Детектив Крайонов. Обнулить весы. Том 7

Арон Родович

Детектив Крайонов. Обнулить весы. Том 7

Глава 1

— Пальцы ему ещё пригодятся, ими он записи вносить будет. До седьмого пота, — ответил я и встал поперёк пролома, раскинув руки, как мог шире. — Мёртвый Окунев ничего никому не вернёт, а живой и напуганный — вернёт всё до балла.

— Ха, вносить его заставишь? Эту тушу? Да он же насквозь продажный! — в первом ряду загоготали и потеснили меня плечами, кто-то сунул мне под ребро кайло рукоятью, по-свойски, но с размаху. — Да он собственную подпись за восемьсот баллов продал!

— Тем легче заставить, он ведь до ужаса за шкуру трясётся. Продал подпись — выкупит её же у нас, с процентами, — я остановил ближайшего забойщика, упёршись ладонью ему в грудь, и перекрыл ему дорогу, глядя поверх плеча на писаря. Гогот осёкся.

— Ого, ты гляди, он его защищает! Уж не сговорились ли, голубчики? — выкрикнули из задних рядов, и толпа качнулась, заблестели глаза. — Сыщик за писаря горой встал! А может, и он подмазан?

— Ишь, подмазанным назвали! Совсем вы сдурели! — Архип рванулся вперёд и ткнул ломом в пол так, что плита отзвенела. — Он Илью под списание увёл! Он за восемьсот баллов наших ребят в Загон отправлял!

— Эй, за десятерых ему заплатили, Архип! Я ведь тоже до зубного скрежета зол! А за его труп ответим все мы. Назад, мужики, дайте сказать! — я взлетел на дубовую столешницу и загородил собой писаря, подняв обе ладони, и переждал, пока стихнет звон инструмента.

Под низкими сводами меня услышали и в задних рядах. У самых ног ещё торчало кайло; державший его забойщик перестал напирать и поднял на меня лицо. Дальше тоже притихли, ожидая, что я скажу.

— Если вы его сейчас разорвёте на куски, вот что будет, — я хлопнул по доскам под ногами и развернулся к проходу, — смотритель, который сбежал от автомата, получит готовое обвинение в бунте! Перекушенный провод его не остановит — донесёт ногами, хоть из соседнего узла связи, хоть с нижнего яруса. Пока кровь с кайла смоете, на сектор спустятся штурмовые батальоны надзора с тяжёлыми станковыми пулемётами! Нас всех объявят взбунтовавшимися каторжниками и положат штабелями прямо на этой площади! А Илья так и останется списанным мертвецом в казённых записях, и завтра его сестрёнку выкинут умирать в шурф за его несуществующий долг! Самосуда я вам устроить не дам! Мы заставим эту чиновничью тварь собственноручно исправить реестр по закону!

Из вентиляционной трубы со свистом вырвался пар. Несколько человек оглянулись на проход, через который мог вернуться смотритель.

— Гм, а ежели вносить-то откажется? Он ведь жуть какой скользкий! — спросили из средних рядов, тише, без куража, и чей-то лом нехотя опустился к полу. — Скажет — рука не та, доступа нет, терминал сломался. Мы его тогда что, кормить будем?

— Откажется — будем держать. Осилим, куда денется. Сотня свидетелей собрана, планшет достали, осталось исправление провести, — я спустил ногу на лавку и развернулся к Окуневу, дрожащему в углу пролома. — Закон у нас страшнее ломика, когда его сразу сто человек читают.

— Эх, твоя правда, сыщик. Закон-то должен быть, хоть до боли обидно. — Архип опустил занесённый лом и отодвинулся от пролома, подтянув к себе соседа, который всё ещё сжимал кайло. — Пусть своё дерьмо сам жрёт.

— Руку на стол, живо, хватит трястись! — Я спрыгнул внутрь кабины, схватил Окунева за шиворот и вздернул на ноги, швырнув грудью на столешницу перед лежащим планшетом.

— Что вам ещё?.. — пролепетал писарь и попытался отдернуть кисть, но моя ладонь пригвоздила её к доскам.

— Да расслабь же кисть, тварь! — Придавил его запястье к дубовым доскам и расправил скрюченные пальцы. Архип вернул расписку; я убрал её в папку вместе с распечаткой акта и отодвинул подальше от стеклянного крошева. Оригиналы нам ещё понадобятся. — Открывай свой акт. Сам, своей рукой.

— Ох, да это же отдельная процедура... Мне предписание нужно... Регламент нарушен... — заскулил Окунев, отчаянно пытаясь вырвать руку. — Дайте время, я подам официальный рапорт коменданту сектора...

— Ага, время потянуть вздумал? Напрасно, писарь, напрасно, — осклабился я, заламывая ему пальцы. — Никаких рапортов.

Он воровато зашарил по планшету свободной рукой, не глядя на экран. Я перегнулся через его плечо и следил за каждой строкой: не ту карточку открыл, покрутил — и вместо исправления потянулся к пункту «направить на рассмотрение». От этой уловки меня аж передёрнуло. До чего же гадко: даже сейчас норовил загнать живого человека обратно в очередь на смерть.

— Не, писарь, мимо. — Перехватил его запястье и отвёл от кнопки подачи заявки. — Запись номер четыре-Б-ноль-девять-один-семь. Воронов. Шурф сорок. Открывай её, родную, и больше никакую.

— Вот тут, писарь, идентификатор записи, — Мила протиснулась к пролому рядом с отцом и постучала по строке под шапкой акта. — Не картинку тяни, а номер. По нему и исходная запись найдётся.

Толпа за спиной глухо загудела; Окунев оглядел пролом и опустил глаза к планшету. Он провёл по экрану, ввёл номер, и карточка акта развернулась во всю ширь: статус — «внесён, заверен», ниже — история операции, где горело его собственное имя в строке «автор внесения».

— Открывай исправление своего акта, — продиктовал я, сверяя номер на распечатке. — Основание: акт о гибели ложный, работник жив, установлен личным осмотром на площади при множестве свидетелей. Пиши, мразь!

— Да не могу я просто отменить! — взвыл Окунев, брызжа слюной в экран. — Система потребует подтверждение! Печатка у меня служебная, персональный ключ! И... и второе подтверждение запросит!

— Так подтверди. Ключ у тебя, палец у тебя, голова пока при тебе, — я отпустил его запястье и придвинул планшет. — Всё, что положено, — всё своё.

Писарь выудил из потайного жилетного кармана восьмигранную латунную печатку с гербом и личным номером чиновника сектора 4-Б, приложил её к считывателю планшета. На экране вспыхнуло: «Личность подтверждена: Окунев В. С.». Под ним открылась форма исправления; в строке полномочий значилось: «Автор исходного акта».

Он заполнил основание и остановился на финансовой части. Из-за его плеча я читал строки предварительного расчёта: до спорного начисления местный учёт Воронова был нулевым. Потом Окунев добавил фиктивные 340 и погасил их ликвидационным списанием после мнимой смерти.

— Так и оставишь списание? — я постучал по строке погашения и развернул планшет к нему. — Или вернёшь долг живому человеку, а потом снова будешь за него брать?

— Оно связано с актом, автоматически вернётся при отмене... — Окунев втянул голову в плечи и открыл расчёт связанных операций. — Тут отдельно основание взыскания снимать надо.

— Вот и снимай ложное, — я сверил фамилию ещё раз и подвинул ближе распечатку. — Со своим авторством. Его ты не вымараешь.

В предварительном расчёте появились три изменения: отмена статуса гибели; снятие фиктивного начисления −340; обратная проводка прежнего погашения +340. Они взаимно закрывались, оставляя ноль по местному учёту Ильи. Ничего сверху ему не начисляли. Внизу ожидала подписи новая запись, связанная с прежним актом.

— Ещё по автомату, — Мила задержала папку возле планшета и нашла среди сохранённых талонов номера возвратов. — Вторничное изменение рецепта, номер наладчика и контроль: четыреста шестьдесят пять вместо пятисот. Сменщик говорит, ты его прислал. Это тоже сохрани для проверки.

— Наладчик сам... — писарь запнулся и отодвинул от себя бумаги. — Я ему ничего менять не велел!

— Вот и проверят, что ты велел, — Мила вернула талоны к себе и прикрыла папку с распиской. — Пока следы целы.

Чужой основной долг от исправления Ильиного акта никуда не девался. Мои сто десять тысяч оставались на мне; до остальных списков мы ещё даже не добрались. Но этого парня Окунев при нас возвращал из мёртвых — со всеми своими подписями под ложью. От каждой новой строки становилось легче дышать; до последней подписи всё равно было страшно загадывать.

— Теперь в терминал, самую малость осталось, — я повернул его лицом к счётной панели и прижал грудью к её выступу. — Ту же запись, тот же номер, чтобы на втором экране всем видно было.

Окунев ткнул клавишу проведения операции, сверил номер акта с подготовленным исправлением и прижал печатку к служебному считывателю терминала. На большом обращённом к площади экране вспыхнула зелёная строка проведения, под ней — номер исправления, ссылка на исходную запись и новый статус: «Воронов И. В. — учётная запись действительна». Сам ложный акт не исчез: он повис серой строкой с пометкой «аннулирован», и рядом стояло его авторство — в сохранённой истории, доступной служебной проверке.

Илья поднял запястье: зелёный ноль загорелся на его браслете. До смешного хорошо было смотреть на эту единственную цифру: парень снова живой.

— Забойщик Илья Воронов восстановлен в правах! — крикнул я, поднимая руку с браслетом парня над головой, чтобы полоску видели с задних рядов. — Живой! Запись о гибели аннулирована, штраф снят, баланс в нуле! Исправление проведено самим Окуневым, по номеру, при сотне свидетелей!

Забойщики взревели от восторга. Сотня голосов слилась в единый ликующий шквал. Мужики сгребли шатающегося Илью в охапку, хлопали его по плечам, качали на руках, срывали с голов кепки и швыряли их под своды яруса.

— Господи, живой... Илюшка, сынок, живой же! Насмерть ты меня перепугал! Отбили, родненький! — Прохор протиснулся сквозь ряды и прижал парня к груди единственной рукой, размазывая слёзы по закопчённым морщинам.

— Ох ты, читатель! — проревел Архип и вскинул свой лом над головой. — Он вещи читает! Он же сквозь сталь и бумагу правду видит! Начисто всю ложь вывернул!

— Ура, читатель вещей! — подхватили в толпе и потянулись ко мне через барьер. — Крайонов! Наш сыщик!

Ещё утром здесь могли сдать пришлого оборванца надзирателю. Теперь меня звали по имени и тянулись через решётку пожать руку. Едва успевал отвечать, пока толпа качала Илью. Чертовски приятно было слышать своё имя от этих людей. Тепло расходилось по груди, и хотелось отвечать каждому.

Выбрался из кабины через пролом в ограждении, уступая дорогу забойщикам, которые тянулись поглядеть на зелёную строку исправления, всё ещё горевшую на экране. Тихон с буровиками отвели конвойных к выходу; разряженные дробовики остались у рабочих, патроны Тихон убрал в свой карман. Рабочие провожали их свистом. Я вернулся к служебному окну.

Броневой лист всё так же мёртво висел на заклинённой в пазу отцовской шайбе Тихона. Архип приподнял лист ломом и держал его, пока я вытаскивал хвостовик из паза и прятал кастет в глубокий карман штанов — оружие сослужило верную службу, и мне до зарезу нужно было вернуть его хозяину целым.

Приподнятый лист открыл мне и заваленную бумагами конторку писаря.

Окунев сполз на пол, обхватил пухлыми ручищами лысеющую голову и мелко подрагивал при каждом выкрике толпы. Верхний ящик дубового стола выдвинулся до упора. Среди вороха пустых талонов, казённых бланков и штемпельных подушек белел плотный продолговатый пакет из дорогой, лощёной бумаги Верхнего мира — на таких листах приходили распоряжения ведомств, до которых отсюда и жалоба вряд ли доберётся.

— Архип, шторку удержишь? — дотянулся сквозь прутья до пакета и, прикрывшись поднятым фолиантом, спрятал его во внутренний карман ватника — рядом с берестяной рукоятью резака. Только после этого Архип дал шторке опуститься до стойки.

Окунев остался за закрытой шторкой, а Илью увели свои. Я пробрался к выходу с площади, прижимая пакет за пазухой. Там меня перехватил Гнедой с двумя завернутыми в мешковину приборами.

— Э, не скалься, скупщик, слишком ты довольный, — предупредил я и посторонился, освобождая у стены место для осмотра. — Только разовая работа. Два чтения, и мы врозь. Никакой дружбы, никаких «приходи еще, барон».

— Два чтения, барон, тридцать фишек за пару. Неприлично щедро плачу, заметь-ка. — Гнедой перехватил мешковину поудобнее и сунул мне сверток, прищуриваясь, как старый пес на кость. — Мне завтра это добро продавать. Перед ревизией за вранье голову оторвут.

— Тридцать? Ты же сам сейчас сказал — за вранье голову оторвут, — я принял сверток и развернул мешковину на выступе у стены, очень неторопливо, напоказ. — Первое чтение — двадцать. Второе — двадцать пять. Итого сорок пять, наличными. Вон сколько свидетелей: если совру, поймаешь меня за руку.

— Охохо, это же кабала, а не чтение. Бессовестно дорого. — Гнедой зашелестел мешковиной и оглядел площадь, проверяя, кто стоит поблизости. — Ты у нас в бараке герой дня, так и цены геройские. Пятнадцать сверху за что?

Выложил на мешковину шахтный редуктор с контрольным манометром. Проверил прикосновением корпус, затем стекло манометра. На первом держался свежий след испуганного наладчика: он забыл стопорную шайбу. Манометр помнил короткую, злейшую мысль — «стрелку подогнул, чтоб брали без проверки».

— Вот тебе: в редукторе забыли стопор. Полезнейшее чтение вышло, — я развернул прибор и обвёл пустое посадочное место. — Стекло второго вскрой — увидишь, что стрелка гнутая. Проверишь при мне, чтоб потом сказок про сыщика-обманщика не рассказывал.

— Уф, сейчас, сейчас, до чего же въедливый барон достался... — Гнедой поругался вполголоса, достал отвертку и склонился над манометром, сопя и роясь в инструменте. — Пятнадцать минут, барон, у тебя часы отниму...

Через пять минут он ткнул отверткой в пустое стопорное гнездо, а рядом положил вытащенную из манометра изломанную стрелку. Поскреб пожелтевшим ногтем царапину на ней и жутко тяжело засопел.

— Тьфу, и ведь так нагло врал, падла, глядел мне в глаза и клялся, что с проверки. — Гнедой повертел стрелку в пальцах и отложил в сторону, подальше от товара. — Это того наладчика с третьего забоя работа? И за проверку деньги содрал!

— Зато теперь-то знаешь: как исправные их не продашь. Страшно тебе повезло, что вовремя узнал, — я подтолкнул к нему вскрытый манометр и потребовал расчета.

— Эх, не продам, куда уж теперь, зарезал без ножа, — процедил он и подергал завязки закрытого кошеля, выжидая, уступлю ли хоть фишку. — Двадцать и двадцать пять... Ладно, сыщик. Но учти: за такие цены я тебя второй раз в лавку и не пущу. Разовая, так разовая.

Гнедой повздыхал, достал кошель и высыпал мне на ладонь сорок пять платежных фишек, пересчитав их вслух по одной, будто надеялся, что я собьюсь. Уж больно приятно звякали заработанные медяшки после его торга.

— Злой же ты человек, Крайонов, чертовски злой, — добавил он, пряча остаток меди и косясь на пустое гнездо редуктора. — Могу ведь и сильно обидеться.

— Зато двадцать и двадцать пять складывать умею, на диво хорошо умею, — я пересчитал медь еще раз у него перед носом и сжал фишки в кулаке. Убрал их в отдельный карман: на локальном счете по-прежнему стоял ноль, а за работу мне заплатили наличными.

Гнедой забрал приборы. Я вернулся к Тихону через опустевшую площадь. По дороге гул толпы стих, за стенами бараков люди укладывались на нары, и в штреках остался лишь шум вентиляции.

В теснейшей каморке Тихона тускло мерцала коптилка, заправленная темным отработанным маслом. Огонек фитиля лениво вздрагивал от каждого движения воздуха, отбрасывая на дощатые шершавые стены длинные, ломаные тени. Пахло машинной гарью, кислой закваской и застарелой влагой.

На нижних деревянных нарах очень крепко спала Мила. Старое стеганое одеяло сползло с ее головы: открылись вихрастый рыжий затылок и впалая щека с черной полосой графитовой смазки. У изголовья на шатком табурете лежала разобранная латунная шестеренка от автомата выдачи концентрата — девчонка так и уснула с короткой отверткой, выбившись за этот день из сил. Даже во сне она чуть шевелила кистью, словно продолжала выправлять спиленные зубья казенного храповика. До щемоты жалко было её будить. От этой чумазой щеки делалось особенно горько: столько железа за день перебрала, а сама ещё ребёнок.

Развесил мокрый Прохоров ватник на спинке свободного табурета, подальше от хлеба и спящей Милы. Сели с Тихоном напротив за крошечный стол из тарных досок. Хозяин плеснул в две надколотые глиняные кружки остатки весьма горячего соленого отвара цикория, подвинул ко мне неровно отрезанный ломоть серого пайкового хлеба, пахнущего овсяной мякиной и дымом.

— На, держи, Тихон. Отец-то твой на редкость добрую вещь сладил, — я вытащил шайбу из кармана и опустил на столешницу, развернув хвостовиком к нему. — Окно удержала намертво. Сталь целая. И пальцы мои целые, что примечательно. Спасибо.

— Эх, отцовская же работа. Уж очень он железо любил. — Тихон взял шайбу и огладил большим пальцем граненый хвостовик, потом повернул её к лампе и долго смотрел на полированный металл. — Он говорил: коли берешься за железо — делай так, чтоб камень кололо, а само не гнулось. И ты выстоял, Роман. Илью от смерти вырвал. Барак это помнит. Мужики на нарах до сих пор шепчутся. Ты им сегодня показал, что у конторы тоже хребет есть, и его сломать можно.

— Книгу-то исправили, теперь у Ильи хоть браслет в полном порядке, — я отогрелся у кружки и подвинулся ближе к Тихону, к самому огоньку коптилки. — Кстати о писаре. До чего же хочется узнать, что там контора. Слыхал?

— Хе, заперлась контора на все аварийные броневые щиты, наглухо так заперлась, — усмехнулся Тихон, потянулся за кружкой и подул на пар. — Окунев жалюзи опустил, трясется, личный номер тряпочкой от чернил оттирает. Видать, думает, что номер с грехов отмоется. На ярусе шепотом гудят от забоя до клети: «Крайонов правду сквозь казенные чернила вынул». Теперь тебя каждый забойщик в лицо знает.

— Только это-то чертовски скверно, что в лицо, — я отпил и поморщился, стряхивая с рукава робы каплю горячейшего отвара. — Мне бы еще пару дней походить в тени. Теперь каждый стукач за фишку доложит, где сыщик спит и с какой стороны ложится.

— Доложит — пусть. Уж больно мы такого, как ты, тут ждали. За тебя теперь вся шахта, паря, стена. — Тихон отставил кружку и подался ближе. — Порожняком, скажу тебе, за Ильей полсектора шло. Сегодня Илью отдали бы, завтра за нами пришли. Мужики это поняли.

— Слава в яме слишком быстро в петлю превращается, Тихон, если за спиной только доброе имя, — негромко заметил я, делая глоток адски терпкого, соленого отвара.

Глава 2

— Сила-то есть, Роман, — Тихон отозвался сразу и отодвинул кружку. — Барак за тебя горой встанет. Если надзор сунется — камнями забросаем, в шурфы не пустим. Только ведь... Окунева кто-то поставил людей продавать. За его спиной сила стоит куда страшнее сотни рядовых надзирателей.

Отломил кусок чёрствого хлеба, обмакнул в отвар и отправил в рот. От голода мучительно заныло под рёбрами; до одури хотелось разом проглотить весь ломоть. Смена в забое, серный штрек и ледяная вода выжали запасы почти досуха.

Поерзал на табурете, поворачиваясь к развешенному ватнику. Достал из его внутреннего кармана продолговатый пакет из плотной бумаги Верхнего мира, раскрыл клапан и расправил сложенный вчетверо расчётный ордер под огоньком коптилки.

Фиолетовый штемпель в центре листа казался почти чёрным, въевшимся в структуру лощёной поверхности: «Оплачено оптом по списку №17».

Прикоснулся к бумаге, прикрыл глаза и осторожно потянулся даром к волокнам лощёного листа. Отчаянно хотелось нащупать хоть обрывок мысли того, кто отдавал приказ об оптовой закупке забойщиков. В висках тонко кольнуло иглой — сосуды протестовали против новой нагрузки.

Бумага молчала. Ощущалась только гладкая поверхность; дару требовался след человека, а лист прошёл через автоматический сортировочный аппарат и пневматическую почту клирингового узла. Тот, кто платил за людей как за инвентарь, спрятался за казёнными счетами Верхнего мира. Досада была острой, до тошноты: вот она, его оплата, под пальцами, а самого попробуй достань.

— Эх, до последнего надеялся вытащить из бумаг Окунева имя того, кто держит Загон, Тихон, — я отодвинул лист и распрямил мучительно затёкшие пальцы, разминая их по одному. — А тут пустая казёнка. Оплату провели через машины. Заказчик спрятался.

— Так это же и есть фабрика, паря. Страшно подумать, какая махина. — Тихон отломил корку и придавил ею лист, который загибался обратно по старому сгибу. — Окунев за восемьсот баллов взятки работяг в расход списывал, ловчие за грошовое жалованье стерегли выходы. А хозяин сидит на самом верху. Но ты вглядись: список номер семнадцать. Ежели до него было шестнадцать таких же — прикинь, по десятку на список — это сто шестьдесят живых человек прошло через Загон под видом аварий и обвалов! Сто шестьдесят душ, и все — на бумаге числятся погибшими. Это я так счёт веду, на глазок. Может, меньше, может, поболе. Но за каждым номером люди, каждый с именем и родней.

— Погоди-ка, прикидка это, Тихон, грубейшая, ещё проверять придётся, — сверил строки с отпечатанным номером и поднял взгляд на Тихона. — Но и одного семнадцатого списка хватит. Смотри сюда.

— Вот, ровно десять человек в списке. Илья был десятым в семнадцатом, — я повернул лист к Тихону и постучал ногтем по строке. — Девять человек из его списка завтра на рассвете погонят на перевалочную базу. Воронова мы отбили, но остальные девять уже в клетях. И Чешир там. Кота держат отдельно.

Мучительно захотелось услышать Чешира здесь, рядом с коптилкой. В тишине каморки вспомнилось его язвительное ворчание: «Не ной над чужими бумажками, Крайонов. У любой государственной мельницы есть ось, а в ось отлично вбивается калёный костыль».

— Хм, костыль-то — это очень хорошо, — вырвалось у меня; я оторвался от списка и потянулся за кружкой. — Только бить надо по мельнице, а не по писарю. А для этого нужно понимать, куда их погонят. Направление, маршрут, кто принимает наверху.

— Так вон оно что... Напрочь ты голову потерял, паря... — Тихон считал по именам на листе. Загнул один палец, второй, сбился, разогнул. — Погоди, я запутался. Ты чего сейчас удумал — девятерых из-под пломбы выцарапывать? Вместе с котом?

— А как же, вместе с котом. До одури соскучился по его ворчанию, Тихон. — Я придавил ордер и развернул его к Тихону.

— Ох, полнейшее безумие. — Он стукнул костяшками по столу и закусил губу, покосившись на нары. — Одного Ильи сколько крови стоило! А ты девятерых да ещё кота хочешь из клетки вывести. Да про нас к утру вся контора будет знать. Тогда уже не Окунев придёт — всех нас в семнадцатый список впишут, в восемнадцатый, под копирку! Ты хоть разумеешь, что барак за тебя горой встанет, но гору эту под пломбу загнать можно?

— Ох, еще как разумею. Потому-то барак останется здесь. — Я подтянул рукав и повернул запястье. Часы, купленные в автомате, тускло блеснули стеклом: без четверти одиннадцать вечера. — Смотри на время, Тихон. Пленный говорил: кота отправляют к трём утра. Четыре часа с хвостиком. Пока мы соберём людей, пока договорим, пока дойдём — загоним девятерых под пломбу вместо того, чтобы вытащить. Сначала пойду и посмотрю своими глазами, что к чему. Вдвоём с тобой и тихо.

— Уф, и как же ты предлагаешь? — Тихон потер подбородок и подался ко мне через стол. — В Загон голыми руками не ходят, сам говорил.

— Гнедой ведь, вот кто. Хитрющий жук, — Тихон покосился на дверь и придвинул ко мне ордер. — Скупщик знает, куда ловчие людей свозят, куда платформы ходят. Он хоть какое-то направление даст.

— Только вот за точной картой к нему идти отдельно, и с железным козырем, — придвинул пакет и разгладил ордер рядом с ним. — За просто так он фишку с пола не поднимет, а схема — товар штучный. Приду с пустыми руками — цену взвинтит до неба и ещё будет думать, не сдать ли меня Весовщику.

— Касса барака, паря, мужики на тебя надеются, — Тихон понизил голос и принялся считать, прикидывая общий сбор. — После сегодняшнего за тебя мужики подпишутся. Баллов пятьсот-шестьсот наскрёбём, каждому до смерти страшно десятым номером в следующий список лечь.

— У грузовой клети ведь расписание висит, — Тихон придвинул ко мне кружку и сильно приглушил голос. — И диспетчерские объявления о рейсах.

— Ой, погоди-погоди, заговорился я, — Тихон отложил недоеденную корку и прижал к себе ордер, прерывая собственные подсчеты. — Куда ты летишь на ночь глядя? Пятьсот-шестьсот — я сказал, наскребём, но, батюшки, это слово, а не баллы в руке. Мужиков будить? Вдесятером к клети? А Мила тогда с кем останется? И кто перед артелью за кассу отвечать будет, если я посреди ночи последние заначки соберу и в штреки утащу? Утром спросят — а я тут, ночной Гнедой, чужие гроши считаю.

— Я кота вернуть хочу, Тихон. До боли хочу, понимаешь же. И девятерых, живых девятерых, — сказал я и присел на топчан. — Не торговаться ими. Но гарантировать успех мне нечем, ты прав. Что успею — то и есть моя гарантия.