Детектив Крайонов. Обнулить весы. Том 7

— Угу, вот и я про то. Очень уж дорого с нас возьмут. — Он растёр лицо и посмотрел на спящую дочь, на коптилку, на разложенный ордер. — Один кот ценой всего барака не вытаскивается. И девять чужих спин тоже. Да только и назад уже не отступлюсь, слишком поздно. Сегодня Илью весь сектор порожняком шёл смотреть. Столько глаз видело, как живой мёртвый из штрека вышел. Такую тишину, какая в бараке неделю была, больше не заведёшь — контора сама её сорвёт. Стало быть, сидеть и ждать — тоже риск, только чужой и в рассрочку.

— Ну так возьмёмся-ка за ближайшие десять минут, на них-то нас вполне хватит, — я поднялся с топчана и сел обратно за стол. — К расписанию у грузовой клети — вдвоём с тобой, пять минут туда, пять обратно. Поглядели, что за рейсы, вернулись сюда, сели над ордером и думаем дальше, уже со знанием. Никого не будим, Мила спит. Сбор баллов не трогаем. За картой пойдём, когда разберёмся с рейсом.

— Эх, Мила-то... — Тихон поднялся, подошёл к нарам, поправил сползшее одеяло и постоял над дочерью, заслонив её плечом от сквозняка. — Ладно. Спит — пусть спит, побудет одна четверть часа, дверь притворим, пусть доспит до нашего возвращения. — Он вернулся к столу, придавил ордер кружкой и посмотрел на меня поверх огонька. — Только уговор: на расписании глядели — и назад. Не суйся к самой клети, не заговаривай с дежурным, не покупай ничего у автомата. Смотрим бумагу — и ходу. По рукам?

— По рукам. Взгляд и назад, — я придвинул ордер к себе и расправил загнутый угол. — Десять минут, Тихон, и мы снова за этим столом.

— Коли уж мужики согласятся собрать кассу, её и побережём, она нам позарез понадобится, — пояснил я и покачал головой. — Гнедому за карту эти баллы не понесу: он до жути жадный, одну схему за них заберёт и добавки попросит. А платить придётся за вывоз людей: дежурным на стрелках, за клети, за пропуск конвоя. На живых, Тихон, потратим, не на бумагу. К Гнедому пойду за направлением и с козырем, не за покупкой.

— Хм, уж больно смело. — Тихон хмыкнул, соскреб крошки с доски и собрал в горсть. — Стало быть, кассу — на людей. Скупщику — ни балла, только разговор. Обдерёт ведь до нитки. — Он высыпал крошки в рот и упёрся локтем в стол. — Ишь ты, жадного Гнедого за язык взять надумал. Ладно, паря, уговорил. Только, слышь, что я скажу. Мужикам, когда время придёт, объяснять придётся — за что последнее отдаем. Артельные баллы, они бумага, а у каждого за той бумагой бессонная ночь стоит. Поймут — горой встанут.

— Поймут, чертовски на это рассчитываю, — перевернул машинный ордер печатью наружу и сложил по старым сгибам. — На своих потратим.

— То-то же. — Тихон глянул на спящую Милу и понизил голос. — Господи, дочь моя сегодня взрослым мужикам нос утерла... Так что давай уж по-честному: десять минут до объявлений у нас с тобой. Пять туда, пять обратно. Остальных оставим дрыхнуть, Милку — дома. Глянешь рейс своими глазами — и назад, под одеяло. Давай собирайся.

— Идём уж, невтерпёж здесь сидеть. Ты первым, я слева от рельса догоню. — Сунул ордер в продолговатый бумажный пакет и загнул клапан.

— Ага, вот и славно. — Тихон крякнул, снял с гвоздя свой помятый фонарь и прикрыл шторку, сузив жёлтый кружок до щёлки. — Пойдём через старый обходной, он глухой. Свет пущу узкой полосой, вдоль рельса.

Снял со спинки табурета Прохоров ватник и натянул поверх робы. Сырые рукава подались крайне неохотно. Лезть обратно в холодную ткань было жуть как противно после тепла каморки.

— Держись-ка за мной, — Тихон приподнял фонарь и подмигнул. — Спина у меня широкая, временно поделюсь.

— Расписание-то и я читать умею, — шепнул, застегивая ворот, и нащупал в кармане сорок пять наличных фишек, заработанных на двух последних чтениях. Они мелко звякнули — моя плата за работу. Будущую артельную кассу мы решили тратить на вывод людей; с этими деньгами я пока распоряжался сам. — Хоть в этом мы с тобой на равных.

— Ха, ишь, зубы-то показал. — Тихон беззвучно засмеялся в кулак и сразу оглянулся на дочь. — Тихо, паря, дочь спит. Пошёл.

Мы выскользнули из каморки. Ночной штрек встретил нас гулом далеких вентиляторов и запахом мокрой породы. Фонарь выхватывал рельсовую нитку, костыли, подпорные стойки. Держался слева от рельса; Тихон шел впереди, шаркая разбитыми ботинками и приглушенно, до хрипа сопя. Поднялись по железным скобам на промежуточный ярус — и впереди, за поворотом, засветился простенок подъемной клети, за ним гудела лебедка, изредка натужно взвывая под нагрузкой.

Возле клети перекрыли проход два человека.

— Тихон, назад, — я шагнул наперерез и загородил проход между клетью подъемника и ржавой переборкой.

Взыскатели шли прямо на нас. На обоих висели одинаковые серые куртки из промасленного брезента с медными бляхами Загона на воротах. Тот, что повыше, с кривым носом и выцветшими глазами забойщика, сжимал в кулаке гибкий прут с электрошоковым набалдашником. Второй, приземистый, с опухшим от местной сырости лицом, крутил на пальце металлическое кольцо с пластиковыми стяжками.

— С дороги, пришлый, больно дерзкий ты, — кривоносый взмахнул прутом и ткнул им в сторону моего плеча. — За нами ордер третьей категории. Должник Тихон Корнеев, просрочка тридцать шесть баллов по штрафной шкале сектора. Долг выкуплен Загоном сегодня в полдень. Человек идет с нами под опись.

— Будь добр, бумагу-то покажи, мил человек, — я переступил ближе и заслонил Тихона у переборки.

Тихон за моей спиной мучительно тяжело задышал и стиснул кулаки так, что затрещали костяшки. Изможденный забойщик с огромным трудом распрямился; загонщики расставили ноги поперёк прохода, и приземистый уже отмерял стяжку для его запястий. От этой деловитости брала такая злоба, что каждое движение со стяжкой замечал отдельно. Внизу, под фальшивым серым куполом, выкупленный долг означал одно — железный ошейник, погрузочная платформа и списание в Нижние выработки, откуда люди возвращались лишь в страшных барачных рассказах.

— Эй, ты оглох, парень? — Приземистый шагнул вперед и поднял стяжки. — Уйди в сторону, пока браслет не обнулили за соучастие. Статус беглеца так хочется примерить?

Под стеклом у выхода из клети висел порядок взысканий. Перфорированный ордер цессии в нем упоминался отдельной строкой.

— Регламент сектора номер сорок семь, — я перекрыл проход плечом и постучал по стеклу над нужной строкой. — Принудительное изъятие человека из жилого яруса проводится только по перфорированному ордеру цессии конторы учета. С багровой печатью. Без нее любая попытка нацепить стяжки — бандитизм. Так что покажи бумагу.

Кривоносый оскалился и ткнул шокером снизу вверх, метя мне под ребра. Шахтная гравитация давила куда тяжелее привычной земной нормы, сковывая выпады, но этот захват я отрабатывал на учебных полигонах ещё в прошлой жизни. Сейчас от него зависело, удастся ли вдохнуть после удара: сработал прежде, чем успел об этом подумать. Ушел в мертвую зону, перехватил его предплечье до того, как оружие поднялось, и мягко надавил на болевую точку под локтем, заставляя верзилу согнуться к грязному настилу. Сустав щелкнул, кривоносый выпустил шокер. Подхватил его левой на лету.

Приземистый полез в боковой карман брезентовой куртки, нащупывая запасной ствол, но я чуть вдавил электрод шокера в кадык хрипящего на коленях кривоносого, пресекая движение напарника.

— Эй, руку наружу, медленно, — предупредил я и повёл электродом от одного к другому, стараясь говорить тише хрипа прижатого загонщика. — Если через секунду я не увижу ордер, твой напарник проверит ёмкость собственного аккумулятора зубами.

Кривоносый засипел, пытаясь вдохнуть влажный воздух шахты. Его напарник очень торопливо расстегнул ворот.

— Вот! Официальная цессия конторы учета! — Приземистый выдернул лист из-за пазухи и сунул мне под нос. — Все по закону сектора, чтоб тебя перекосило!

Прижал коленом плечо кривоносого к настилу, отпустил его запястье и взял лист правой рукой. Бумага пахла машинным маслом, кислым потом клерка и дешевыми чернилами из кристаллической гари. На ощупь она была жесткой, почти картонной. В верхней части стоял штамп учета, а поперек строки с именем Тихона красовалась косая багровая печать.

Коснулся бумаги даром. Кожу в месте касания обожгло так остро, что хотелось отдёрнуть пальцы, в затылок ударила вспышка — нервный стук конторского штампа, звон брошенных медных жетонов и равнодушный голос конторщика: «Этих восьмерых отдавай сразу оптом, Весовщик закрывает партию до четверга».

— Сколько набежало со штрафом? — Я сложил ордер, убрал его за пазуху и удержал кривоносого коленом, когда тот попытался отползти к напарнику.

— Сорок два балла, — прохрипел он с пола, сплевывая на решетку. — И пени за сопротивление взысканию, чтоб тебя!

Выгреб из карманов все металлические платежные фишки, заработанные этим вечером у Гнедого за чтение инструмента, проверил, не застряла ли последняя в подкладке, и швырнул их под ноги кривоносому. Металл звякнул о решетчатый пол. Отдавать этим тварям заработанное было мерзко до спазма в горле. Но Тихон стоял за спиной, живой, и за сорок пять фишек можно было оставить его рядом.

— Нате, здесь сорок пять, подавитесь. Перекрывает тело долга и пени, — я убрал колено с плеча кривоносого и отступил в сторону. — Проваливайте к своему распределителю и скажите, что баланс закрыт наличными.

Приземистый крайне поспешно сгреб фишки с пола, пряча их в рукав.

— Ну и дурак же ты, парень, — процедил он, пятясь к темноте переходного тоннеля. — Реестр Загона целые бараки поглотит. В полночь выйдет общий свод. Весовщик забирает партию целиком, с людьми или без. Если к погрузке не хватит голов, загонщики выгребут весь ваш барак.

Глава 3

Они развернулись и почти побежали по мокрому коридору. За поворотом ещё несколько раз шлёпнули подошвы; дальше слышался только гул вентиляции.

Тихон тяжело навалился плечом на заклепки стены. Его лицо было страшно серым, с глубокими тенями под глазами. Сквозь решетчатый настил подъемника тянуло паром из нижних шахт; к сырости примешивался кислый запах застарелой баланды.

— Ох, зря ты ввязался, Роман. — Тихон вытер лицо рукавом и повернулся ко мне, опуская фонарь к ногам. — Ты выгреб все до нуля, остался с пустыми карманами. А если мы сейчас в Загоне сгинем, Гнедой наши же вещи скупит. Он первый в барак прибежит, я его знаю. А Загон... Они берут оптом, по спискам. Уходи, Роман. Бросай меня, уходи по аварийным штрекам к нижним горизонтам, пока твой браслет не спалили. Долг на всю жизнь, Загон сожрет нас обоих, с потрохами!

— Тем более идем к твоей дочери и думаем, как людей вытаскивать. Твой долг уже закрыт, Тихон. За два часа второго такого подарка конвоям больше не сделаю, — я поставил шокер на предохранитель и спрятал во внутренний карман куртки, застегнув клапан. — Своих вытаскивать будем. Весовщик закрывает партию до четверга — и этот же мясник курочил распределители на твоем ярусе. Вот и сложи: долги у людей растут, распределители падают, люди списываются, и все это взвешено, оплачено и подписано. Это конвейер, Тихон.

Тихон зашагал вперед, с мучительным усилием отрывая подошвы от скользких железных плит. Его готовность отдать себя загонщикам люто бесила. Держался за ним в паре шагов и прислушивался: за гулом магистралей слишком легко было пропустить топот погони. Каждый шорох за спиной резал слух.

Створка нашей каморки в седьмом бараке была сколочена из грубого кровельного железа и проволочной сетки. Она висела на одной петле и была приоткрыта. Изнутри тянуло жутко горьким чадом пригоревшей репы на открытой спирали электроплитки и металлическим духом остывшего жестяного чайника, заросшего серой окалиной.

Тихон шагнул через порог первым — и замер.

Посреди тесной каморки, на низком ящике под висячей лампой, стоял раскуроченный металлический кожух пищевого автомата. Вся стальная требуха распределителя — зубчатые колеса, медные пластины контактов, срезанные штифты — была вывалена на дерюгу. Двенадцатилетняя Мила сидела на корточках перед механизмом. Ее худые пальцы были черными от машинной графитовой смазки, короткие рыжеватые вихры стояли торчком, а по щекам, размывая чернь, катились злые, горючие слезы. В зубах она с яростным хрустом сжимала тонкую латунную отвертку. Ужасно обидно было видеть её над этим выпотрошенным железом.

— Милка… — Тихон метнулся к ней, пытаясь обнять девочку и отобрать инструмент. — Доченька, брось ты это железо! Живы ведь, обошлось все…

— Не трогай! — Она выплюнула отвертку в ладонь и оттолкнула отцовскую руку, оставив на запястье жирный след графита. — Не смей меня жалеть! Ты опять стоял столбом и ждал, пока тебе ошейник на горло нацепят?! Опять шею гнул перед этими псами?!

— Да угомонись ты, Мила, — Тихон втянул голову в плечи и присел перед дочерью. — Роман откупил меня. Последние медяки швырнул загонщикам. Все, чистый я перед конторой на сегодня, затаиться нам надо, тихо пересидеть…

— Затаиться?! — девочка вскочила и с размаху ударила кулаком по кожуху автомата. — Ты думаешь, они за твоими тридцатью шестью баллами приходили?! Да они плевать хотели на твои долги! Они сегодня вечером автомат на четвертом подуровне взломали! Мой автомат! Две недели ночами перебирала редуктор и стачивала казенные шестерни, чтобы наши мужики из седьмого забоя получали брикеты концентрата по себестоимости, в обход тройной конторской наценки! Этот автомат кормил весь ярус! А эти твари сорвали замок ломом, разворотили нутро и протащили через пищевую секцию три клети! Сегодня, пока мы с вами у конторы были! — Она рванула ворот комбинезона и хватанула ртом воздух. — Через мою же секцию людей протащили, как мешки с рудой. Я этот редуктор пальцами собирала. Пальцами, слышишь?!

— Замолчи, Милка! Брось, говорю! — Тихон страшно побледнел и потянул на себя створку ящика распределителя. — Если патруль услышит про переделку казенного редуктора — нас под корень вырежут!

— Не замолчу! — Мила снова вцепилась зубами в рукоять латунной отвертки и всем телом, локтями и коленями, навалилась на раскуроченный механизм, закрывая его от отца как щитом. Она глядела исподлобья, прижавшись щекой к кожуху, и сутулый забойщик отступил: чтобы добраться до механизма, пришлось бы силой стащить с него дочь.

Она выдернула из кармана холщового комбинезона длинную тонкую стальную спицу, просунула ее в глубь заклиненного протяжного барабана и налегла на свободный конец, используя его как рычаг. Зубья приемного узла были срезаны, собачка храповика намертво въелась в паз. Мила натужно зашипела сквозь сжатые зубы, надавила — раздался резчайший металлический щелчок. Зажатый барабан провернулся.

— Вот! — крикнула она, вытаскивая наружу мятую полоску перфорированной латунной ленты. — Думали, рудная крошка забилась? Смотри!

На измятой ленте поперек контрольных отверстий шла грубая штамповка аварийного кода транзита под давлением в четырнадцать атмосфер. Перед кодом сохранилась машинная отметка: сегодняшняя дата, 20:40. А следом за лентой из темной щели механизма вывалился кусок каленого железа.

Мила подхватила находку и поднесла к лампе: это был обломок толстой дужки навесного замка. На изломе темнело сухое бурое пятно, а с внутренней стороны металл покрывали глубочайшие параллельные борозды — следы дико сильных ударов звериных когтей. На шероховатом сколе застрял клок густой черной шерсти.

— Вот для чего им заслонка понадобилась, — Мила стиснула обломок в кулаке и придвинула его к отцу. — Через наш продуктовый коридор волокли бронированные клетки с живым грузом! В обход контрольных весов! Они сорвали гидрозатвор в секции четыре-Б и заклинили аварийную заслонку обломком трубы на сорок сантиметров, чтобы не сработал датчик давления!

— Господи… — Тихон отшатнулся к стене и схватился за голову. — Клетки Загона… Милка, немедленно выбрось это железо! Брось в вентиляционный штрек или утопи в шламовом отстойнике! Если загонщики узнают, что у нас кусок их замка — они барак по бревнышку разнесут!

— Не выброшу! — девочка с вызовом сунула обломок в нагрудный карман и застегнула ржавую пуговицу. — Это моя секция! Я сама ночью пойду на технический горизонт с газовым ключом и покараулю этих уродов! А если ты так боишься — я одна уйду из барака!

Она схватила с верстака разводной ключ, готовая ринуться к выходу. За эту упрямую рыжую голову стало дьявольски страшно, аж под рёбрами стянуло.

— Ну-ну, мастер, остынь. Положи ключ, — я переступил порог и прикрыл за собой железную створку, привалив её плечом, чтобы скрип не разбудил соседей.

Мила сильно вздрогнула и замерла, вскинув подбородок, но ключ так и не выпустила — только сжала крепче.

— Тебе двенадцать, мастер, а отвечать за всё придётся самой, — я вынул из внутреннего кармана трофейный шокер Загона и с глухим стуком положил его на угол деревянного ящика рядом с разобранным распределителем. — С тобой говорю как со взрослой. Мне жутко жаль твоего автомата. В одиночку ты до отстойника дойдешь, это я не спорю. Ты свою секцию знаешь. А дальше у них карабины, а у тебя разводной ключ.

— Тьфу, и что теперь, сидеть тут, пока их увезут? — она шмыгнула носом, вытерла засаленным рукавом мокрые щеки, размазав копоть, и медленно вытащила из кармана железный обломок. — Тогда хоть расскажи, зачем ты сюда пришел с чужим шокером, если не за мной.

— Ну как же, ты в этом деле — главный технарь, а не штурмовик, — я потянулся к ящику, придвинул к себе шокер и повернул его рукоятью к ней, чтобы видела царапины. — Теперь по порядку рассказывай. Сюда обломок.

Принял у неё обломок и поднёс его к свету лампы. Свежий излом зернился: дужку толщиной в палец перекусили гидравлическими клещами конвойной службы.

— На сколе пятно, я видела. — Мила положила разводной ключ на верстак и придвинулась, понизив голос; ноготь её завис над бурым пятном. — Ты его читать будешь?

— Гляди-ка, пятно бурое, старое, — я повернул дужку к свету и соскоблил ногтем налипшую грязь. — А вот след на сколе совсем свежий. С него и начну.

— Эй, погоди. — Мила остановила меня, обхватив запястье, и заглянула в лицо, чуть склонив голову, чтобы поймать взгляд. — Ты сейчас на ногах едва держишься, смотреть до жути страшно. Ты в себя пришёл вообще?

— Наполовину, увы. Второй половиной и читать буду, — я высвободил запястье и перехватил дужку поудобнее, устраиваясь на ящике. — Тихон, запри дверь. На дубовый засов. Возьми лом и стой на часах, никого не впускать.

— Роман, помилуй, ты чего? — забойщик отступил к двери и надавил на хлипкую стену; жесть прогнулась. — Здесь переборки из фанеры и кровельной жести, за стенкой стукачи конторы спят. Даже шепот донесут надзору!

Тихон сглотнул, взял лом и закрыл створку плотнее. Засов глухо стукнул в паз; хозяин остался у двери.

Закрыл глаза и сосредоточился, сжимая обломок дужки замка подушечками пальцев.

Обычно психометрия легко брала недавний испуг или последний разговор за столом. Но дужку успели заляпать маслом и рудной грязью, а потом ее трогали, пока лазили в механизм. Эти прикосновения заслоняли нужный оттиск. Каждое чужое касание мучительно отдаляло меня от Чешира. Чтобы докопаться до живого следа, приходилось сосредоточиваться гораздо сильнее, а после резака помнил, чего стоит такое усилие.

Стиснул зубы и попробовал добраться до того, кто тащил клетку, отсекая более поздние касания.

Виски сдавило так, что пришлось согнуться и опереться локтями о колени. В ушах загудело, словно рядом включили на полную мощность главный вентилятор сектора. Дыхание перехватило. В переносицу ударила острая, колющая боль, сердце пропустило два глухих удара, во рту разлился металлический привкус соли, и из левой ноздри на верхнюю губу поползла горячая струйка крови.

Обломок впивался в кожу, а боль в голове делалась до тошноты нестерпимой. Стоило ослабить хватку — и связь оборвётся.

Первые секунды видение путалось. Пахнуло карболкой, затем пережженной шерстью; обдал сырой сквозняк технического шлюза. Сжимал холодное железо и ждал, пока в чужой памяти запахи соединятся с тем, что видел конвоир. Ожидание стало почти невыносимым.

Тьма разорвалась, и под мутным желтым светом выступил грузовой отсек подъемника. До омерзения воняет паленой шерстью, карболкой и застарелым навозом. Двое в кожаных фартуках волокут стальную клетку, обитую полосами резины. Прутья вздрагивают от яростных ударов изнутри.

В полумраке за прутьями загораются два желтых глаза с узкими вертикальными зрачками.

«Рома! — от знакомого скрежещущего мысленного вопля я вздрогнул и едва не выронил обломок. — Если ты не переломаешь этим тупым мешкам с костями хребты в ближайшие два дня, я клянусь, я нассу в твои лучшие ботинки в тот же миг, как выберусь из этой помойки!»

Это был его крик в прошлом, застрявший на замке. Потянулся к живому Чеширу и снова ощутил глухую пустоту. До боли хотелось услышать его сейчас, а дар возвращал лишь прошлое.

Кошачий крик оборвался вспышкой статического треска. Сквозь опадающий гул в ушах прорезался хриплый бас одного из конвоиров:

— Аккуратней со зверем! Из седьмого бокса четвертого накопителя — перевести в третий бокс Верхнего отстойника, там и оставить до рейса, — конвоир перехватил ручку клетки и оттянул ее от стены.

— Чего-чего, до какого рейса? Партию-то задержали, — второй остановился и опустил клетку на пол.

— Тьфу, после скандала у Окунева списки переписывают, дубина. Новый служебный рейс завтра в четыре утра, не в три, как было назначено. Весовщик сказал, черную тварь на общий аукцион не выставлять — за нее господа с Верхнего яруса отвалили пять тысяч баллов авансом. Пять, слышишь? Так что не расшвыривай груз, — конвоир поддернул клетку и потянул напарника за собой.

Распахнул глаза и шумно втянул воздух. Сквозь мутную пелену проступила каморка. После клетки до слёз хорошо было снова видеть Милу и Тихона. Вытер рукавом кровь с верхней губы и подбородка.

— Ой, живой? — шёпотом спросила Мила и подалась ко мне, стискивая рукав на моем локте. — Что ты видел? Ты минуту назад просто сидел и смотрел сквозь меня, я тебя трижды позвала!

— Ох... на, выпей. Вода остывшая, из бака. У тебя глаза были белые, как у слепца из забоя, — она торопливо схватила со стола жестяную кружку и протянула мне, придержав мою руку снизу, чтоб не расплескал.

Сделал два больших глотка жутко затхлой, пахнущей железом воды и поставил кружку на ящик.

— Уф, голова пока на месте, мастер, — я подвинул к ней коптилку и осветил разложенную на верстаке ленту. — Всё, слезы после. Прочитай мне отметку на ленте. Всю. Ты единственная здесь, кто эту перфорацию без лупы разберет.

— Сейчас… — она расправила ленту у огонька коптилки и наклонилась к выбитым знакам, шевеля губами; край царапнул ей подушечку пальца. — Прием... четвертый подуровень... проход транзитных грузовых клетей... сегодняшнее число, двадцать часов сорок минут. Три клети, тарированный вес под завязку.

— Ах вы ж... Под завязку, тарированный... — Тихон повернулся от двери и крепче сжал лом. — Это про людей, выходит? Вес пишут, как для руды?

— Увы, как для руды, Тихон, взвешивали, — я повернул ленту к свету и провел ногтем по строчке с весом. — И кота везли тем же ходом.

— Двадцать сорок, — я сверился с часами и развернул ленту датой к Тихону. — Сегодня вечером, часа два назад, они тащили через твою секцию живой груз. Мы ещё можем их догнать. Кота велели перевезти в Верхний отстойник, оттуда — наверх в четыре утра. Четыре, не три, как говорил пленный. Четыре ещё впереди.

— Соберемся и пойдем, — я отставил кружку и повернулся к Тихону. — Слава богу, Чешир жив, Тихон, жив! Он в Верхнем отстойнике Загона. Вместе с партией людей, которых готовят на продажу наверх.

— Ох, Верхний отстойник — это целая цитадель, — покачал головой Тихон, опуская лом к ноге и свободной рукой придерживая меня за плечо, чтоб не вскакивал. — Даже надзорные патрули ходят туда с десятком штыков. Там сидит охрана Весовщика. Стальные переборки в палец толщиной, гидравлические ворота и сорок вооруженных головорезов. С улицы нас, Роман, запросто положат у первой решётки из дробовиков.

— В прошлый раз за проломом стоял один писарь. А за этими воротами — партия людей, которую к утру опломбируют, — я повернулся к Миле и присел перед ней на ящик, оказавшись с ней на одном уровне. — Ты сказала, они сломали автомат, когда тащили клетку?

— Да. Сорвали гидрозатвор аварийного сброса. — Мила кивнула и сглотнула, сцепив пальцы на коленях. — Там стоял распределитель давления на четырнадцать атмосфер. Если они его заклинили обломком трубы, значит, внутренняя аварийная заслонка между секцией четыре-Б и дренажным коллектором Загона останется приоткрытой.

— Погоди-ка... — Тихон подался вперед, переставил лом и упёр его в колено. — Дочка, ты хочешь сказать, что с сегодняшнего вечера у Загона в полу дыра? И они её так и оставили?

— Ха, значит, сорок человек охраняют ворота, а мы полезем снизу, — я развёл ладони, отмеряя щель, и усмехнулся Миле с несказанным облегчением. — Хоть раз их проклятая спешка пригодится нам. Какой просвет останется?