Свет в ночи, или Ты ли это?

Анатолий остался за столом. Марфа подошла, собрала кружки.

— Плохой у вас нынче разговор вышел, — сказала она негромко.

— Он знает, зачем я здесь, — ответил Анатолий. — Или догадывается. Это плохо.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Нет. Теперь тем более нельзя.

Она вздохнула, убрала посуду. Хотела уйти, но он остановил её:

— Марфа.

Она замерла.

— Сегодня, ко мне в комнату, пробрался гость... Это был твой сын.

Она обернулась. Лицо её стало белым.

— Что он сказал?

— Ничего. Он просто смотрел. А потом ушёл.

Марфа молчала. Пальцы её, сжимавшие край стола, побелели.

— Я разберусь, — сказала она наконец. — Сама.

— Он что-то задумал, — тихо сказал Анатолий. — Я не знаю что, но мне не нравится.

— Степан всегда что-то задумывает, — ответила Марфа. — Это его способ быть нужным. Или казаться таким.

Она отошла от стола, и больше они не говорили. Но Анатолий знал: она не будет спать. Как и он.

---

Когда гости разошлись, когда девки погасили свечи и дом затих, Марфа всё ещё стояла за стойкой. Анатолий не ушёл. Он сидел в углу, молчал, ждал.

— Ты бы шёл, — сказала она, не глядя. — Утро скоро.

— Я подожду, — ответил он.

— Чего?

— Пока ты скажешь, что мне сделать.

Она подняла голову. В серых глазах — усталость, страх, что-то ещё, что он не мог определить.

— Ты пришёл в мой дом, — сказала она медленно. — Ты ищешь того, кто опасен. Ты втягиваешь меня в свои дела. А теперь спрашиваешь, что тебе делать?

— Я не хотел втягивать тебя, — сказал он. — Я пришёл просто… просто чтобы быть рядом. А вышло так.

— И как теперь быть? — спросила она.

Он встал, подошёл к стойке. Не к ней — к преграде, разделяющей их. Положил руки на гладкое дерево.

— Скажи, — попросил он. — Если хочешь, чтобы я ушёл — уйду. Если хочешь, чтобы остался — останусь. Если хочешь, чтобы я убрал Сидорова из твоего дома — уберу. Только скажи.

Она смотрела на него. Долго. В тишине, где слышно было только их дыхание и редкий скрип половиц.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не знаю, что мне делать. Я привыкла всё решать сама. А тут…

Она замолчала.

Анатолий протянул руку через стойку. Не спеша, давая ей время отстраниться, уйти, сказать «нет». Она не ушла. Она стояла, глядя на его руку, на широкую ладонь, на перстень с медвежьей лапой.

— Не надо, — сказала она. Но не отступила.

Он взял её руки. Осторожно, как берут то, что может разбиться. Её пальцы были холодными, жёсткими, с въевшейся в кожу пылью от щеток и воска. Руки женщины, которая держит дом. Руки, которые не просят о помощи.

— Я никуда не уйду, — сказал он тихо. — Что бы ни случилось.

Она не ответила. Не выдернула руки. Стояла, глядя на его пальцы, обхватившие её ладони, и чувствовала, как тепло перетекает от него к ней. Медленно. Нежно. Так, как не было никогда.

— Глупости всё это, — сказала она, но голос дрогнул.

— Может быть, — согласился он. — Но я хочу быть рядом.

Она подняла глаза. В них не было слёз, но было что-то, что он не видел раньше. Не доверие ещё. Не любовь.

Надежда. Осторожная, как первый лёд на луже.

— Завтра, — сказала она. — Завтра поговорим. А сейчас… иди.

Он отпустил её руки. Медленно, нехотя. Она опустила их, спрятала за спину, будто боялась, что он снова возьмёт.

— Я приду, — сказал он.

— Знаю, — ответила она.

Он вышел. А она осталась стоять, чувствуя на пальцах его тепло, и думала о том, что уже не может представить этот дом без него. И это было страшнее, чем Сидоров, чем Степан, чем всё, что могло случиться.

---

На улице светало. Степан сидел в подворотне, сжимая в кармане мешочек с деньгами, и смотрел, как из дома матери выходит чужак. Тот шёл быстро, не глядя по сторонам, и в его шаге была уверенность человека, который получил то, что хотел.

Степан сплюнул под ноги. В груди клокотала злоба.

— Погоди, — прошептал он. — Утром Сидоров узнает, где ты поселился. И посмотрим, как ты заговоришь.

Он встал и побрёл к портовым кабакам. Ждать утра. Ждать, когда можно будет нанести удар. Ждать, когда мать поймёт, кто здесь настоящий мужик.

Глава 7. Тени и шепотки

Холмогоров метался по избе, как зверь в клетке.

— Кто он такой?! — голос воеводы гремел, заставляя писаря в углу вжимать голову в плечи. — Откуда взялся? Почему я не могу до него добраться?

На столе лежал ответ из столицы. Короткий, сухой, ничего не значащий. Подорожная в порядке, имя в списках есть, печать стоит. Какая печать — даже говорить не хотелось. Его писарь, глянув, побледнел и прошептал: «Это выше нас».

— Выше? — Холмогоров схватил бумагу, сжал в кулаке. — У меня в городе нет ничего выше! Я здесь закон! Я здесь власть!

Старый стрелец, его помощник, сидел на лавке у двери, молчал. Он знал Холмогорова двадцать лет. Видел его и в бою, и в мире, и пьяным, и трезвым. Знал: когда воевода начинает метаться, лучше не лезть. Переждёшь — сам остынет.

— Чего молчишь? — рявкнул Холмогоров, швырнув бумагу на стол. — Скажи что-нибудь! Подскажи!

— А что тут подскажешь? — стрелец пожал плечами. — Бумаги в порядке. Печать такая, что у нас и не видали. Значит, человек этот — не нашего ума дела.

— А моего — ума? — Холмогоров сверкнул глазами. — Или мне, по-твоему, сидеть сложа руки, пока какой-то столичный шаромыга в моём городе свои порядки устанавливает?

— А он устанавливает? — тихо спросил стрелец. — Мы ж не знаем, чего ему надобно. Может, приехал, сделает своё и уедет. Чего нам с ним ссориться?

— Затем, что он к ней ходит! — вырвалось у Холмогорова. Он сам не ожидал, что скажет это вслух, и на миг замер, потом махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Ладно. Не твоё дело.

Стрелец понимающе кивнул. И не стал спрашивать, к кому «к ней». И так ясно.

— Я сам за ним прослежу, — сказал Холмогоров, натягивая кафтан. — Без вас. Узнаю, чего ему надо. И если он хоть пальцем её тронет…

— А если не тронет? — осторожно спросил стрелец.