Святых хоронят живыми

Ани Еганян

Святых хоронят живыми

Ани Еганян

Святых хоронят живыми

Роман

Глава первая

Седьмая ниша

В день, когда принцессе вернули зрение, моя мать ослепла.

Об этом я узнала девять дней спустя, когда хоронила человека, подписавшего приказ о её ослеплении.

Архидиакон оказался тяжёлым. При жизни он проповедовал воздержание, однако двоим могильщикам пришлось поднимать его за плечи, пока я вытягивала из-под спины погребальную доску. Под шёлковым облачением что-то хрустнуло.

— Осторожнее с лицом, — велел священник.

Я посмотрела на покойника. Подбородок был подвязан, щёки натёрты румянами. Над причёской потрудились усерднее, чем над некоторыми нашими могилами.

— Земля разберётся.

Священник сделал вид, что не расслышал. Ему оставалось дочитать две молитвы и вернуться в собор, где третий день служили благодарственный молебен. Маленькая принцесса впервые увидела отца. В честь этого король простил столице недоимку за воду.

Мой хозяин простил мне три медяка за сломанную лопату. Оба поступка обсуждали примерно с одинаковой благодарностью.

Покойному архидиакону чудо, видимо, не помогло.

Когда служитель отвернулся за кадилом, я проверила карманы погребального облачения. Богатых хоронили с мелочью для Небесного перевозчика. Я работала здесь третий год и пока не слышала, чтобы он пожаловался на недостачу.

Серебряная монета. Флакон с маслом. Ключ.

Ключ был узким, железным, без бородки. Вдоль стержня шли насечки: семь коротких черт и одна длинная.

Я выпрямилась.

Мать так помечала инструменты в нашей мастерской. Сталь продавали на вес, и насечки помогали отличать свои заготовки от соседских. Последнюю черту она всегда уводила вбок: после старого перелома большой палец плохо сгибался.

Эта черта тоже уходила вбок.

— Закрывай, — сказал священник.

Я зажала ключ в ладони.

Архидиакон лежал с приоткрытым ртом. За щекой темнел край чего-то плотно свёрнутого.

Мне случалось находить у покойника под языком монету, любовную записку и однажды половину обручального кольца. Но этот человек уходил в землю с бумагой, запечатанной соборным воском.

— У него зуб выпал, — сказала я. — Надо поправить.

Священник поморщился и отошёл.

Бумага прилипла к десне. Пришлось потянуть. На обороте отпечатался тёмный кровяной полукруг.

«Нижний склеп. Седьмая ниша.

Зрение передано полностью. Носительница сохраняет речь.

Просит сообщить дочери, что больше не может вспомнить её лицо».

Под записью стояла подпись архидиакона.

Я прочла её дважды. Потом перевернула лист.

«В просьбе отказать».

— Мара?

Я так сжала ключ, что край стержня прорезал кожу.

— Руки вытри, — сказал священник. — На облачение капаешь.

Я вытерла ладонь о собственный подол. Мы накрыли архидиакона крышкой, и я забила гвозди. На третьем промахнулась и ударила себя по пальцу. Боль помогла закончить работу.

Когда последний ком земли скатился с насыпи, я нашла приказ о погребении в кармане рабочего фартука.

При соборе было четыре кладбища. Архидиакона следовало отвезти на западное: там лежали настоятели и королевские духовники. На нашем хоронили младших служителей, поваров, переписчиков и тех, чьи родственники опоздали с платой.

Внизу приказа кто-то вписал моё имя. Чернила ещё не выцвели. Обычно такие приказы составляли за неделю до похорон.

Я сложила бумагу и спрятала вместе с запиской.

Кто-то очень хотел, чтобы ключ нашла именно я.

* * *

В собор я вошла во время вечерней службы. Прихожане стояли спиной к боковым дверям, и никто не заметил грязных сапог под моим плащом.

У входа женщина в дорожной шали держала мальчика за подбородок, пытаясь заставить его проглотить лекарство. Он отворачивался. Тогда она вылила содержимое ложки в желоб для пожертвований.

— Здесь помогут, — сказала она ему.

Я прошла мимо.

В детстве меня водили в этот собор каждую неделю. Мать ставила меня на скамью, чтобы я видела алтарь поверх голов. Она молилась с открытыми глазами и никогда не давала мне целовать серебряную чашу. Говорила, что после стольких ртов от неё больше заразы, чем благодати.

Потом её обвинили в колдовстве.

На казнь меня не пустили. Тётка держала за плечи так крепко, что вечером пришлось размачивать рубашку: шов впился в кожу. Я видела только дым над крышами. Два дня спустя нас вывезли из столицы, и следующие семнадцать лет я представляла себе лицо матери в огне.

Теперь у меня в кармане лежал сделанный ею ключ.

Лестницу в нижний склеп я нашла за ризницей. Верхняя дверь была открыта: послушник носил вниз бутыли с маслом. Я подождала, пока он вернётся за следующей, и скользнула внутрь.

Внизу пахло мокрой известью. На стене висели чистые полотенца, на узкой полке стояли кувшин и миска с мыльной водой. Под землёй кто-то регулярно мыл руки.

Я ожидала увидеть гробы. Вместо них вдоль стен стояли железные дверцы, каждая не выше моей груди. Перед ними теплились свечи. Фитили плавали в чашах с маслом, которое поступало по тонким медным трубкам.

Из-за ближайшей дверцы донеслось негромкое покашливание.

Я остановилась. Сосчитала ниши заново.

У седьмой свеча погасла. В чаше застыло масло; на поверхности лежала пыль. Я присела и сунула ключ в скважину.

Он повернулся легко. Петли тоже были смазаны.

За дверцей сидела женщина.

Скамья оказалась слишком короткой, чтобы лечь, и слишком низкой, чтобы распрямить спину. Женщина вытянула босые ноги; одну ступню прикрывал подол. На коленях лежало недошитое детское платье.

Моё платье.

Жёлтое, с криво пришитым карманом. Я просила сделать карман большим, чтобы помещалась найденная на реке раковина. Мать обещала закончить к празднику урожая. В ту осень её забрали.

— Кто здесь? — спросила она.

Я узнала голос сразу. За двадцать лет он изменился меньше моего.

Мать повернула голову. Повязка на глазах была свежей; под краем виднелась полоска розовой кожи.

Я держалась за дверцу, потому что иначе упала бы.

— Мама.

Она прижала платье к животу.

Я ждала, что она протянет руки. Тогда я смогла бы подойти, обнять её, сделать хоть что-нибудь из того, о чём мечтала ребёнком.

Но мать стала отодвигаться по скамье.

— Ты одна?

— Да.

— Тебя никто не видел?

— Мама, я вытащу тебя.

Она затрясла головой и выставила ладонь, не давая мне приблизиться. На внутренней стороне запястья белел шрам в форме разомкнутого круга.

У меня такое же пятно появилось вчера.

Я показала руку, прежде чем вспомнила, что она не увидит.

— Что это?

Мать заплакала. Я никогда не слышала, чтобы взрослый человек плакал так тихо.

— Они сказали, нужна родная кровь.

Я посмотрела на детское платье.

— Для чего?

Она долго не отвечала. Где-то наверху ударил колокол, и по её пальцам прошла судорога.

— Чтобы меня сменить.

В коридоре звякнула связка ключей.

Мать вскинула голову и впервые попыталась дотянуться до меня.

— Мара, беги. Я не думала, что ты ещё живёшь в городе.

* * *

Я обернулась, заслоняя дверцу.

На лестнице стоял мужчина в сером плаще соборного служителя. Фонарь он держал низко, у колена, поэтому лица почти не было видно. Вторую руку прятал под плащом.

— Не трогай обруч, — сказал он.

Я только теперь заметила железо на материнской щиколотке. От обруча шла короткая цепь к кольцу в полу. Несколько звеньев были отполированы до блеска, словно их долго тёрли друг о друга.

— Крикнешь — убью.

Он посмотрел на мой пояс.

— Покажи нож.

Я не двинулась.

— Если бы он у тебя был, ты уже держала бы его в руке.

Мужчина поднял фонарь. Я увидела неровно сросшийся нос и седую прядь у виска. Он был моложе, чем мне показалось по голосу. У ключицы, над краем рубахи, белел след ожога.

— Кто вы? — спросила мать.

Он не ответил. Смотрел на меня.

— Дай записку.

Я отступила к нише.

— Значит, это ты.

Он кивнул.

— Архидиакон не стал бы прятать собственные распоряжения у себя во рту.

— Ты его убил?

— Нет. Он умер за завтраком. Я помогал одевать тело.

Я вспомнила приказ о погребении. Собственное имя, вписанное на полях. У меня возникло желание вернуться на кладбище и раскопать могилу, чтобы проверить каждое слово этого человека.

— Зачем?

— Хотел, чтобы ты прочла другую бумагу. Потом решила, что делать. — Он посмотрел на открытую нишу. — Рассчитывал встретить тебя раньше.

— Записку написал ты?

— Её написал покойный. Я только положил туда, где ты могла найти.

Мать начала кашлять. Наклонилась, прижимая кулак ко рту. Я опустилась рядом, но она снова оттолкнула меня.

— Не надо. Не слушай. Уходи.

— Что с ней?

— Лёгкие, — сказал мужчина.

— Давно?

Он замешкался.

— Да.

В нише не было ни кружки, ни куска хлеба. Я потянулась к фляге на поясе. Мать обхватила её обеими руками, жадно сделала глоток и сразу выплюнула воду на платье. Прижала пальцы к горлу.

Я отобрала флягу, положила ладонь ей между лопаток. Под тканью нащупывались рёбра и что-то ещё — неровные утолщения, похожие на плохо сросшиеся переломы.

— Мама, вдохни. Потихоньку.

Она согнулась ещё сильнее. В темноте у её ног блеснула медная миска. Я придвинула её и держала, пока мать кашляла в неё прозрачной слизью.

Мужчина отвернулся.

— Позови лекаря, — сказала я.

— Здесь нет лекарей.

— Найди.

— Мара.

Он произнёс моё имя негромко, и от этого захотелось ударить его сильнее.

— Ты видел, что у неё с глазами?

— Видел.

Я ждала объяснений. Он расстегнул ворот плаща и вынул плоскую книгу в потёртой коже.

— Посмотри сама.

— Мне не нужна твоя книга.

— Сейчас нужна.

Он положил её на пол возле фонаря. Открыл страницу, заложенную полоской синей ткани.

Я прочла имя принцессы. Ниже стояли дата, печать дворцового лекаря и подпись человека, которого я сегодня закопала.

Последние строки были обведены рамкой.

«Дар принят. Носительница Иона Вейн. Ниша VII».

Я подняла глаза на мать. Она сидела неподвижно, уронив руки на мокрое платье.

— Это правда?

Она кивнула.

Я вспомнила мальчика у входа. Его мать вылила лекарство в желоб для пожертвований.

— Они забирают глаза?

— Не всегда глаза, — сказал мужчина. — То, что нужно исцелить.

— Как?

Он провёл большим пальцем по обрезу книги, задержался на старых страницах и убрал руку.

— Я знаю, что происходит с телами. Про остальное придётся спросить других.

Из соседней ниши донёсся удар. Потом ещё один. Кто-то скрёб изнутри дверцу.

— Сколько их здесь?

— Двенадцать.

В соборе было двенадцать алтарей. Я сама чистила их перед весенними службами, когда на кладбище не хватало работы. За дальний платили больше: к нему приходилось лезть на стремянку, и камень под ногами всё время отдавал теплом.

— Я заберу её.

Мужчина поднял книгу.

— Если разомкнёшь обруч и выведешь её за порог, всё вернётся.

— Что вернётся?

— Каждому своё. Девочка во дворце ослепнет. Те, кому Иона залечила раны, получат их обратно. У кого-то хватит времени добраться до лекаря.

— А ты пришёл объяснить, почему я должна её оставить?

Он покачал головой.

— Твоё имя внесли в книгу преемников вчера. Завтра в полдень закроют круг. После этого посадят сюда тебя.

Я посмотрела на белое пятно у себя на руке. Утром тёрла его мочалкой, решив, что испачкалась известью.

— Не пришла бы сама — нашли бы на улице, — произнёс он. — Пока круг открыт, можно уйти за пределы прихода. Звон тебя не достанет.

Мать нащупала мою руку, провела пальцем по пятну. Я дёрнулась. Она убрала ладонь.

— Они сказали, ты далеко, — прошептала она. — Сказали, если не позвать никого, так и останусь.

— И ты позвала.

На лестнице скрипнула ступень. Мужчина быстро погасил фонарь и поставил его за выступ в стене. Масляные чаши освещали только нижнюю часть коридора.

— Сестра Брин, — сказал он тихо. — Я отправил её к больному. Она скоро вернётся.

Он сунул книгу мне в руки.

— Слева от лестницы дверь в кладовую. За ней ход до угольного двора. Засов поднимается вверх, иначе сломаешь.

— Ты пойдёшь со мной.

— Она знает мой голос. Если не отвечу, спустится.

Он снял серый плащ, накинул на мои плечи и отвернул ворот, прикрывая кладбищенскую нашивку на рубахе. От ткани пахло дымом и дешёвым мылом. Я отшатнулась раньше, чем он успел застегнуть пряжку.

Мужчина сразу опустил руки.

— У тебя две минуты.

Я посмотрела на мать. Повязка сползла к переносице. Она пыталась подтянуть её, но пальцы снова сводило, и край всё время выскальзывал.

Я поправила ткань, убрала волосы, попавшие под узел. За ухом кожа оставалась мягкой. Я помнила, как прятала там лицо, когда она несла меня сонную домой.

— Я вернусь.

Мать вцепилась в мой рукав. На мгновение мне показалось, что сейчас она попросит остаться. Я уже знала, что отвечу, и ненавидела себя за это.

— Не говори им моего имени, — прошептала она.

Я посмотрела на её пальцы.

— Кому?

— У других соборов. Они тоже захотят помочь тебе.

Мужчина взялся за дверцу. Мать отпустила меня и отодвинулась на скамье. Я поняла, что она знает, сколько места нужно оставить железу, чтобы оно не прищемило ноги.

Он закрыл нишу. Скрежетнул замок.

Я осталась стоять перед дверцей, прижимая к груди книгу.

— Как тебя зовут?

— Кайр.

Сверху окликнули:

— Брат? Ты здесь?

— Свеча погасла, — ответил он, поднимаясь на первую ступень. — Не спускайтесь. Я уже закончил.

Я дошла до кладовой и открыла дверь. Внутри мешки с углём были сложены почти до потолка. Пробираться пришлось боком, прижимая книгу к животу.

Перед тем как закрыть за собой, я оглянулась.

Кайр стоял спиной ко мне. На нём больше не было плаща. Под рубахой, между лопатками, выступали две небольшие неровности, и я сразу узнала очертания застёжек: такими на кладбище скрепляли одежду, разрезанную на мёртвом.

Потом он поднял фонарь, и я перестала видеть его спину.

* * *

На угольном дворе я едва не наткнулась на соборного привратника. Он сидел у жаровни и жевал корку хлеба. Я натянула капюшон и, подражая послушникам, опустила голову.

Привратник протянул мне ведро.

— Раз вышел, отнеси в кухню.

Я взяла ведро, дошла до поворота и поставила за бочкой. Ещё через минуту оказалась на улице.

Люди спешили к вечерней службе. На площади торговали ленточками с портретом принцессы: художник сделал ей огромные голубые глаза. Девочка была похожа на всех девочек, которых рисовали на дешёвых картинках, только корона отличалась.

Я добралась до дома, заперла дверь и пододвинула к ней стол. Потом зажгла свечу.

От материнского кашля у меня до сих пор болело между лопатками. Я сняла чужой плащ, бросила на кровать. Книга упала на пол и раскрылась у середины.

На этих страницах почти не было дворянских имён.

Швея с Ячменной улицы. Подмастерье сапожника. Родильница, трое суток не приходившая в сознание. Два ребёнка из одного дома; в графе об оплате против обоих стояло «прощено».

Я нашла мальчика с переулка Красильщиков. Полгода назад его мать заплатила мне за свидетельство о смерти, чтобы долговой пристав перестал требовать деньги за лечение. Я помнила, как он стоял у окна и смотрел, как я посыпаю запись песком. Его тень тогда легла поперёк собственного имени.

В этой книге напротив него значилось: «Горячка прекращена. Дар принят».

Я закрыла глаза. Посидела так, пока свеча не затрещала.

Потом стала искать первую запись.

Начало книги несколько раз чинили. Кожу на корешке заменили, листы сшили заново, но один старый шов сохранился. Стежки возле сгиба косили в одну сторону. Так шила мать, каждый раз перехватывая иглу левой рукой.

Я поднесла свечу ближе.

Первую страницу заполнял тот же человек, который подписывал сегодняшнюю записку. Молодой ещё почерк, без дрожи на длинных штрихах. Внизу помещалась другая подпись.

Мамина.

«Дитя женского пола. Возраст семь лет. Извлечено из воды без признаков дыхания. Свидетельство лекаря прилагается».

Я поставила свечу на стол. Рука дрожала так сильно, что горячий воск пролился на пальцы.

Мне было семь, когда я провалилась с причала. Тётка говорила, отец вытащил меня вовремя. После этого я долго болела. Мать мыла мне волосы в тазу, а я плакала, как только вода касалась лица.

Ещё месяц я не могла заставить себя проглотить даже ложку супа, если он был слишком жидким.

Потом мать забрали.

Под описанием шли строки, заполненные мельче остальных:

«Исцелённая Мара Вейн.

Дар принят Ионой Вейн.

Согласие подтверждено».

Я прочла запись до конца. Отложила книгу, встала, сделала несколько шагов к двери. Вернулась к столу.

Спросить было некого. Ни отца, ни тётки давно не было в живых. Мать сидела под собором и двадцать лет пыталась откашляться.

Я коснулась запястья. Пятно осталось холодным.

До полудня мне предстояло уйти так далеко, чтобы не слышать соборных колоколов. Если Кайр говорил правду, этого хватило бы.

Я нашла рабочую сумку. Высыпала на стол медяки, две запасные пряжки и кусок хлеба. Сложила внутрь книгу, флягу и фартук. Из ящика вынула инструменты. Выбрала самые тонкие, проверила острие шила и обернула его тряпкой.

Рядом лежал узкий железный ключ. Кровь на стержне уже высохла.

Я тоже положила его в сумку.

Потом отодвинула стол от двери.

Глава вторая

Плата за место

На кладбище я пришла за четверть часа до открытия ворот. Нелла уже сидела на каменной ограде и завтракала яблоком. На ней были мои прошлогодние сапоги. Правый она набила шерстью, чтобы не слетал, и при ходьбе прихрамывала, хотя со здоровьем у неё всё обстояло лучше, чем у большинства наших заказчиков.

— Ты сегодня рано, — сказала она.

— Мне нужна телега.

— А мне новые сапоги. Представляешь, как удачно встретились.

Я достала ключ от сторожки. Рука дрожала, и Нелла перестала жевать.

— Кто умер?

— Пока никто.

Она спрыгнула с ограды и пошла за мной.

В сторожке было холодно. Хозяин экономил на дровах даже летом: говорил, работа сама согреет. Под лавкой сохли доски для младенческого гроба. Я перешагнула их и потянула ящик с чистыми бланками.

— Не трогай, — сказала Нелла. — Считали вчера.

— Кто?

— Из собора приходил. С печатью. Спросил, кто архидиакона хоронил. Я сказала, все вместе. Он спросил ещё раз, медленнее. Видимо, решил, я с первого раза тупая.

— Что ты ответила?

— Что не потяжелел же покойник от второго вопроса. Его вдвоём не донесёшь.

Нелла улыбнулась, ожидая, что я тоже улыбнусь. Я нашла бланк на вывоз тела за город и положила на стол. Она придвинулась, заглянула через плечо.

— Тебя ищут?

Я открыла книгу на первой странице.

Она читала медленно, двигая губами. Я учила её буквам зимними вечерами, когда землю сковывало и покойники ждали оттепели под навесом. Сейчас мне хотелось вырвать лист и спрятать, чтобы не видеть, как её лицо меняется на знакомых словах.

— Это ты?

Я кивнула.

— А мать где?

— Под собором.

Нелла посмотрела на потолок, словно собор мог оказаться прямо над нами.

Я рассказала о нише, о платье, о белом пятне на руке. О том, что в полдень меня посадят на материнское место. Говорила ровно, как перечисляла имущество перед погребением, и только на слове «платье» пришлось остановиться.

Нелла взяла мою руку. Потёрла пятно ногтем.

— Больно?

— Нет.

— Вот это мне уже не нравится.

Она выпустила запястье, подошла к окну и отодвинула мешковину. По дороге к воротам шёл человек в тёмно-синем камзоле. За ним держались двое соборных стражников. Один нёс пустой мешок для бумаг.

— Ещё и не открылось, — сказала Нелла.

Я подхватила книгу. Вторая дверь сторожки выходила к угольному сараю, за ним начинались старые захоронения. Мне хватило бы времени добраться до ограды, если бежать сразу. Но телега стояла с другой стороны.

Нелла развернула бланк, обмакнула перо и начала писать.

— Что ты делаешь?

— Ты сказала, нужна телега.

— Они найдут тебя.

— Уже нашли. Сядь.

Она схватила меня за плечо и толкнула к лавке, прямо на крышку незаконченного гроба. Потом сунула в руки тряпку, которой вытирали лица умерших.

Дверь открылась без стука.

Человек в синем оглядел комнату, задержал взгляд на моих сапогах и поднял его к лицу. Я прижала тряпку ко рту и кашлянула. Один раз — чужим кашлем, который помнила со вчерашнего вечера.

— Мара Вейн?

— А вы с заказом? — спросила Нелла.

— Где старший?

— Который хозяин или который по возрасту? По возрасту у нас Сим. Но он глухой.

— Отойди.

Он показал печать. Я успела разглядеть фамилию: Оррен. Капитан, не обычный соборный надзиратель. Значит, пропажа книги значила больше, чем мне хотелось думать.

Нелла отступила ровно настолько, чтобы оказаться между ним и моим рабочим фартуком, под которым лежала книга.

— Мне нужна женщина, вчера занимавшаяся погребением архидиакона.

— Она с утра на западном кладбище, — сказала я сквозь тряпку. — Закладную плиту передвигали. Туда повезли.

Оррен смотрел внимательно. У него были спокойные серые глаза человека, привыкшего ждать, пока собеседник договорит неправду.

— Назови своё имя.

Я закашлялась снова, согнулась и ощутила под рёбрами настоящее жжение. Тряпка пахла щёлоком и железом. Воздуха не хватило. Я испугалась, что сейчас действительно задохнусь, и от этого кашель стал сильнее.

Стражник с мешком прикрыл рот воротом.

— Грудная горячка, — объяснила Нелла. — Хозяин велел из сторожки не выпускать. Но если вам надо, мы представимся, конечно. Она у меня тут с самого рассвета сидит.

Капитан шагнул к столу. Перевернул бланк. Там Нелла успела написать три слова: «Тело мужского пола».

— Кого везёте?

— Старого кожевника. В лечебницу Роу. Он завещал себя лекарю. От горячки не умер, не бойтесь, от возраста. Мы потом дошьём, как положено.

Оррен постоял ещё немного и вышел. Стражник с мешком остался у ворот. Через окно я видела, как капитан что-то ему говорит, показывая на дорогу.

Нелла подождала, пока шаги стихнут, и выдернула тряпку у меня изо рта.

— Живая?

Я закивала.

— Врёшь ты хуже, чем пишешь.

Она наклонилась к бланку, приписала возраст кожевника и округлила цифру оплаты.

— Он ещё жив, — сказала я.

— Кто?

— Кожевник. Мы позавчера к нему ходили за меркой.

— Ну, значит, очень удивится, когда увидит счёт.

* * *

Под погребальным полотном пахло стружкой. Нелла вымела телегу, но у борта остались две засохшие кровяные кляксы. Я смотрела на них с расстояния ладони и старалась не думать, откуда они взялись.

На меня положили крышку гроба. Доски не скрепляли, чтобы можно было столкнуть их изнутри. Между щелями пробегал утренний свет.

На воротах нас остановили.

— Приказ капитана: никого без осмотра.

— Отлично, — сказала Нелла. — Снимайте крышку. Мне одной тяжело.

Телега качнулась. Рядом со мной заскрипело дерево. Нелла ругнулась, стражник выругался в ответ. Я лежала неподвижно, с открытым ртом, и пыталась вспомнить, как выглядят лица людей, которых хоронила.

Тяжёлая ладонь легла на край полотна.

— Куда?

— К Роу. Вот разрешение. Осторожно, у него живот потёк.

Рука исчезла.

Мгновение спустя телега покатилась. Я слышала, как Нелла обошла её, как что-то стукнула на облучке, как лошадь затопала по камням. Только когда мы выехали на мост, я позволила себе закрыть рот.

Река была подо мной. Я узнала её по звуку: вода билась о сваи с коротким деревянным стуком. В семь лет мне казалось, что внизу кто-то прибивает ступени, по которым можно подняться из глубины.

Сейчас там никого не было. Подо мной текла вода, в которой я уже однажды умерла.

Телега остановилась.

— Приехали, — сказала Нелла.

Я столкнула доски и села. Передо мной стоял длинный низкий дом, отделённый от дороги стеной из неошкуренных брёвен. Над воротами висела табличка: «Лечебница Элиаса Роу». Под ней кто-то вырезал: «Долги не исцеляем».

В дверях показался сухой человек в кожаном фартуке. Он посмотрел на меня, на снятые доски, на Неллу.

— Покойница сама распишется? — спросил он.

Я попыталась слезть с телеги и поняла, что ноги меня не держат.