хватало пальцев. Рядом лежали письма, разрезанная груша и детская перчатка, которую кто-то забыл среди бумаг.

— Сядь, Мара.

Я осталась у двери. Оррен вышел, прикрыв её за собой. Снаружи не щёлкнул замок, но я не приняла это за разрешение уйти.

Селеста Роан была значительно старше, чем на изображениях в молитвенниках. Там её рисовали гладколицей женщиной с прямой спиной. Сейчас она сидела боком, берегла одну ногу, а у уголка рта виднелась коричневая родинка, которую художник всякий раз забывал.

— Ты видела свою мать, — сказала она.

Я кивнула.

— И забрала у неё одну рану. Сколько таких осталось, уже считала?

— Семьсот шестнадцать записей.

— Это не число живых. И не все записи однозначны. Ты знаешь, например, кто такой «сын лудильщика, около трёх лет»?

— Вы могли спросить имя.

Селеста пересыпала оставшиеся зёрна в чашу. Голубь перепрыгнул следом.

— Могли, — сказала она. — Иногда не спрашивали. Иногда родители сами не называли. Приходили ночью, после закрытия ворот. Боялись долгов, родственников, собственного мужа. Знаешь, скольких детей мы принимали без разрешения отца?

— Не знаю.

— Я тоже. Нас не хватает, чтобы считать всё.

Я посмотрела на письма. На каждом лежал отдельный камешек вместо тяжёлого пресс-папье. У одного конверта угол промок и растёкся по столу. Архиепископ забрала его подальше от воды и только после этого снова подняла глаза.

— У тебя есть право злиться. Но если собираешься говорить со мной, сядь. У меня больная нога, и я устала смотреть вверх.

Я села на край стула.

Она развернула ближайшее письмо. Дала мне прочитать. В маленьком городе на востоке заболели роженицы. Сначала две, потом девять. Местный лекарь не знал, что делать. Просили разрешить внеочередной дар.

— У нас нет носителя для всего восточного уезда, — сказала Селеста. — Один умер прошлой зимой. Отправили людей искать родственников. Пока ищут, женщины продолжают рожать.

— Ваши святые не умирают.

— Пока держится обруч. Бывает, рушится храм. Бывает, паводок уносит стену вместе с нишей. Бог не чинит каменную кладку.

Она вынула второе письмо. Поставила рядом. Мне не хотелось читать, и я отодвинула его.

— Не нужно показывать мне больных, чтобы я забыла о матери.

— Не забудешь. Я надеюсь, что ты вспомнишь о них, когда откроешь её обруч.

Из коридора донёсся детский смех. Я вздрогнула. Селеста потянулась к перчатке, лежавшей на столе, и позвала служанку. Девочка появилась в дверях сама.

Она была в синем платье, похожем на облако, с маленькими обтянутыми пуговицами. В одной руке держала кусок груши, другой цеплялась за косяк, хотя проход был широкий. Увидев меня, замолчала.

— Лиора, — сказала архиепископ, — возьми перчатку. Тебя ждут.

Девочка посмотрела на стол, но протянула руку мимо. Селеста не поправила её. Дождалась, пока та найдёт вещь сама.

Я поняла, что принцесса ещё учится видеть.

Она придвинула грушу к моему лицу.

— Хочешь?

Я покачала головой и сразу почувствовала себя жестокой.

— Спасибо. Потом.

— Она сладкая.

Служанка взяла девочку за плечо. Когда дверь закрылась, я ещё некоторое время смотрела на ручку.

— Она знает? — спросила я.

— Ей девять лет.

— Я спросила, знает ли она.

Селеста поправила перстень на пальце.

— Не всё.

— Как удобно.

— Для тебя тоже было удобно. Первые двадцать лет.

Я встала. Селеста не стала меня останавливать. Подождала, пока я дойду до двери, и заговорила снова.

— Мать можно вывести наверх.

Я обернулась.

— С закрытым обручем. Связь сохранится. Ей устроят комнату, постель. На ночь будет приходить Брин. Больше даров она принимать не станет. Во дворе есть сад.

Я пыталась представить мать в саду. На настоящем стуле, с опорой для спины. Под небом, которое можно почувствовать по теплу на лице, даже если нет глаз.

— Цена?

— Ты передашь книгу Оррену и перестанешь прятаться. Сядешь рядом с переписчиками. Поможешь разыскать людей из старых записей. Будешь работать там, где сможешь что-то изменить, а не там, где тебе кажется легче остаться чистой.

— И рассказывать людям, что дар им дала моя мать?

Селеста помолчала.

— Постепенно. Под надзором. Ты уже видела, во что обходится возврат одной руки. В следующий раз человек может не пережить боль. Его родственники обвинят тебя. Они пойдут к лечебнице Роу с камнями. И, прежде чем ты скажешь, что сама их остановишь, вспомни, сколько тебе лет.

Я снова посмотрела на стул. Мне хотелось сесть, попросить бумаги, вычеркнуть ненужные условия. Договориться хотя бы о постели. Я не понимала, почему для этого нужно соглашаться на молчание.

— Вы могли устроить ей комнату вчера.

Архиепископ отвела глаза первой.

Голубь вспорхнул и сел на открытую створку окна. Некоторое время топтался, потом вылетел в сад.

— Ты сама изготавливаешь погребальные замки? — спросила Селеста.

Я не ответила.

— Твоя мать была хорошим мастером. Я знала её до того, как родилась ты. Она понимала железо лучше всех, кого я встречала.

— Почему её обвинили в колдовстве?

— Потому что королевский духовник предпочитал говорить с городом языком, который город понимал. Твоя мать согласилась с нашей просьбой. Святость считалась бы наградой; соседи привели бы своих детей просить того же. Колдовство отбивало желание спрашивать.

Я не сразу поняла, что она сказала. Потом вспомнила тёткины руки на плечах, дым, лица соседей за забором.

— А отец?

— Знал, что она останется при соборе. Ему разрешили вывезти семью.

Отец умер, когда мне было двенадцать. Пять лет он слышал, как я проклинаю людей, сжёгших мать, и ни разу не поправил.

Я достала ключ. Положила на край стола.

— Она сделала его до того, как вы заперли её?

Селеста наклонилась, чтобы рассмотреть насечки.

— Да. Дверцу и обруч открывали одним служебным ключом. Она сама настояла: если замок на ноге заест, нельзя заставлять носителя ждать другого мастера.

Я забрала ключ.

— Я разыщу людей. Роу будет лечить тех, кто согласится. Дайте нам время.

— Через тридцать пять дней благословляют восточные полки. По приказу короля половину носителей переведут в походные святилища. Иона в списке. Я могу задержать её до того дня, но не отменить приказ.

— Значит, отмените новые дары. И дайте пройти к ней тем, кто захочет своё вернуть.

— Под моим надзором.

— Пусть. Только вслух говорите им, кто принимает их боль. До того, как они заплатят.

Селеста смотрела долго. Потом взяла чистый лист и придвинула чернильницу.

— У Роу должна быть возможность проверить то, что вы собираетесь делать, — сказала она. — Три осмотра. Дальше посмотрим.

Я стояла возле стола, пока она писала. Внизу осталось место для моего имени. Подпись получилась кривой: ладонь, разрезанная ключом, всё ещё болела.

У дверей ждал Оррен. Он взял копию разрешения, посмотрел на печать и пропустил меня к лестнице.

— Ты узнал меня в сторожке? — спросила я.

— Заподозрил.

— Зачем отпустил?

— За телегой легче следить, чем за женщиной среди могил. Но твой друг очень не хотел, чтобы мы прошли за ним дальше моста.

Он заметил, как я посмотрела на его саблю.

— Жив, насколько я знаю. Попроси в следующий раз не резать подпруги. Конь ни в чём не виноват.

На улице занимался рассвет. Я успела сделать несколько шагов, прежде чем увидела Кайра. Он сидел на низкой ограде, вытянув больную ногу, и держал в руках горячую лепёшку.

При моём появлении поднялся. Я взяла у него хлеб. Отломила половину, вторую вернула.

Мы ели стоя, и до самого конца улицы он ни о чём меня не спросил.