Ребёнок без будущего

Вольская знала, что он помнит. Она сама когда-то принимала у него списки погибших по подъездам. Сейчас эти списки снова лежали между ними, хотя стол был пуст.

— Я говорю как исполнитель, который видел сбой, — сказал он.

Представитель «Завтра» наклонила голову.

— Центр позволит наблюдать ребёнка круглосуточно. Там достаточно сотрудников и оборудования.

— И сколько он там пробудет? — спросил Антон.

— До получения необходимых данных.

— Неделю? Месяц? Год?

— Определить заранее невозможно.

Антон посмотрел на Вольскую.

— Вы слышите?

— Я слышу, что точного срока нет. Это предусмотрено правилами.

— Я тоже раньше так думал.

Вольская перестала листать дело. Специалист подвинул к себе микрофон. Антон увидел на панели, что запись его объяснений переведена из служебной в дисциплинарную.

— Вы отстраняетесь от семейных вмешательств, — сказала Вольская.

— На сколько?

— До проверки.

— А дело Маркова?

— Передадим другому исполнителю.

Антон почувствовал, как внутри все резко сжалось.

— Нельзя.

— Это не вам решать.

— Другой заберет ребёнка.

— Другой выполнит решение.

— Римма.

Она подняла глаза. Имя без отчества в этом кабинете прозвучало почти грубо.

— Он может провести там всё детство. Что мы скажем матери, если через год программа всё ещё не будет знать ответа?

— Вы драматизируете.

— Нет. Я наконец называю вещи.

Представитель «Завтра» произнесла:

— Живые часто переоценивают уникальность конкретного ребёнка.

Антон повернулся к ней.

— А будущие часто переоценивают своё право родиться любой ценой.

Сотрудник внутренней проверки выпрямился.

— Зафиксировать высказывание.

— Фиксируйте, — сказал Антон.

Вольская закрыла личное дело.

— Идите домой.

— Я под служебным ограничением?

— Пока нет.

— Значит, я свободен.

— Вы свободны до первого глупого поступка.

— Поздно.

У выхода его догнала Вольская. Без комиссии, без представителей, без стеклянного стола она выглядела старше. Усталее. Человечнее, чем позволяла себе в кабинете.

— Антон.

Он остановился.

— Не лезь в это дело.

— Почему?

— Потому что оно уже не городское.

— А чьё?

Она посмотрела в сторону камеры.

— Федеральное управление.

Федеральное управление занималось крупнейшими авариями и спорами между городами. Антон ни разу не видел его распоряжения в деле об одном ребёнке.

— Один ребёнок? — спросил он.

— Вот именно. Один ребёнок не должен интересовать федеральное управление.

— Но интересует.

— Да.

— Почему?

Она долго не отвечала.

— Потому что он не первый.

Шум коридора отступил куда-то далеко.

— Сколько?

— Я не говорила этого.

— Сколько, Римма?

— Семь зарегистрированных случаев за год, с Ноем. Остальное закрыто.

— И где дети?

— В федеральном реестре стоят центры наблюдения.

— Все живы?

Вольская не ответила сразу.

— У меня нет доступа к итоговым медицинским записям. Антон, я не могу ручаться за этот реестр. Поэтому и прошу: не ходи туда один.

Она развернулась и ушла обратно в отдел. Телефон в кармане завибрировал. Номер был скрыт. Сначала в трубке было только дыхание. Тихое, неровное. Потом женский голос сказал:

— Это вы сегодня не дали забрать Ноя?

— Кто говорит?

— Мать четвёртого.

— Какого четвёртого?

— Которого они тоже не видели.

Связь оборвалась. И почти сразу пришло сообщение. Без подписи. Без номера. Только адрес и две строчки:

«Приезжайте один. У меня есть список остальных детей».

Антон перечитал сообщение и сохранил адрес. Потом удалил переписку, хотя понимал: в служебном телефоне это вряд ли что-нибудь изменит. Адрес находился на окраине, за старой промзоной, в районе, который городская модель давно считала временным. Временные места были удобны тем, что их не жалко. Именно там обычно прятались те, кого будущее ещё не успело оформить.

Старая промзона начиналась постепенно. Сначала исчезали деревья вдоль охлаждающих каналов, потом табло влажности, потом ровный свет дорожек. Вместо белых крыш появлялись низкие корпуса, склады, заброшенные мастерские. На стенах облезала реклама лекарств, которые больше не производили. Город не запрещал здесь жить, но почти не следил за тем, что происходит. Такие места называли слепыми.

Адрес привел его к бывшему складу мебели. Окна первого этажа были заколочены, но между досками пробивался тёплый свет. У двери стояла женщина в черном пальто и держала в руке бумажный стакан.

— Карелин? — спросила она.

— Если вы мать четвёртого, вы плохо прячетесь.

— Если бы я хорошо пряталась, вы бы не пришли.

Женщине было около сорока. Пока она проверяла его удостоверение, стакан в её другой руке слегка дрожал. На большом пальце был детский пластырь с жирафом.

— Мара, — представилась она. — В документы пока не записывайте.

Она вернула удостоверение и отодвинула засов. В бывшем складе было теплее, чем снаружи. Помещение разделили перегородками из фанеры и старых рекламных щитов. На полу лежали кабели, коврики, ящики с фильтрами, переносные аккумуляторы. Воду и еду держали на разных стеллажах, лекарства подписали, проход к выходу оставили свободным. На одной перегородке сушилась детская рубашка. Под ней стояли маленькие ботинки, тщательно отмытые от грязи.

На стене висела бумажная карта города, испещренная отметками. Рядом — распечатанные фрагменты судебных дел. Не цифровые панели, не прозрачные экраны. Бумага. Много бумаги. На карте было семь отметок. Мара провела пальцем от одной к другой, называя имена:

— Мила, Кирилл. Их держат в центрах. Саша умер после перевода в наблюдение. Юна, четвёртого, я успела забрать до постановки на учёт. Тома с матерью прячутся. С Раей связь потеряна три дня назад. Седьмой — ваш Ной.

— Юн ваш сын?

— Да. Ему девять месяцев. Он сейчас у человека, которому я доверяю. Больше не спрашивайте, пока не решите, зачем пришли.

Антон положил телефон экраном вниз.

— Что случилось с Сашей?

— Его перевезли уже больным. В приёмном блоке не сходились данные. Часть назначений остановили до подтверждения профиля. Пять часов ждали, меняли датчики, связывались с дежурными. Мать говорит: его даже не кормили. Потом стало поздно.

— Есть медицинское заключение?

— Есть выписка. Там написано «невозможное отклонение ухода». Вот она. Если вы умеете читать это лучше меня, прочтите.

Антон взял лист. Из выписки нельзя было понять, кто и в какой момент решил ждать. В комнату вошел высокий худой мужчина лет тридцати восьми, с воспаленными глазами и пальцами, которые все время искали, что крутить. Он увидел Антона и сразу остановился.

— Это исполнитель?

— Да, — сказала Мара.

— Ты совсем с ума сошла?

— Давно. Привыкни.

Мара взяла у него из рук пачку распечаток.

— Глеб выгрузил кусок федеральной модели до того, как его уволили.

— До того, как я сам ушёл, — поправил Глеб.

Глеб разложил распечатки на столе. Антон увидел названия школ, больниц, отделов опеки. Возле каждой строки стояли даты и номера отказов.

— Представьте, что вас направили в училище, — сказал Глеб. — Вы хотели в другое место. Вам отказывают. Вы всё-таки идёте в училище, а система пишет: человек выбрал то, что мы предсказали. Отличный результат. Только выбора у вас уже не было.

Он закрыл ладонью несколько строк.

— Но ошибки бывают у всех. Почему именно эти семеро? — спросил Антон.

— Их рождения не ожидали. Родителям рекомендовали не заводить детей, а они завели. Обычные младенцы, только в программе для них нет готового места. И вместо того, чтобы переделать программу, начали переделывать их жизнь.

— Ребёнок плакал, а представитель замолчал.

— Потому что в списке участников нет ребёнка. Добавьте его вручную — запись пойдёт. Вопрос в том, почему никто не хочет этого делать.

Мара прижала ладонью угол выписки.

— С матерью ребёнок всё время меняется, — сказала Мара. — Сегодня плачет, завтра смеётся. В центре проще: подъём, еда, сон. Они добиваются, чтобы жизнь совпала с расписанием.

— Вы видели результаты?

— Я видел инструкции, — ответил Глеб. — Теперь хочу посмотреть, что происходит в самих центрах. Но меня туда не пустят.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Иск, — сказала Мара.

— Против кого?

— Против будущих истцов.

Антон рассмеялся. Коротко и плохо.

— Будущее не явится по повестке.

— Значит, найдите способ.

— Нельзя подать иск против тех, кого нет.

Мара посмотрела на него внимательно.

— Но они же как-то подают против нас.

Антон ещё раз просмотрел выписку. Внизу было место для подписи законного представителя ребёнка. На копии оно осталось пустым.

— Подадим на управление. Кто-то там подписал приказ. Вот с него и спросим.

— Вызовите тех, кто приходит за детьми, — сказала Мара.

— Для начала нужна мать Ноя. И её согласие. Я не буду обещать ей, что это безопасно.

Мара кивнула и придвинула к нему остальные листы. Антон стал раскладывать их по датам. За стеной скрипнул стул, кто-то уронил ложку. Он поднял голову.

— Юн здесь?

— Нет, — сказала Мара. — Но и кроме нас люди есть. Мы не только бумаги прячем.

Глава 4

Ночной иск

Лея открыла дверь не сразу. Антон слышал, как за дверью щелкнула камера, потом цепочка, потом тишина. Он уже подумал, что она не впустит, и почти обрадовался: так было бы проще. Но дверь открылась.

Лея стояла в тёмной кофте, с ребёнком на плече. На рукаве белело засохшее молоко. Она проверила лестницу за спиной Антона и только потом посмотрела ему в лицо.

— Вы один? — спросила она.

— Да.

— Телефон?

Антон показал выключенный аппарат.

— Служебный выключается не до конца. Вы знаете?

— Знаю. Поэтому оставлю его в прихожей. Я не могу обещать, что этот разговор нигде не запишется.

— Хоть это не обещайте.

Она не улыбнулась, но отступила.

В квартире пахло молоком, теплой тканью и лекарственным пластиком. На столе стояла чашка, рядом лежал блокнот с графиком кормлений. Ной спал у Леи на плече, не зная, что за последние сутки стал федеральной проблемой. Антон положил на стол тонкую папку.

— Я хочу подать иск.

— На кого?

— От имени Ноя.

Лея посмотрела на него так, будто он предложил ей выставить ребёнка на аукцион.

— Нет.

— Выслушайте.

— Я уже много чего выслушала. Все начинается одинаково: «в интересах ребёнка». Потом ребёнка уносят.

— Этот иск как раз против этого.

— Вы хотите сделать его делом.

— Он уже дело.

Она резко подняла голову.

— Не говорите так.

— Это правда.

— Правда не дает вам права говорить о нём как о папке.

Антон замолчал. На секунду он снова стал исполнителем: пришёл, объяснил, добился подписи. Эта привычка была глубже убеждений. Она жила в голосе, в паузах, в том, как рука сама открывала нужную страницу. Он закрыл папку.

— Простите. Я не умею по-другому быстро. Но попробую медленно.

Она села. Ноя положила в люльку рядом, так, чтобы видеть его лицо.

— Говорите.

Антон рассказал ей о семи детях. Не все: часть фактов он сам ещё не проверил, часть была слишком опасна для произнесения рядом с включенными стенами. Но главное сказал. Про нулевой прогноз. Про центры. Про мальчика, который умер, пока протокол ждал подтверждения состояния. Про то, что дело Ноя не исключение, а начало публичной линии.

Лея слушала, не перебивая. Только один раз подняла руку и закрыла рот, когда он сказал про умершего.

— Как его звали?

— Саша.

— Не «объект 03»?

— Саша.

Она кивнула, будто это было важно зафиксировать прежде всего.

— Что за иск?

— Просим запретить изъятие только на том основании, что ребёнка нельзя просчитать. И проверить, имеет ли эта служба право требовать такого изъятия.

— А проверить что?

— Модель обещает защищать всех детей. А с теми, кого не смогла предсказать, поступает так, будто они лишние. Пусть в суде объяснят, почему.

Лея помолчала.

— А просто сказать, что он мой сын, мало?

— Для меня должно было быть достаточно вчера. Для этого суда — нет.

Лея долго смотрела на люльку.

— Вы хотите, чтобы мой ребёнок стал аргументом против всей системы.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Это может не сработать.

— Вот это тоже хорошо.

— Если мы не подадим иск, его заберут в течение сорока восьми часов. Я могу тянуть, но недолго.

— А если подадим?

— Тогда за ним уже нельзя будет прийти без нового решения. Мы получим время и возможность попасть в центры.

— И все будут обсуждать, имеет ли мой сын право быть.

Антон не ответил. Лея подошла к окну. За стеклом дети шли с занятий по теневой дорожке, курьер разгружал контейнеры общественной кухни. Город кормил, учил, защищал от жары. И присылал людей за её сыном.

— Когда я подала заявку на беременность, — сказала Лея, не оборачиваясь, — мне пришёл отказ на семи страницах. Там не было ни одного злого слова. Это было хуже всего. Если бы они написали: «ты не достойна», я бы знала, с чем спорить. Но они писали: «не рекомендуется», «нагрузка», «будущая адаптация», «социальная совместимость». Меня не запрещали. Меня аккуратно убеждали, что моего ребёнка лучше не должно быть.

Она повернулась.

— Я сохраняла эти отказы. Думала, однажды покажу врачу, который сумеет объяснить. Теперь могу отдать вам.

Ной тихо пискнул в люльке. Лея подошла, поправила пелёнку.

— Я подпишу. Но не потому, что верю вам.

— А почему?

— Потому что вы хотя бы признали, что можете проиграть.

Иск писали на складе, за столом из дверного полотна, положенного на два ящика. Над ними висела лампа аварийного питания. Свет был желтый, дешевый, неравномерный, и от этого лица казались старше: Мара — жестче, Глеб — больнее, Антон — чужим самому себе.

Мара сверяла даты, Глеб проверял записи. Антон писал. Лея осталась дома с Ноем, но держала телефон рядом. Её подпись уже стояла на доверенности. Сына она записала полностью: Марков Ной Леевич. Отец в документы не вошёл; закон позволял дать ребёнку имя по матери.

— Здесь опять невозможно понять, чего вы просите, — сказала Мара, показав на первый абзац.

Антон взял лист.

— Чтобы не забирали ребёнка, пока не докажут конкретный вред.

— Вот так и начните. У судьи тоже есть глаза и конец рабочего дня.

Глеб сидел рядом и пил холодный кофе из банки.

— Покажите, — попросил Глеб.

Он прочёл первый абзац и потёр глаза.

— Я бы уже уснул. А я на нашей стороне.

Антон удалил половину страницы. Написал: «Ребёнок здоров. Мать заботится о нём. Управление не объяснило, почему их нужно разлучить».

— Дальше, — сказала Мара.

— «Просим приостановить изъятие и допустить независимых специалистов в центры наблюдения».

Глеб кивнул.

— Это я понял.

Антон несколько секунд смотрел на экран. За годы работы он привык писать так, чтобы к словам нельзя было придраться. Теперь впервые думал о том, чтобы за словами можно было увидеть ребёнка.

Снаружи остановилась машина. Глеб выключил настольную лампу. Несколько секунд они слушали шаги, затем хлопнула дверь соседнего склада и загудел разгрузочный подъёмник. Антон включил свет обратно. Строка на экране осталась там, где он оборвал её на полуслове.

В третьем часу Мара нашла разницу между копиями медицинского журнала Саши. В одной было указано время поступления, в другой — только время регистрации. Между ними исчезли почти два часа. Антон отметил расхождение отдельно, не стал называть его доказанным сокрытием. Пока у них не было даже оригинала.

К четырём утра они оставили в иске три требования и убрали четвёртое — слишком широкое, позволяющее отклонить весь текст. Мара возражала, пока Антон не показал ей порядок регистрации. Она молча перечеркнула строку. Ещё полчаса ушло на приложения.

В конце оставили одну просьбу от имени Ноя: «Верните мне право жить с матерью. Отсутствие прогноза не доказывает, что я опасен».

Мара прочитала вслух и впервые за ночь села.

— Это звучит так, будто он уже человек.

— Он и есть человек.

— В суде это придётся доказывать.

— Значит, будем.

Глеб открыл старую страницу подачи жалоб. Новая не принимала документы без полного профиля ребёнка. Старой ещё пользовались районные суды, и её не успели отключить. Теперь требовалась последняя подпись — Антона.

— Ваш код сгорит, — сказал Глеб.

— Он и так дымится.

Антон ввел код. Система задумалась. Десять секунд. Двадцать. Потом на экране появилось:

«Иск принят к предварительной регистрации. Присвоен номер: L-0/1. Слушание о допустимости — 09:00».

Глеб откинулся на спинку стула.

— Зарегистрировали. У нас номер есть.

Мара переписала номер и закрыла лицо руками. Антон проверил время: до суда меньше пяти часов. Он поднялся за водой и едва не задел стол коленом.

Позвонила Лея. Он вышел в коридор, чтобы не разбудить людей за перегородкой.

— Подали?

— Да. В девять утра. Я пришлю адрес.

Она молчала так долго, что Антон проверил связь.

— Лея?

— Я собирала ему сумку. На всякий случай. Не знаю, что туда кладут. Если он надолго.

В коридоре тянуло из щели под дверью. Антон прислонился к холодной стене.

— Возьмите обычные вещи, как на прогулку.

— Сколько пелёнок?

Он не знал. Раньше Илье всё собирала Нина. Ему оставалось вынести коляску и спросить, почему они опять опаздывают.

— Мара поможет. Она сейчас вам позвонит.

— Ладно.

Лея не отключалась. Он тоже. Несколько секунд они слушали дыхание друг друга, потом где-то рядом с ней захныкал Ной.

— До утра, — сказала она.

Антон вернулся к столу. На его телефоне загорелось красное уведомление.

«Служебный доступ закрыт. Явиться на проверку. До её окончания не покидать город».

Через секунду пришло второе уведомление:

«Контакт с семьёй Марковых по служебным каналам запрещён».

Третье:

«Подтвердите, что жалобу подали лично вы».

Антон посмотрел на Мару и Глеба.

— Подтверждать? — спросил Глеб.

Антон нажал «да». На экране появилось последнее сообщение:

«Подтверждение принято. Материалы переданы во внутреннюю проверку».

Глеб потянулся к телефону.

— Уже ничего не отменишь, — сказал Антон и убрал его в карман. — Разбудите меня через час.

Глава 5

Семь дней

Слушание перенесли в федеральный суд. В уведомлении не было объяснений. Антон дважды проверил адрес: ночной иск успел попасть выше городского уровня, а значит, следом за ним туда уже передали и дело об изъятии.

Антон пришёл за двадцать минут до начала и впервые за много лет проходил через рамку не как сотрудник. Рамка не приветствовала его служебным тоном, не открыла боковой проход, не подсветила зеленый коридор. Она сказала: «Посетитель Карелин. Доступ ограничен». Слово «посетитель» оказалось унизительнее, чем он ожидал.

В холле уже стояла Лея с Ноем в переноске. Рядом — Мара. Глеб не пришёл; Мара сказала, что его нельзя показывать камерам, потому что он и так слишком похож на виноватого. Лея выглядела бледной, но собранной. На ней была простая синяя рубашка, волосы убраны. Ной спал. Вокруг них пространство словно слегка пустело: люди видели переноску, узнавали по уведомлениям дело и отступали на полшага, будто непрогнозируемость могла передаваться через воздух.

— Вы готовы? — спросил Антон.

— Нет. Но это, кажется, никого не волнует.

— Волнует.

— Кого?

— Меня. Но от этого вам пока не легче.

Он показал ей порядок заседания.

— Сегодня должны решить, примут ли иск. Я буду просить сохранить запрет на изъятие. Если объявят перерыв, не уходите без меня.

— И не оставлять переноску?

— Да.

— Это я и без вас знаю.

Зал был небольшим. Без герба, без флага, без старой театральности правосудия. После реформы суды будущего оформляли как медицинские кабинеты: светло, чисто, спокойно. Ничто не должно было напоминать живым, что над ними совершается власть. На стене висела только тонкая линия данных: текущее поколение, вероятностные группы, горизонт рассмотрения.

Председательствовала судья Селиванова. Сухая женщина с глазами человека, который умеет слушать не хуже машины и от этого опаснее. Представитель «Завтра» был в очной форме: молодой мужчина с почти детским лицом. Система снова выбрала невинность.

— Рассматриваем жалобу семьи Марковых на решение об изъятии ребёнка, — сказала судья. — Сегодня определим, будет ли полное разбирательство и где до него останется Ной.

Она подняла глаза.

— Я правильно понимаю, что истцу двенадцать дней?

— Да, — сказала Лея.

— Представитель истца?

Антон встал.

— Карелин Антон Сергеевич.

— Ваш служебный статус приостановлен.

— Сегодня я защищаю Ноя. Мать дала мне доверенность.

— Юридическое образование?

— Есть.

— Конфликт интересов?

— Я исполнял оспариваемое решение и остановил его. Лея Маркова об этом знает. Прошу отдельно решить вопрос о моём допуске.

Селиванова сверила доверенность.

— Допускаю к этому заседанию. Ваши действия как исполнителя проверяются отдельно. Одно другим не прикрывать.

Представитель «Завтра» поднялся.

— Прошу отклонить жалобу. Решение об изъятии уже принято. Карелин пытается пересмотреть его, хотя сам должен был выполнить.

— Возражение? — спросила судья.

Антон вышел к середине зала.

— Я действительно должен был его забрать. Но в деле нет ответа на вопрос, почему ему опасно оставаться дома. Зато есть запись: ребёнок плачет, а программа его не слышит. Мы просим сначала разобраться.

— У ребёнка отсутствует подтверждённый прогноз, — сказал представитель. — Следовательно, его долгосрочное влияние не может быть оценено.

— Именно поэтому нельзя признавать его угрозой.

— Неизвестный риск — тоже риск.

— Тогда любое рождение — риск.

— Поэтому рождения регулируются.

В зале кто-то тихо выдохнул. Селиванова посмотрела на представителя.

— Вы утверждаете, что рождение без устойчивого прогноза может быть ограничено само по себе?

— Мы обязаны предупредить опасность, даже когда её ещё нельзя описать точно.

Лея встала.

— Его зовут Ной.

Судья повернулась к ней.

— Маркова Лея Николаевна, вы сможете выступить позже.

— Простите. Но если они будут говорить об опасности, я каждый раз буду напоминать, что речь о моём сыне.

Селиванова посмотрела на неё долго.

— Это затянет процесс.

— Мне некуда торопиться. Они и так пришли за ним на одиннадцатый день.

Впервые за все утро в лице судьи появилось что-то неслужебное.

— Зафиксировать имя истца в протоколе полностью: Марков Ной Леевич.