Пожелай мне личного счастья

Владимир Де Ланге

Пожелай мне личного счастья

Скитальцы

Я старт взяла и побежала с судьбою наперегонки. Она в затылок мне дышала, шепча пророческие сны. Я в юности преграды покоряла, а в зрелости — бежала от беды; и падала, и спотыкалась, но не было спасающей руки. Казалось мне, что счастье я в пути познаю, награду за страданья получу... И вот уже я финиш пробегаю, и силы нет, а я бегу, бегу…

Я, потерявшая себя, свой дом, мечту и верность друга, устала до смерти от череды потерь, тревог, пустив судьбу на самотёк. Какое «счастье» в этой жизни я ищу? Зачем спешу, когда одна осталась радость: что, слава Богу, я ещё дышу?

И тот, кого не замечала, когда порой он мимо пробегал, однажды слово вещее вдогонку мне сказал: «Тебя Он любит, дорогая, Господь тебя оберегал. В своих несчастьях ты Его не замечала, хотя Он помощь предлагал». Случилось чудо: я поверила в любовь Христа и вновь в пути. Иду уверенно, спокойно, теперь тропа моя узка — на ней я встретила тебя.

Ты долго по свету скитался, забыл про рыцарство и честь. В кругу друзей ты прославлялся, тебе была приятна красивых женщин лесть. Ты был силён, умён и весел, служил Отечеству, герой! Летал на планере беспечно и на горе стоял крутой, и знать не знал, что оставлял ты за собой.

Так проходили год за годом, своих друзей ты растерял. Родителей твоих другие хоронили... Любви к одной-единственной, прекрасной, ты так и не познал. И вот пришла пора на лаврах почивать беспечно, но не с кем было по душам поговорить: никто тебя не понимал и осуждать — не осуждал.

Судьбою понукаем, ты оказался в тупике. Но не сдавался, а на колени перед Богом встал — как блудный сын, что всё отцовское наследство до срока прокутил, оголодал и возвратился в дом родной, не солоно хлебавши, с поникшей головой.

Твою мольбу Господь услышал. Тебя ещё Он до рождения познал и возлюбил, и, как дитя родное, принял и к новой жизни возродил. Тебя Он мной благословил и дал ключи от счастья, чтобы меня ты на чужбине отыскал и перед Богом своей избранницей назвал.

Теперь моя рука лежит в твоей, и мы идём по жизни вместе, земное счастье пробуя на вкус. А мир любви — он изначально вечен, его создал для нас Господь, Христос — хранитель наших душ.

Мне суждено познать любовь

Мне суждено было познать,

То одиночество,

Когда ты рядом,

И близостью с тобой дышать,

Когда ты далеко.

Порой на время,

Хочу

Твоею тенью стать,

Её ты не заметишь,

Ногой не оттолкнёшь,

Но сердце твоё будет знать,

Что я с тобою рядом,

Приму удары злой судьбы,

Тебя собою заграждая.

Я дам тебе покой,

Когда вокруг весь мир

Сойдёт с ума

От драки,

И буду в жаркий день

Поить тебя

Прохладною водой,

из родника

И земляникой угощать

Лесной,

Чтоб в Судный День

Стоять с тобой рядом,

Рука в руке,

С поникшей головой

И с сердцем благодарным

Богу,

За то, что на земле

В своей любви

Мы познаем Его Любовь,

В которой смерти нет,

Есть тайна жизни божества

Любви,

Прекрасной, радостной

И вечной.

Обручальные серёжки

Какое оно моё счастье?

Сколько человек может упиваться счастьем? Наверное, столько, сколько выдержит его не искушённое радостями сердце. Надо отметить, что это чувство не зависит от длительности свободного парения в мире сбывающихся грёз, ибо каждое мгновение счастья для человека более желанно, чем любые сокровища мира.

Вера с судьбой не спорила, она упивалась своим моментом и, как все счастливые люди, часов не наблюдала, забыв, что реальность рано или поздно даст о себе знать. Видимо, за свой век она так настрадалась, что даже Бога на небесах разжалобила. Ведь именно по Божьему хотению и Его велению она — пусть условно, пусть как будто бы — но вышла замуж за сильного, умного и доброго гражданина Бельгии. Человека, с которым ей хотелось вместе стареть. Поэтому Вера не противилась своему счастью.

Когда она встретила его впервые, он был так по-рыцарски хорош, что она испугалась. После второго свидания Вера отказала бывшему десантнику и офицеру МЧС, не пожелав взваливать на него проблемы уборщицы-мигрантки. Но когда через два месяца она, уже имея четыре негативных ответа, по суду всё же получила гражданство Бельгийского королевства, то решила дать себе последний шанс. Она приняла приглашение приехать к нему домой, в курортный городок на берегу Северного моря. А после совместного ужина ответила согласием на его предложение стать ему верной женой. Свидетелями тому были луна, звёзды и невидимый Бог, перед Которым они поклялись друг другу в любви и верности.

Эта помолвка состоялась вечером. Утром Ронни уже звал Веру женой, а после обеда проводил её на вокзал, взяв обещание приезжать к нему каждые выходные, пока они не смогут жить вместе.

По возвращении домой Вера не огорчалась, что её будни нисколько не изменились и шли своим чередом. Сердцем она чувствовала радость грядущих перемен. Это было сродни счастью, которое она бережно хранила, как цыплёнка за пазухой, — ведь скоро только сказка сказывается. Конечно, Вера понимала, что её вдохновенные планы на будущее пока ещё вилами на воде писаны: Ронни сам жил в однокомнатной курортной квартире, куда не впихнёшь всё её семейство. Но к чему счастливому человеку глядеть под ноги, когда перспектива так прекрасна!

Уборка чужих квартир не мешала женщине думать о будущем, а Ронни звонил регулярно, два, а то и три раза в день, чтобы напомнить о себе. В таком приподнятом настроении она проводила дни. По вечерам же, когда Вера возвращалась в свою городскую квартиру, в заботах о семье её рассудок самовольно блокировал любые мысли о замужестве. В собственном доме она оставалась одинокой многодетной матерью на чужбине. Самым долгожданным моментом становился тот поздний час, когда домочадцы наконец оставляли её в покое. Она ложилась на матрас, лежащий на полу за подержанной ширмой, и предавалась мечтательному забытью, которое быстро переходило в крепкий сон.

Дети находили забавными любовные отношения мамы с бельгийским пенсионером, живущим у моря. А поскольку её поездки по выходным дням никак не отражались на привычном укладе, на эти мамины причуды мало кто обращал внимание. Мама была и оставалась кормилицей, заботливой домоправительницей, и она просто не имела права оставить своих детей и внучку на произвол судьбы.

Быстро пролетали трудовые недели, и каждый раз Вера, как на крыльях, летела к морю, где её ждали любимый мужчина, блаженство и покой. По воскресеньям она просыпалась от шума морского прибоя и смешной песенки Ронни, которая звучала как приглашение к столу:

— Кофе, кофе, вкусный кофе я приготовил для любимой жены!

Чашечка утреннего кофе аппетитно дымилась, и Вера, блаженно потягиваясь, вылезала из-под пушистого одеяла. Она усаживалась за стол, чтобы осторожно пробовать вкус своего кофейного счастья. С каждым глотком сладкого напитка волна желания быть любимой и любить накрывала женщину с головой. К завтраку предполагался свежеиспечённый батон, за которым ещё предстояло сходить в булочную.

Неожиданно через открытое окно балкона послышался колокольный звон. С этим звуком Вере нестерпимо захотелось предстать перед Богом женой мужественного рыцаря из её детской мечты — человека, у которого было не только доброе сердце, но и ум, позволяющий иметь собственное мнение. А вот насчёт яхты и одноместного планера она так до конца и не поняла: владеет он ими ещё или владел когда-то — по старым фотографиям определить это было трудно.

Колокольный звон разливался по всей округе и сливался с шумом прибоя.

— Ронни, давай пойдём в церковь, — предложила Вера мужу, вопросительно глядя в синеву его глаз.

— Пойти в церковь? Да я уже тридцать лет не хожу туда, даже порог не переступаю… из принципа. Подожди, ты у меня что, католичка?

— Нет, я православная, но сейчас просто хочу пойти в храм как христианка. Мама мне всегда говорила, что славить Бога можно везде, где прославляется Иисус Христос. Я так давно не была на службе. Мне так хочется, чтобы Бог увидел нас вместе, тебя и меня, и порадовался за нас… Это правда, Он и сейчас видит нас.

Эти слова непонятным для самого Ронни образом убедили его, что пришла пора менять свои отношения с Творцом. Самозваные молодожёны засобирались, чтобы успеть на воскресное служение. Звон колокола уже стихал, когда они вошли под своды капеллы, стоявшей в центре прибрежного курортного города, прямо у трамвайных путей, и сели на пустые задние скамейки.

Под готическими сводами царила прохлада. Людей в церкви было немного. Разобрать то, что говорил и пел седовласый пастор, оказалось почти невозможно — его голос сопровождало многократное эхо. Но это никоим образом не уменьшало светлую радость, переполнявшую сердце Веры. Рядом с ней на скамье сидел мужчина, называвший её женой, и они оба были счастливы одним общим счастьем.

После службы пастор стоял у выхода и на прощание благословлял каждого прихожанина дружеским рукопожатием. Вера и Ронни были последними в этой очереди. Желая получше познакомиться, пастор пригласил их вернуться для разговора в церковную залу: его искренне заинтересовала короткая история их любви.

Если Вера скромно отмалчивалась, то Ронни словоохотливо поведал духовному лицу свою жизнь. Рассказал о том, как тридцать один год прожил с нелюбимой женщиной, сравнивая те страдания с Божьей карой. О том, как жена призналась, что дети не от него. После развода он чувствовал себя лишённым будущего, и только чудесная встреча с Верой вернула ему надежду и смысл. Он отыскал её среди множества женщин и, чтобы больше не терять, взял в жёны перед лицом Господа. В заключение столь трогательного признания Ронни попросил у священника благословения. Пастор возложил руки на их головы, освящая их союз искренней молитвой.

Домой они вернулись окрылёнными — теперь их супружество приобрело духовную законность. Полнота чувств переполняла обоих; казалось, весь мир существовал только для того, чтобы они как можно больше узнавали друг о друге. В эмоциональные моменты Ронни часто переходил на свой грубый антверпенский диалект фламандского, а Вера при разговоре постоянно заикалась, суматошно подыскивая нужные нидерландские слова. От напряжения она забывала правильный порядок построения предложений, без которого понять её речь было трудно, но каждый из них двоих всё равно понимал именно то, что нужно было понять.

Как жаль, что выходные изначально не были задуманы резиновыми, чтобы при случае их можно было растянуть хотя бы на часок. И тут ничего не поделаешь: что хорошо, то коротко.

Торт с вишенкой

Вечером в воскресенье Ронни проводил её и посадил на поезд. Вера благополучно вернулась в свою привычную стихию, где ничего не менялось и меняться не собиралось. Только каждодневные звонки в обеденный перерыв напоминали о существовании Ронни, словно принца из сказки.

С утра до вечера она бежала на электричку, на станции под названием Ландегем вскакивала на велосипед и мчалась по адресам своих бельгийских клиентов, которые нуждались в её помощи по уборке жилья. Вечера же она посвящала детям, зятю и внучке Эмили. Хорошо, что и в череде будней бывают праздники, на которые ходишь с огромным удовольствием. В эмиграции дружба ценится особенно высоко: общая доля матерей-одиночек, волею судьбы оказавшихся на чужбине, сплачивает подруг почти семейными узами. Поэтому сразу после работы Вера поспешила в гости к Даше — её сыну Алику исполнялось четырнадцать лет.

Именины детей Даша обычно справляла в сутолоке гостей, состоящих из русских семейных пар и её очередных поклонников. Но после ухода Людвига, который сбежал, прихватив с собой хрустальные рюмки, единственным преданным спутником Даши оставался здоровенный кот Васька. Он прекрасно знал себе цену и снисходительно позволял хозяйке за собой ухаживать, проводя каждую ночь, вытянувшись у её ног.

Именинник Алик уже перерос того милого мальчика, который когда-то любил играть с Витей и Таней, младшими детьми Веры. Теперь он выглядел длинноногим щёголем в узких джинсах и стильном блузоне. Мальчик явно гордился своим чубом, вздёрнутым по-петушиному вверх, а в его чёрных глазах светилось удовольствие от осознания себя самым крутым именинником в округе, принимающим от маминых друзей конверты с деньгами.

Алик любил тётю Веру. Когда он был маленьким, то с удовольствием гостил у неё в старинной усадьбе, и сейчас искренне обрадовался её приходу — даже больше, чем подарку, состоящему из солидной шариковой ручки и блокнота-еженедельника.

Пока в гостиной накрывался стол, Вера присела у распахнутого окна на кухне и, никому не мешая, думала о своём крестнике. Прошлым летом Даша получила вид на жительство, съездила на несколько дней в Казахстан и заодно крестила сына по православному обряду. В день крещения Даша дозвонилась Вере, чтобы поздравить её как крестную Алика. Разговор между Верой и крестником тогда вышел короткий: видимо, Алик и сам толком не понял, зачем его крестили, зато дорогими часами, которые ему подарил крестный — его родной дядя, — мальчик был очень доволен. В то время у Веры были тяжёлые дни, она выживала как могла, поэтому не стала соревноваться с названным кумом и самовольно сложила с себя полномочия крестной до лучших финансовых времён. А эти времена всё никак не наступали.

Теперь Алик стал красивым, ухоженным юношей. Он любил играть в футбол, увлекался боулингом, и к нему на выходные уже приходила девочка, с которой у мальчика завязалась далеко не юношеская любовь.

Задумавшись, Вера не сразу заметила Дашу, присевшую у раскрытого окна. Подруга красиво курила сигарету, с наслаждением втягивая едкий табачный дым.

— Что приуныла, Верочка? Устала, поди, от уборок в домах стариков и этих велосипедных марафонов? Ох, скорей бы получить социальное жильё, вот тогда-то мы своё возьмём! Да, ты уже видела мой подарок Алику? Хороша дублёнка, правда? Мне удалось купить её всего за шестьсот евро! Как поживает наш бодрячок-старичок Роберт? Он по-прежнему кормит тебя обедами, когда ты у него убираешь? Уж не ревнует ли он тебя к твоему новому другу, которого ты держишь в секрете от всех? Хоть бы познакомила! Ты всё ещё ездишь к нему на море? И что, он тебя до сих пор в ресторан не пригласил? Нет? Неужели жадный?

— Роберт не ревнует, а переживает, что скоро я не буду нуждаться в его заботе, — мягко ответила Вера. — Он думает, я смогу забыть его доброту? А со своим другом я тебя обязательно познакомлю в следующие выходные. Хорошо?

— Признайся, как тебе с ним?

— Хорошо.

— Нет, я имею в виду не просто «хорошо», а что плохо? И каков он в любви?

Тут Вера растерялась. Она никогда не делилась интимными подробностями своих отношений, но понимала, что после стольких лет эмигрантской дружбы, когда все невзгоды и радости делились пополам, настал её черёд быть откровенной. Подруги стояли у окна кухни, а в это время Дашины гости, не дожидаясь хозяйки, уже усаживались за стол в гостиной, откуда доносились весёлые голоса, смех и песни Аллы Пугачёвой.

Вера скрупулёзно подбирала слова для описания своих чувств к Ронни, чтобы не разрушить их неосторожной речью.

— Знаешь, Даша, я в юности думала, что любовь определяется силой естественного влечения мужчины к своей избраннице, которое приводит к тому, что называют оргазмом. Мне казалось, столь сильное чувство близости между мужчиной и женщиной должно существовать строго в рамках супружества, иначе оно порочно. Настоящая любовь предназначена для создания семьи, для рождения детей, а если такой цели нет, то вместо любви мы имеем просто любовные отношения, которые ни к чему никого не обязывают.

— Я не поняла, ты это о чём?

— Не спеши, Даша, скоро поймёшь. В юности я была убеждена, что переспать с мужчиной — это то же самое, что выйти за него замуж. Мне было больно и трудно расставаться с этим убеждением, принимать близость просто как утренний моцион для снятия стресса или как прелюдию к сокрушительному сну. Правда в том, что для меня физическая близость вне брака стала таким редким и вымученным подарком судьбы, что порой стыд немеет... Но у меня с Ронни всё совсем иначе.

— Что иначе? Верочка, уж ты не темни!

Даша от волнения сделала глубокую затяжку, и в её глазах затаился чувственный интерес, который она пыталась скрыть.

— Понимаешь, — продолжала Вера, — любовь к Ронни — это совсем другое, нежели просто вспышка страсти. Я чувствую себя под покровом его любви, даже когда его нет рядом. Это такое трогательное чувство духовного единства, в котором я ещё не могу полностью разобраться. Наверное, это и есть истинная любовь. Одно могу сказать: то, что называют пошлым словом «секс», на самом деле является чувственным и прекрасным дополнением к любви. Это момент, когда соединяются сердца двух людей, предназначенных друг для друга, и они сливаются в одном дыхании, в едином желании принадлежать друг другу... В общем, если любовь — это вкусный многослойный торт, то физическая близость — это даже не кремовая роза, а вишенка на ней. Можно сказать так: если любовь определить как сверкающую хрустальную вазу, то близость — это букет ромашек в ней. Прекрасное в простоте, и простота в прекрасном.

Сказав это, Вера внутренне покраснела. Она не была готова описывать то, что ещё только зарождалось в её душе, и теперь стеснялась собственной открытости. Влюблённая женщина не заметила в глазах подруги лёгкого замешательства, ей просто хотелось побыстрее закончить этот разговор и пройти в гостиную, где уже поднимались тосты за именинника и громко звали его маму.

Как в насмешку, после весёлого дня рождения будни ещё сильнее выматывали Веру. Но она терпела и ждала, пока не настанет долгожданная пятница — день, когда у моря её снова будет ждать её бельгийский герой.

Бывших любовниц не бывает

В тот поздний час вокзал, освещённый редкими фонарями, напоминал заброшенный замок. По пустынному перрону одиноко сновали чайки в поисках отбросов человеческой еды. Они не обращали никакого внимания на редких пассажиров, которых словно сдувал с площади сердитый морской ветер.

Выйдя из поезда последней, Вера тут же захотела нырнуть обратно в тёплый вагон электрички, но двери автоматически закрылись за её спиной. Ей пришлось поспешить к машине, сиротливо стоявшей на привокзальной площади. В спешке Вера раскрыла переднюю дверцу и на миг потеряла дар речи: её привычное место рядом с Ронни было занято крупной женщиной, чья фигура отличалась почти офицерской выправкой.

— Хай, — представилась незнакомка. Она попыталась развернуть широкие плечи к Вере, но так и осталась сидеть в автомобильном кресле. — Меня зовут Иоланта. Я согласилась приехать за вами, хотя дома меня ждут дела.

Извинившись, Вера покорно уселась на заднее сиденье. Всю дорогу до дома она мучительно думала о том, кто же здесь третий лишний.

Иоланта была искренне довольна реакцией Веры на то, что место рядом с водителем оказалось занято. Эта новая русская пассия Ронни ещё не поняла, что обольстилась понапрасну. Иоланта не имела привычки делиться своим мужчиной, который и сам не подозревал, что был насмерть привязан к прежней любовнице — точнее, к своей многолетней привычке быть ею обласканным.

К слову сказать, Иоланта на своём веку уже пережила двух мужей. И пусть бравый Де Гроте в жёны её так и не взял, но из любовников никогда не выбывал. Первый муж Иоланты, мужчина степенный и рассудительный, слова поперёк сказать ей не смел; а как только к другой потянулся, так и порог переступить не успел — помер в одночасье. Со вторым вышло куда канительнее: тот себя в обиду не давал, то драться пытался, то за топор хватался, всё грозился убить Иоланту. Но в итоге помер сам, словно простреленный на лету голубок. Врачи сказали, что приключилась внезапная остановка сердца — такое, мол, часто бывает у заядлых велосипедистов. Но только она, Иоланта, знала, что именно довело её муженька до смертного одра.

Зато с Ронни у Иоланты любовь была крепкая — как-никак, на Библии заговорённая. Фигурой и характером Бог женщину не обидел: в роду у неё все были ладные да справные, а одна из родственниц, тётка по материнской линии, жившая отшельницей, и вовсе слыла колдуньей. Её маленький домик прятался в песчаных дюнах, но дорога к нему была известна всем жителям прибрежных деревень. Тётка Илона могла и приворожить, и кого надо отвадить. Никому не отказывала в помощи, только вот умирала потом в страшных муках. Из-за этого Иоланта долго боялась использовать оставленные ей тёткины заговоры и тщательно скрывала от людей своё родство с ведьмой.

Неспешно проходили годы, ничего не меняя, но пришёл час, когда Иоланте всё же пригодились тайные знания. Ведьминский дар, как когда-то говорила её мамаша, обнаружился у неё ещё в детстве. Сначала Иоланта испробовала колдовскую силу на собственном зяте, который после этого и думать позабыл уйти из семьи: ему самому понравилось иметь дома жену, а в любовницах — тёщу, ещё ту штучку.

В отличие от своей покойной тётки, Иоланта использовала заговоры исключительно для себя и в строжайшей тайне. Чтобы отвести от своего сердца смертные муки, женщина перед каждым обрядом шла в церковь и просила у священника благословения. Пастор благословлял каждого прихожанина, не задавая лишних вопросов, на какое именно дело. В заключение она проходила обряд причастия и только потом принималась за подготовку к заговору, после проведения которого обязательно ставила свечку за собственное здравие.

Иоланта дорожила отношениями с Ронни, с которым успешно тратила его наследство. Жили они неплохо — если не душа в душу, то рука об руку. Бывало, конечно, погорячится он излишне, прогонит её от себя, но стоило ему остаться одному, как болезнь скручивала беднягу так, что он готов был даром кормить и поить Иоланту, лишь бы она находилась при нём.

Но с появлением Веры заговоры почему-то перестали действовать на Ронни. Эта пришлая русская встала у неё на пути, вынуждая Иоланту быть более изворотливой, чтобы вернуть свою законную собственность. Мужчина может легко пережить уход любовницы, но за машину он будет держаться изо всех сил. Когда-то Иоланта хитростью уговорила Ронни продать его подержанный автомобиль и пересесть за руль её практически нового «Опеля», доставшегося ей в наследство от второго покойного мужа. Сделано это было неспроста. И вот теперь пришла пора потребовать от неверного любовника свои права на машину обратно.

«Капот», как приговор

Попытаться уснуть не удавалось. Да и как уснуть, если слова Ронни: «Вера, так это капот!» — имели столь фатальное значение. Рядом с ней сладким сном спал мужчина, который всего месяц назад перед лицом Бога назвал её женой. Вера поверила, уши развесила, а теперь в отчаянии считала минуты до рассвета, чтобы навсегда распроститься со своей мечтой быть счастливой. Она перебирала в памяти первую встречу с Ронни, те дни, когда поверила в возможность чуда, и вот теперь пришла расплата за недопустимую в её возрасте наивность.

Слово «капот» нельзя было ни переиначить, ни объехать, ни обойти. Оно пришло из далёкого детства и звучало по-фашистски: резко, зло и неотвратимо.

«Моя жизнь для него — чужая территория, куда ему и сунуться боязно. Решено: завтра с рассветом я уеду домой. Но не со щитом и не на щите, а просто без щита, как попрошайка, которую накормили и отправили восвояси».

Утром Ронни привычно пропел песенку про кофе. Вера поблагодарила его за заботу и с чашечкой душистого напитка вышла на балкон, чтобы собраться с мыслями. Невыспавшееся за ночь солнце лениво поднималось над горизонтом, беззастенчиво заглядывая в окна курортников, дабы напомнить им, что лето уже пропело свою прощальную песнь и приближалась осень.

Завтрак на двоих прошёл в гнетущем молчании. Ронни ещё пытался рассказать Вере о какой-то русской Татьяне, которая когда-то приезжала наладить с ним отношения, но Вера разговор не поддержала — она давилась бутербродом, запивая его ставшим вдруг горьким кофе.

Они ещё сидели за столом, когда кто-то позвонил в домофон. Через пару минут на пороге появился довольный собой Роберт. Он приехал навестить Веру, свою любимую социальную уборщицу, и заодно познакомиться с неким господином Де Гроте, возомнившим себя её мужем. А попутно старик решил проведать и собственных родственников, обосновавшихся на морском побережье. С приходом гостя за столом стало оживлённее: у Ронни появился собеседник, такой же любитель крепкого кофе.