Горизонты

— Мы скоро начнём снижение, — добавляет стюардесса, забирая пустой стакан и прерывая поток моих мыслей. — Минут через пятнадцать. Уже видно побережье.

— Красиво, правда? — говорю я, снова поворачиваясь к окну.

— Очень. Тенерифе вообще умеет принимать. Многие, кто приезжает сюда с грузом, уезжают с облегчением.

Она произносит это просто, без пафоса, но её слова задерживаются во мне дольше, чем следовало бы.

— Счастливо остаться.

— Спасибо.

Уходит по проходу, а я остаюсь смотреть на приближающуюся землю. Трудно определить, что рождается внутри: не покой, не радость, а нечто более тонкое, едва уловимое, как первый проблеск света после долгой ночи. Внутри становится тихо. Голоса и сомнения, которые месяцами спорили в моей голове, обвиняли, требовали, внезапно смолкают, признавая своё поражение.

Трап слегка покачивается под ногами, и первый же вдох тёплого, влажного воздуха становится откровением. Он совсем не похож на тот ледяной, колючий, что остался в городе, где зима сжимала плечи, а каждый вздох напоминал о необходимости быть сильной даже тогда, когда силы давно иссякли. Здешний воздух пахнет солью, йодом, едва уловимым ароматом цветущих деревьев — чем-то сладким, чему нет названия. Стоит закрыть глаза, как он проникает глубже, заполняет собой трещины и пустоты, которые так долго казались неисцелимыми.

Здание аэропорта оказывается небольшим, залитым солнцем, с прозрачными стенами, сквозь которые видно небо. Вокруг звучит незнакомая речь, но в ней слышится мелодия, мягкая, обволакивающая, словно колыбельная. Взяв сумку, иду к выходу, и с каждым шагом походка становится легче, будто с плеч сползает невидимый груз, копившийся годами. Уходит привычка ждать подвоха, недоверчиво вглядываться в будущее. Впервые за долгое время позволяю себе поверить: всё может быть хорошо.

— Такси, сеньора? — окликает меня пожилой мужчина с обветренным лицом, стоящий у выхода.

— Да, до госпиталя, пожалуйста.

— Вы приехали сюда навестить кого-то или по работе?

— Я буду здесь работать.

— Вы врач? Это прекрасно!

— Не совсем. Почему вы спрашиваете?

— Тенерифе — прекрасное место, но нам очень не хватает хорошей медицины, как на материке. Там совсем по-другому.

— Я очень постараюсь помочь.

— Как, если вы не доктор?

— Я приехала сюда, чтобы помочь с хорошими докторами. Обещаю, что буду очень стараться. — Мне становится очень легко от этого разговора— я приехала не зря. Мне очень важно знать это именно сейчас.

— Сеньора, вы не ответили.

— Я буду управлять вашим госпиталем. Через полгода вы его не узнаете. — Знаю, что не лгу.

— Ох, тогда я тем более рад вам.— Он подхватывает мою сумку, распахивая передо мной дверь. — Садитесь, сеньора.

— Спасибо.

— Издалека летите? Из большого города?

— Да.

— О, тогда вам тем более нужно к океану. В больших городах даже небо давит.

— Вы правы, — признаю я.

— Здесь небо другое. Высокое. В него смотришь — и в груди становится больше места.

Садясь в такси, прилипаю взглядом к окну. Мимо проплывают пальмы, тёмно-зелёные, с глянцевыми листьями, за ними вспыхивает полоска моря, а сверху распахивается небо — такое высокое, что кружится голова. На тротуарах — люди, которые улыбаются друг другу, и эти улыбки, как солнечные зайчики, передаются мне.

— Первый раз на Тенерифе? — спрашивает таксист, ловя мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Да. — Отвечаю односложно. Я не устала от разговора — наоборот, мне нравится слушать этого добряка.

— Тогда вы быстро поймёте: здесь другое время. Не то, что в мегаполисах, где все бегут, даже когда стоят на месте.

— У меня как раз было такое... — произношу я вслух, неожиданно для себя. — Будто бежала, сама не зная куда.

— Теперь остановились. Это хорошо. Океан не любит суеты.

Внутри разливается тёплое, незнакомое чувство, которое невозможно назвать ни счастьем, ни успокоением. Скорее — свобода. Свобода быть собой, не ломая себя под чужие ожидания. Свобода дышать полной грудью, не сжимаясь от страха. Свобода жить, не думая каждую минуту о смерти.

Я вхожу в вестибюль, и первое, что бросается в глаза, — свет. Он льётся через панорамные окна, заливая пол тёплым золотом. У стойки регистрации стоит пожилая женщина с тростью, рядом — мужчина в рабочей форме, держит пакет с апельсинами. Пахнет хлоркой, кофе и чем-то ещё — солью, что ли? Океан близко.

— Мия Блэйн? — ко мне подходит невысокая женщина в голубом костюме. — Я Лусия, из администрации. Добро пожаловать на Тенерифе. Как долетели?

— Хорошо, спасибо. Где я могу оставить вещи?

— Пойдёмте, я покажу ваш кабинет. Он пока пустоват, но мебель заказали.

Мы идём по коридору. Я отмечаю всё: облупившуюся краску на стенах, треснувшую плитку под ногами, стойку с капельницами, которую медсестра везёт одной рукой, придерживая другой папку с бумагами. Она кивает Лусии, скользит по мне взглядом — оценивающим, быстрым.

— Это Марта, старшая медсестра хирургии, — говорит Лусия. — Она здесь дольше, чем любое руководство. Если хотите знать, как всё на самом деле — спросите её.

— Обязательно спрошу, — мне хочется улыбаться, но я стараюсь выглядеть серьезно. В Истхолле такой «Мартой» был Бенджи.

Мы подходим к лифту. Он не работает. Лусия с досадой вздыхает:

— Третий день. Ждут запчасти с материка. Придётся пешком, простите.

— Ничего. Я разберусь. — Здесь действительно много работы. Но это хорошо.

Поднимаемся на второй этаж. Кабинет — маленькая комната с окном во внутренний двор. Стол, два стула, пустой шкаф. На подоконнике — кашпо с полузавявшим растением, название которого я не знаю.

— Чай, кофе? — спрашивает Лусия.

— Пока нет. Скажите, где мне найти главного врача? Он не встретил меня. — Признаюсь, я возмущена.

— Доктор Карлос Моралес. Он на обходе, но я предупрежу, что вы пришли. — Оправдывается Лусия.

— Не нужно. Я сама его найду.

Лусия мнётся, будто не знает, что сказать.

— Он бывает… резковат. Это не от злости, просто усталость.

— Я понимаю. Спасибо. Мы поладим.

Она уходит, оставив меня одну. Открываю блокнот и записываю: «Лифт — три дня не работает. Проверить заявку на запчасти». Потом выхожу.

Травматология — на первом этаже, в конце длинного коридора. По пути я слышу обрывки разговоров. Медсестра спорит с кем-то по телефону: «Я не могу разорваться, у меня ещё трое в коридоре!» Мужчина в кресле-каталке спрашивает, когда его отвезут на рентген, и никто не отвечает. Пахнет едой из кафетерия — пережаренным маслом и рыбой.

Я нахожу Карлоса на посту. Он стоит, склонившись над историей болезни, и что-то диктует медсестре. Высокий, седой, белый халат мятый, под глазами тёмные круги. В уголке рта зажата незажжённая сигарета.

— Доктор Моралес?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня секунду-другую, потом вынимает сигарету.

— А, вы, должно быть, та самая Блэйн. Прислали спасать наши грешные души?

— Прислали разобраться, — говорю я. — Найти проблемы и решить их.

Он хмыкает.

— Проблемы искать не придётся. Они под ногами. В прямом смысле. Вы заметили лифт?

— Заметила.

— И что записали в свой блокнот? — Я не отвечаю. Он продолжает. — Ладно, пойдёмте, покажу вам госпиталь. Это хорошее место. Лучше, чем вам могло показаться. Просто ему действительно нужна помощь. Ему и нам. — Его голос смягчается. Понимаю его — он устал.

Мы идём по отделению. Карлос показывает пальцем:

— Палата три. Там лежит женщина после операции на бедре. Оперировали четыре дня назад. Её перевели сюда из-за нехватки коек в реабилитации. А теперь она лежит здесь, потому что лифт не работает, и мы не можем поднять её на второй этаж, где стационар.

— А почему нельзя перевести на носилках?

— Потому что носилки заняты. Вчера в приёмном было три человека на одной каталке. Буквально. Один лежал, двое сидели.

Я останавливаюсь:

— Что здесь происходит, доктор Моралес?

Он смотрит на меня долго, устало:

— Происходит то, что мы уже два года работаем без половины штата, без нормального оборудования и без единого человека из администрации, который спустился бы сюда и спросил: «Что вам нужно?» Так что, Мия, вы — первая за долгое время. Поэтому, пожалуйста, не задавайте вопросы и не пишите отчёты. Просто посмотрите.

Он резко разворачивается и идёт дальше. Я догоняю его.

— Расскажите мне про кадры, — говорю я.

Он останавливается у окна, скрещивает руки на груди.

— У нас четыре травматолога, включая меня. Нужно восемь. Один уволился, одна в декрете, ещё один дорабатывает последнюю неделю. Всё. Дальше — медсёстры. Их тринадцать на всё отделение. Работают по двенадцать часов, иногда по двадцать. Одна из них, Марта, которую вы видели, — единственная, кто умеет работать с диализом. Если она заболеет, мы будем вынуждены остановить его.

— А закупки? Оборудование?

— Оборудование, — он смеётся коротко, почти сердито. — Вы видели наш томограф? Четырнадцать лет. Вчера завис на сорок минут. Мы не могли понять, есть ли у пациента кровотечение. Пришлось перевезти его в общую операционную и сделать рентген, как в полевом госпитале.

— Я видела сломанный лифт, — говорю я. — Это ведь не единственная проблема с инфраструктурой?

— В операционной номер два протекает потолок. Мы поставили ведро, — он смотрит на меня. — Вы всё ещё не хотите отчётов?

— Мне нужен список, — отвечаю я спокойно. — Полный. И хочу, чтобы вы не скрывали ничего. Чем больше я знаю, тем быстрее смогу что-то сделать.

Он смотрит на меня с интересом:

— Вы всегда так спокойны?

— Нет, но я умею слушать.

Мы продолжаем обход. Он показывает мне приёмный покой. Люди сидят на скамейках, на полу, на подоконниках. У стены — молодая женщина с ребёнком на руках. У мальчика забинтована нога, повязка съехала. Медсестра проходит мимо, не останавливаясь.

— Почему мальчика не перевязывают? — спрашиваю я.

— Потому что его ведёт Ривера, а она в операционной. Медсёстры заняты. Я занят. И так каждый день.

Я подхожу к женщине:

— Здравствуйте. Я Мия Блэйн, новый руководитель госпиталя. Можно я посмотрю ногу вашего сына?

Женщина смотрит на меня с недоверием:

— Вы врач?

— Я администратор. Но я хочу понять, как помочь быстрее.

Она колеблется, потом кивает. Я осторожно отодвигаю повязку. Рана чистая, но бинт пропитался. Ребёнок вздрагивает.

— Больно, милый? — спрашиваю я.

— Немного.

— Потерпи, сейчас приведу кого-нибудь.

Я отхожу к посту, зову медсестру:

— Как вас зовут?

— Марта.

— Марта, найдите свободные руки. Ребёнку нужно заменить повязку. Сейчас.

Она смотрит на меня, потом на Карлоса. Карлос кивает:

— Делайте сами, Блэйн. Марта нарасхват.

Возвращаюсь к мальчугану.

— Меня зовут Мия. Можно я помогу тебе?

Мама растерянно кивает. Мальчишка выпрямляет ногу.

— Меня Роберто. Ты бледная. Тоже болеешь? — вид угрюмый, но заинтересованный.

— Я не успела загореть, детка. Ты очень наблюдательный.

— Если ты не врач, откуда знаешь, как делать перевязки?

Я на секунду теряюсь.

— Однажды мой близкий друг подрался, — начинаю почти робко. — Разбил кулаки. И мне пришлось перевязывать его. Он быстро поправится. Всё будет хорошо. Ты умеешь драться?

— Обожаю! Только мама очень ругается и не разрешает, — голос стал бодрее, глаза загорелись.

— Вот и я очень ругалась. Но потом мы помирились.

— А у него остался шрам?

— Нет, — я заканчиваю перевязку машинально, пытаясь не позволить мыслям взять надо мной верх. — Его руки полностью зажили.

— Жаль, — с досадой выдыхает он. — Я бы хотел шрам. Большой! Чтобы все знали, какой я важный.

— Важность — в поступках и нужных, вовремя сказанных словах. Вот, смотри — всё готово. Ты герой. Даже не подал виду, что было больно.

— Вы хорошая. И красивая. Вы не можете сделать больно.

На секунды трещины в плитке смешиваются перед глазами в паутину. Я пытаюсь собраться, продолжить обход, но проваливаюсь мыслями в только что состоявшийся разговор. И в них — обрывки того дня, его крик, мой страх. Именно в тот день я первый раз сказала, что получила приглашение отсюда.

— Мия, — голос Карлоса раздается из дальней части коридора. — Вы готовы продолжить? У меня прием через тридцать минут, нужно успеть. Вы, кстати, действительно не умеете лечить?

— Нет, — я пытаюсь собраться. — Я не умею лечить, но я могу организовывать. Чтобы медсёстры не бегали за бинтами, а вы не работали по двадцать часов. Для этого нужно изменить систему. Вы готовы мне помогать?

Карлос молчит. Потом достаёт из кармана смятый лист бумаги, протягивает мне:

— Это список первоочередного. Я написал его месяц назад. Никому не отдал, потому что некому было.

Я разворачиваю лист. Там пятнадцать пунктов, от сломанного лифта до отсутствия катетеров.

— Спасибо, — говорю я. — Пойдёмте в ваш кабинет, пройдёмся по каждому.

— Сейчас? Я же сказал, у меня приём.

— Сейчас. Приём подождёт. Но сегодня — последний раз.

Он смотрит на меня долго, потом кивает:

— Пойдёмте.

Мы заходим в его кабинет. Тесный, без окон. На столе — стопки бумаг, пустые стаканчики из-под кофе, сломанный тонометр. Он садится, я остаюсь стоять.

— Итак, доктор Моралес, — начинаю я. — Лифт. Что с ним?

— Сломался в понедельник. Вызвали техников, они сказали, что нужна плата из Мадрида. Заказали через местную фирму. Обещают привезти к концу недели.

— Кто ведёт заявку?

— Из администрации — Лусия. Она и ведёт.

— Я поговорю с ней. Узнаю, можно ли заказать из другой фирмы, быстрее.

— У нас контракт только с одной.

— Контракт можно расторгнуть при невыполнении сроков. Или найти альтернативу.

Он усмехается:

— Вы действительно очень хваткая.

— Профессиональная. Это разные вещи. Дальше. Кадры. Вы говорили, не хватает четырёх травматологов. Есть ли возможность нанять на временные контракты? Например, врачей с Кубы или Португалии?

— Теоретически да. Но зарплаты предлагают низкие. Никто не едет.

— Я пересмотрю тарифы. Если нужно, урежу что-то другое.

— Вы уверены? Обычно администрация экономит на людях, не на оборудовании.

— Я начну с людей. Дальше — томограф. Есть ли заявка на новый?

— Была. Её отклонили дважды. Сказали, что нет бюджета. Потом перенаправили деньги на ремонт крыши после шторма.

— Хорошо. Я подниму документы. Если есть возможность, закажем в лизинг.

— В лизинг? Здесь так никто не делает.

— Значит, пора начать.

Мы сидим в его кабинете ещё час. Я задаю вопросы, он отвечает. Пишет неровным почерком список того, что нужно в первую очередь: лифт, томограф, новые койки, запас катетеров, второй аппарат УЗИ. Я делаю пометки в телефоне, спрашиваю про финансирование, про сроки, про ответственных. Карлос постепенно перестаёт хмуриться.

В дверь стучат. Входит медсестра — та самая Марта:

— Простите, доктор Моралес, но там пациент в третьей палате. Ему хуже.

Карлос встаёт:

— Иду.

— Я с вами, — говорю я.