Свет в ночи, или Ты ли это?

— Рано ты, гость, — сказала она ровно. — Настойка ещё не готова, кухня не топилась. Приходи к вечеру.

— Я не за настойкой, — ответил Анатолий, остановившись напротив.

Она отодвинула бутыль, оперлась ладонями о стойку. Смотрела в упор, без улыбки, но и без враждебности. Просто ждала.

— А за чем же? — спросила.

Он выдержал паузу, разглядывая её лицо. Усталое, резкое, с плотно сжатыми губами. И глаза — серые, холодные, но в глубине что-то шевельнулось, когда он заговорил.

— Хочу понять, — сказал он негромко. — Вчера я вошёл в твой дом, и мне показалось, что я здесь уже был. Твоё лицо… я его знаю. Но откуда — не помню.

Марфа усмехнулась, но без насмешки.

— Много кто говорит, что моё лицо им знакомо, — ответила она. — Обычно после третьей кружки.

— Я не пил вчера твоей настойки, — напомнил он.

Она промолчала, и в этом молчании он почувствовал, что она не отмахивается. Она тоже что-то чувствует, но не хочет показывать.

— Тот, кто был вчера в проходе, — спросил Анатолий, меняя направление, но не отпуская её взгляда. — Молодой, нечёсаный. Он кто тебе?

— Сын, — ответила коротко.

— Он смотрел на меня так, будто я у него что-то украл.

Марфа отвела глаза, провела пальцем по столешнице.

— Степан никому не даёт спокойно дышать, — сказала она глухо. — Особенно тем, кто ко мне подходит. Это его способ напоминать, что он здесь мужчина.

— А вы считаете иначе? — спросил Анатолий.

Она подняла голову, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, почти злое.

— В этом доме мужчина — я, — сказала она. — Сын этого не принимает. А мне уже всё равно, принимает он или нет.

Анатолий кивнул. Не то чтобы понял, но принял как факт.

— А тот, что сидел в углу? — спросил он. — С проседью. Тоже ваш мужчина?

Марфа усмехнулась, на этот раз с явной иронией.

— Василий Петрович сам себя так считает. Я ему этого не обещала.

— А мне показалось, он на меня смотрел, как на соперника.

— Это он на всех так смотрит, — отрезала Марфа. — Привык считать город своим, а меня — частью города. Не обращайте внимания.

Анатолий помолчал, потом спросил:

— А вы? Вы на меня как смотрите?

Вопрос повис в тишине. Марфа не отвечала, и он видел, как она колеблется — что-то не давало ей ответить так же легко, как про воеводу или сына.

— Не знаю, — сказала она наконец. И это было честнее любых слов.

— Я тоже не знаю, — признался Анатолий. — Но я хочу это понять.

Марфа смотрела на него долго, и в её взгляде он разглядел нечто, чего она, наверное, не хотела показывать: усталость от одиночества, которую она прятала за строгостью, и любопытство — опасное, запретное, от которого она отвыкла.

— Ты зачем сюда пришёл? — спросила она, переходя на «ты» неожиданно, будто само сорвалось. — Правду говори.

— У меня дело в городе, — ответил он так же тихо. — Но когда я увидел тебя вчера… понял, что дело это подождёт.

— Чего ты хочешь? — спросила она, и в голосе прорезалось что-то усталое, почти обречённое.

Он помедлил, разглядывая её лицо — слишком напряжённое для утра, слишком закрытое для женщины, которая привыкла, что её боятся.

— Пока — просто сидеть здесь, — сказал он негромко. — Смотреть, как ты работаешь. Слушать, как ты говоришь.

— За это не платят, — ответила Марфа, и в её голосе уже не было прежней жёсткости. Скорее удивление — и что-то ещё, похожее на осторожную надежду.

— Я пришёл не за покупкой, — сказал Анатолий. — Я пришёл, потому что не могу иначе.

Марфа перевела взгляд на его руку, лежащую на стойке. На перстень с медвежьей лапой.

— Красивый, — сказала она. — Родовой?

— От отца. Говорит, память рода. А что помнить — не сказал.

— Может, и хорошо, — тихо проговорила Марфа. — Иногда лучше не помнить.

Анатолий заметил, как её пальцы дрогнули, словно она хотела коснуться перстня, но не позволила себе.

— Вы тоже что-то помните? — спросил он. — То, чего не было?

Она встретила его взгляд, и в её глазах он увидел тот самый огонь, который мучил его во сне.

— Мне сегодня приснилось, — сказала она медленно, — что я сгорела заживо. А тот, кто держал факел, смотрел на меня и плакал. И мне было его жаль.

Анатолий побледнел. Сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь.

— Мне сегодня тоже приснился костёр, — сказал он. — И женщина, которая не кричала. Она улыбалась.

Марфа смотрела на него, не дыша.

— Ты знаешь, кто она была? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Но когда я проснулся, я знал её имя. Твоё имя.

В зале было тихо. Слышно только, как за окном кричат чайки да потрескивают свечи. Марфа медленно выдохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая наваждение.

— Это всё глупости, — сказала она хрипловато. — Сны… они не значат ничего.

— А если значат? — спросил он.

Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда, — сказала она, — нам лучше держаться друг от друга подальше.

— Ты этого хочешь? — спросил Анатолий.

Марфа не ответила. Отвернулась к бутылям, поправила одну, вторую, хотя они и так стояли ровно.

— Иди, — сказала она, не глядя. — Мне работать надо. Он не двинулся с места.

— Я приду вечером, — сказал он. — Если ты позволишь.

Она обернулась. В серых глазах метнулось что-то — испуг, надежда, гнев, — и снова ушло в глубину.

— Приходи, — сказала она. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Он кивнул и направился к выходу. У двери обернулся.

— Марфа.

— Что?

— Тот сон, про костёр… мне было больно. Но я не жалел, что держал тот факел. Я жалел, что не смог её спасти.

Она стояла неподвижно, только побелевшие пальцы вцепились в край стойки.

— Иди, — повторила она, но голос дрогнул.

Он вышел. И только тогда Марфа позволила себе опустить голову, сжать зубы, сдержать то, что рвалось наружу. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — и костёр, который она видела сегодня ночью, горел теперь у неё в груди.

Она не знала, что это. Память, бред, безумие? Но одно знала точно: этот человек вернётся. И она его не прогонит.

Глава 5. Сны и явь

Марфе приснился костёр.

Она стояла на сырых досках помоста, привязанная к грубому столбу. Вокруг — толпа. Лица расплывались, но она чувствовала их дыхание, их жажду, их звериный восторг. Пахло сыростью, дымом и страхом — не её, чужим.

Перед ней стоял мужчина с факелом. Его лица она не видела — тень падала на него, или дым застилал глаза. Но знала: это он. Тот, кто вчера стоял у её стойки, смотрел на неё в упор, спрашивал её имя, откуда она знает его...

— Сделай это, — сказала она, и голос не дрогнул.

Факел полетел в солому. Пламя взвилось, лизнуло подол юбки, рвануло вверх. Жар обжёг лицо, и в этом огне она наконец увидела его — близко, совсем близко. Он плакал. Слёзы текли по его лицу, а руки, опустившие факел, дрожали.

— Прости, — сказал он. — В этот раз — прости.

Она хотела ответить, но пламя уже вошло в грудь, и вместо слов из горла вырвался только крик.

Марфа проснулась с этим криком. Села на постели, хватая ртом воздух. Всё тело было покрыто холодным потом, волосы рассыпались по плечам, и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Глупости, — прошептала она в темноту. — Всё это глупости.

Но голос дрожал.

Она встала, подошла к рукомойнику, плеснула в лицо ледяной воды. Постояла, опершись руками о край стола, глядя в мутное окно, где только начинало сереть небо. В голове всё ещё горел тот огонь. И лицо его — мокрое от слёз, искажённое болью — стояло перед глазами.

— Я не верю в сны, — сказала она громко, будто споря с кем-то. — Не верю.

Она злилась. На сон, на себя, на этого чужого мужчину, который посмел явиться к ней даже ночью. Но больше всего — на то, что сердце, это глупое, закованное в броню сердце, отозвалось на его слёзы. Ей было его жаль. И она ненавидела себя за это.

В зале было пусто, когда она спустилась. Девки ещё спали, только Агафья возилась на кухне, грела воду. Марфа прошла к стойке, провела ладонью по гладкому дереву. Оно хранило ночную прохладу.

— Хозяйка, вы рано, — Агафья выглянула из-за занавески. — Не спалось?

— Спалось, — отрезала Марфа. — Дела не ждут.

Она принялась перебирать бутыли, хотя знала каждую из них на ощупь. Руки работали, голова была занята, но мысли всё равно возвращались к огню, к его лицу, к этим словам: «В этот раз — прости».

— Чего он просил прощения? — спросила она у пустого зала. — И за что?

Ответа не было.

К полудню в доме началась обычная суета. Девки мыли полы, меняли бельё, на кухне зашипело сало, запахло жареным луком. Марфа раздала указания, проверила кладовую, поругала Агафью за пятно на скатерти. Всё как всегда. Но взгляд её то и дело уходил к двери.

Когда она поймала себя на этом в третий раз, она разозлилась по-настоящему.

— Чего уставилась? — рявкнула на подвернувшуюся под руку девку. — Работа есть! Вот и работай!

Девка испуганно шмыгнула прочь. Марфа осталась у стойки, сжимая в руках тряпицу, и чувствовала, как внутри закипает злость — на себя, на этот странный сон, на то, что она, Марфа, хозяйка этого дома, женщина, которую боятся и уважают, стоит сейчас и ждёт, когда же откроется дверь.

— Не дождёшься, — сказала она себе. — И не нужно.

Она вновь начала протирать стойку.

---

В это же утро Василий Петрович Холмогоров сидел в своей избе на портовой площади и перечитывал бумагу, пришедшую с утренним гонцом.

Ответ из столицы был краток. Формально — всё в порядке. Подорожная выписана, имя в списках есть, печать стоит. Но печать была такая, что его писарь, глянув, побледнел и тихо сказал: «Это не наше дело, воевода. Это выше».

— Выше чего? — рявкнул Холмогоров.

— Выше нас, — ответил писарь и больше ничего не добавил.

Холмогоров отправил гонца в порт, велел расспросить, откуда прибыл корабль, кто встречал, кто говорил с чужаками. Ответ пришёл быстро: корабль пришёл из столицы, человек этот сошёл на берег один, ни с кем не заговаривал, заселился на постоялый двор и сразу направился в дом Марфы. И больше ничего.

— Ничего не бывает, — буркнул Холмогоров, сворачивая бумагу. — Если человек приехал по делу, у него есть цель. А если цели нет, то она есть, но скрытая.

Он вышел на крыльцо, глядя на серое небо, на мокрые крыши, на редких прохожих, торопящихся по своим делам. Город жил своей жизнью, но Холмогоров чувствовал: что-то меняется. Этот чужак, этот столичный гость с непонятными бумагами и слишком уверенным взглядом — он принёс с собой перемены. А Холмогоров не любил перемен.

— Будем смотреть, — сказал он себе. — Будем смотреть и ждать.

---

Анатолий в это время стоял на причале, слушая человека, который встречал его в день приезда.

— Всё так, как ты говорил, — тот говорил тихо, почти шёпотом, хотя вокруг никого не было. — Сидоров обосновался здесь, дом купил, торговлю завёл. Никто не знает, кто он на самом деле. Но документы при нём. Я видел, как он доставал их, когда пил с купцами. Хвастался, дурак.

— Где они? — спросил Анатолий.

— При себе держит. Или в доме, в тайнике. Мы не нашли.

Анатолий кивнул. Сидоров — бывший столичный чиновник, прихвативший с собой важные бумаги, которые могли стоить головы не одному человеку. Его нельзя было просто арестовать — слишком много шума. Надо, чтобы он сам отдал. Или чтобы с ним случилось то, что случается с теми, кто вспоминает о долгах.

— Я сам поговорю с ним, — сказал Анатолий. — Ты только скажи, где он бывает.

— В портовых кабаках. А ещё… — человек замялся. — Он ходит в один дом. Тот самый, где ты был вчера.

Анатолий повернулся к нему.

— В дом Марфы?

— Да. Сидоров там постоянный гость. Любит выпить, любит поговорить, любит похвастаться. А хозяйка его терпит — платит хорошо.

Анатолий долго смотрел на тёмную воду залива, на корабли, покачивающиеся у причала, на чаек, что с криком носились над волнами. В голове складывалась картина. Непростая.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подумаю.

Он отпустил человека и пошёл, но не в каморку на постоялом дворе, а куда-то без цели, просто чтобы идти, чтобы мысли улеглись. Но мысли не укладывались. Они возвращались к Марфе, к её лицу, к её голосу. И к тому, что этот Сидоров — тот самый, кого он ищет — ходит в её дом.

«Значит, всё равно придётся прийти, — подумал Анатолий. — Прийти и сказать ей, кто я на самом деле. Или не всё, но достаточно, чтобы поняла.».

---

Ночью ему приснилось другое.

Он стоял в высоком зале, где каменные своды уходили вверх, а свет падал из узких окон, прорезая сумрак золотыми полосами. На нём были доспехи — тяжёлые, холодные, с выбитым на груди гербом, которого он не помнил.

Перед ним, на ступенях трона, стояла женщина. В тяжёлом платье, расшитом золотом, с короной на голове.

Марфа.

Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было страха. Только усталость. И что-то ещё, что он не умел назвать.

— Ты уходишь, — сказала она. Не спросила, утвердила.

— Я должен, — ответил он.

— Знаю.

Он шагнул вперёд, взял её руку — тонкую, с тяжёлым перстнем на пальце. Наклонился, коснулся губами её ладони. Она была как лёд.

— Я вернусь к тебе, — сказал он. — В этот раз — вернусь.

Она не ответила. Только смотрела ему вслед, когда он повернулся и пошёл к выходу, где уже ждали кони и знамёна, и ветер, и долгая дорога, из которой не возвращаются.

Анатолий проснулся от того, что сердце колотилось где-то в груди, как пойманная птица. Он сел на койке, провёл рукой по лицу. Сон уже таял, но тяжесть осталась. Тяжесть обещания, которое он дал и не сдержал.

— В этот раз, — прошептал он в темноту. — В этот раз всё будет иначе.

---

Вечером он пришёл в дом Марфы.

В зале было шумно. За столами сидели купцы, грузчики, несколько заезжих. Девки сновали между ними,

смеялись, наливали. В углу, как всегда, сидел Холмого ров, пристально глядя на дверь.

Марфа стояла за стойкой. Увидев его, не улыбнулась, не нахмурилась. Только чуть прищурилась, и он понял: она ждала.

Анатолий подошёл, сел на лавку напротив. Положил на стойку серебряный рубль.

— Настойки, — сказал он.

Марфа поставила перед ним кружку, не спеша, словно хотела продлить этот миг.

— Пей, — сказала она.

Он взял кружку, но не отпил. Поставил обратно, глядя ей в глаза.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он тихо, чтобы только она слышала.

Она замерла. Рука, лежавшая на стойке, чуть дрогнула.

— Говори, — ответила так же тихо.

— Я здесь не просто так, — сказал он. — У меня есть дело в городе. Я ищу одного человека. Он… взял то, что ему не принадлежит. Я должен это вернуть.

— И что, если не захочет? — спросила Марфа.

Анатолий помолчал.

— Тогда я сделаю так, чтобы он захотел. Или чтобы это уже не имело значения.

Она смотрела на него долго. В серых глазах мелькнуло что-то — то ли страх, то ли уважение, то ли что-то ещё, что он не умел читать.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она.

— Потому что я не хочу, чтобы ты думала обо мне как о случайном госте, — ответил он. — Я здесь не просто так. И ты… — он запнулся, но всё же сказал: — Ты не просто так.

Она молчала. Отвернулась к бутылям, начала переставлять их, хотя они и так стояли ровно. Но он видел, как дрожат её пальцы.

— Сны — это не жизнь, Анатолий, — сказала она, не глядя. — Я не верю в то, чего не было.

Он тихо ответил:

— А если было?

Марфа обернулась. В её глазах он увидел то, чего не ждал: не гнев, не страх, а что-то древнее, глубокое, чтото, что она прятала годами.

— Тогда, — сказала она хрипло, — нам бы лучше никогда не встречаться.

— Слишком поздно, — ответил он.

Она сжала губы, отвернулась. В зале шумели, смеялись, звякали кружками. А они стояли друг напротив друга, разделённые стойкой из гладкого дерева, и чувствова ли, как между ними натягивается нить — тонкая, но прочная, как та, что связывает два берега одной реки.

— Иди, — сказала Марфа. — Меня ждут посетители.

Он встал, взял кружку, отпил настойки. Поставил обратно.

— Я приду завтра, — сказал он. — Тот, кого я ищу, бывает здесь. Может, я его встречу.

Она ничего не ответила. Только смотрела, как он идёт к выходу, прямой, уверенный, чужой. У самой двери он обернулся.

— Марфа.

— Что?

— Тот сон, про костёр… ты тоже его видела?

Она побледнела. Пальцы вцепились в край стойки.

— Спросишь завтра, — сказала она. — Если придёшь.

Он кивнул и вышел.

Марфа осталась одна. Она стояла, глядя на дверь, которая закрылась за ним, и чувствовала, как в груди всё ещё горит тот огонь — из сна, из прошлого, из того, чего не было, но что она помнила всем телом.

— Зачем ты пришёл? — прошептала она в пустоту. — Зачем я тебя вижу?

Ночь не ответила. Только свечи потрескивали в тишине, да где-то за стеной тихо смеялась Агафья.

Марфа провела ладонью по лицу, словно стирая наваждение. Но оно не стиралось. Оно жило в ней теперь, как тот огонь, который она носила в себе целую вечность.

А за окнами шумел порт, и где-то там, в ночи, шёл человек, который нёс ей не покой, не любовь, не смерть — а что-то, что было сильнее всего этого. И она боялась. Но ещё больше она боялась, что он не вернётся.

---

Глава 6. Тот, кто плетёт

Степан не спал.

Он сидел в своей каморке, прислушиваясь к голосам, доносившимся из залы. Там было шумно — гости, девки, стук кружек. И среди этого шума он слышал его. Низкий, спокойный, уверенный. Тот, с перстнем. Опять здесь.

Степан стиснул зубы. Три дня этот чужак торчит в их доме. Три дня мать смотрит на него так, как никогда не смотрела на сына. Три дня Степан чувствует себя не хозяином, не мужчиной, а нашкодившим щенком, которого выставили за дверь.

Он встал, прошёлся по каморке. Стены давили. Вчера он узнал кое-что интересное. Этот Анатолий ищет Сидорова. Того самого купца, который толстосумит в порту, ворочает товарами и никого не боится. Зачем ему Сидоров? Степан не знал. Но он знал другое: Сидоров боится. Кого-то боится. И платит тем, кто может его за щитить.

Степан усмехнулся. Он умел договариваться. Он умел быть полезным. И если этот столичный гость так хочет найти Сидорова, а Сидоров так хочет знать, кто за ним охотится — почему бы не стать тем, кто сведёт их вместе? За небольшую плату, разумеется.

Он натянул рубаху, поправил волосы, провёл ладонью по лицу. Надо выглядеть прилично. Надо, чтобы Сидоров увидел в нём не пропойцу, а делового человека.

Через полчаса он уже сидел в портовом кабаке, за дальним столом, напротив Сидорова. Купец был пьян, но не настолько, чтобы потерять осторожность. Он щурил маленькие глазки, разглядывая Степана, и мясистые пальцы барабанили по столешнице.

— Говоришь, тот, кто меня ищет, ходит к твоей матери? — переспросил он.

— Каждый вечер, — кивнул Степан. — Сидит, пьёт, смотрит. А сегодня, может, и вовсе до утра задержится. — И чего он хочет?

— Не знаю. Но у него перстень дорогой, и говорит он как человек, который привык приказывать.

Сидоров помрачнел. Пальцы перестали барабанить.

— А ты, значит, хочешь мне помочь? — усмехнулся он.

— За просто так?

— За деньги, — честно сказал Степан. — Я скажу, когда он придёт. Предупрежу, если что замышляет. А ты будешь спокоен.

Сидоров долго смотрел на него, потом достал из-за пазухи кожаный мешочек, бросил на стол.

— Половина сейчас. Половина, когда узнаю, кто он и что ему надо. И если узнаю, что врёшь — найду, Степан. Ты меня знаешь.

Степан взял мешочек, взвесил на ладони. Потянул.

— Не вру, — сказал. — Я тоже хочу знать, чего он хочет. И я хочу, чтобы он убрался из нашего дома.

Он поднялся, не прощаясь, и вышел в ночь. Мешочек грел ладонь, но на душе было муторно. Он продал чужого — это одно. Но он продал и мать? Нет, он просто рассказал Сидорову правду. А правда такова: этот чужак опасен. И пусть Сидоров сам с ним разбирается.

Степан зашагал быстрее, и мысли его успокоились. Всё правильно. Он защищает свой дом. А мать… мать ещё пожалеет, что не дала ему того, что он просил.

---

В доме Марфы вечер был в самом разгаре.

Анатолий сидел за дальним столом, откуда была видна и стойка, и дверь. Он пил настойку медленно, почти не прикасаясь к кружке, и ждал. Человек сказал: Сидоров здесь бывает почти каждый вечер. Значит, рано или поздно он придёт.

Марфа за стойкой была холодна и собрана, как всег да. Но Анатолий замечал: она смотрит на него. Коротко, быстро, но смотрит. И каждый раз, когда их взгляды встречались, по спине пробегал холодок. Или жар. Он уже не понимал.

— Гость, — Марфа подошла к нему с кувшином. — Не надоело сидеть?

— Жду, — ответил он.

— Кого?

— Того, кто должен прийти.

Она налила настойку, поставила кувшин на стол. Наклонилась чуть ближе, чтобы никто не слышал:

— Если ты про Сидорова — он будет. Ближе к ночи. Любит, когда девки уже пьяные.

Анатолий поднял на неё глаза.

— Ты знаешь, зачем он мне нужен?

— Не знаю, — сказала она. — И не хочу знать. Но если ты пришёл в мой дом с чужими делами, то будь добр, не приноси их сюда. Я здесь порядок держу, а не разборки.

Он кивнул.

— Я ничего не принесу. Я просто буду сидеть.

Она смотрела на него ещё мгновение, потом развернулась и ушла к стойке. Но Анатолий заметил: она не злилась. Она… волновалась. За него? За себя? Он не знал.

В полночь дверь распахнулась, и в залу вошёл толстый, краснолицый мужчина в дорогом кафтане. Он громко здоровался, хлопал девок по мягким местам, требовал лучшего вина и лучшую комнату. Марфа встречала его с каменным лицом, но голос был ровным, услужливым. — Сидоров, — прошептал Анатолий себе под нос.

Он не двинулся с места. Только смотрел. Как тот усаживается за стол, как зычно смеётся, как хватает за руку Агафью, которая подносит ему кружку. Как Марфа, стоя на своём рабочем месте, сжимает губы, но молчит. Анатолий ждал. Он умел ждать.

Через час, когда Сидоров захмелел и стал ещё громче, Анатолий поднялся. Подошёл к его столу, спросил:

— Место свободно?

Сидоров поднял мутные глаза, скользнул взглядом по чёрной рубахе, перстню, лицу.

— Садись, — буркнул. — Кто таков?

— Проезжий, — ответил Анатолий, садясь напротив. — Слышал, у тебя дела большие. Хотел познакомиться.

— Дела? — Сидоров хмыкнул. — Дела у меня есть. А ты кто по делу?

— Купец. Из столицы.

Сидоров вдруг замер. Мутные глаза стали вдруг острыми, внимательными.

— Из столицы, говоришь? — переспросил он. — И что ж ты, купец, в нашу глушь пожаловал?

— Товар ищу, — спокойно ответил Анатолий. — Слышал, здесь есть чем поживиться.

— Товар, — Сидоров усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ну, ищи. А я, знаешь, не люблю, когда за моим столом чужие сидят. Особенно из столицы.

Он поднялся, тяжело опираясь о столешницу. Девки шарахнулись.

— Хозяйка! — крикнул он. — Где моя комната? Я спать!

Марфа вышла из-за стойки, жестом показала на лестницу. Сидоров, пошатываясь, направился к ней, но на полпути обернулся, глянул на Анатолия.

— Ты, купец, — сказал он. — Ищи товар в другом месте. Здесь тебе нечего ловить.

И, не дожидаясь ответа, полез по лестнице, тяжело ступая, держась за перила.