Развод в 45. Письмо, которое ты спрятал

— Землемер? — спросил Сергей. — Ты уверена, что мы сюда отдыхать пришли?

— Там есть попроще.

— «Канцелярия», — прочитал Денис следующую. — Действительно, сразу расслабился.

Меня поставили в пару с Александром. Я сказала, что давно не играла.

— Я вообще не умею, — ответил он. — У нас хорошие шансы.

Первое слово было «черепица». Я объясняла крышу, отдельные кусочки, старые дома. Он уверенно предложил «шифер».

— Не шифер.

— Тогда плохой шифер.

— Маленькие такие. Внахлест.

— Чешуя?

Оксана засмеялась раньше, чем кончилось время. Я тоже рассмеялась, хотя ужасно хотелось выиграть хотя бы одну карточку.

Когда объяснял Александр, он говорил мало и показывал руками. На слове «телескоп» сделал такое лицо, будто подсматривал за соседом через дверной глазок. Я сказала «любопытство». Он приложил к глазу обе ладони, вытянул шею. Время кончилось.

— Ты же мог сказать про звезды, — возмутилась я.

— А ты могла посмотреть вверх.

— В правилах нет про «смотреть вверх».

— Значит, плохие правила.

Мы спорили недолго, но с удовольствием. Я поймала себя на том, что слежу за его руками, когда он собирает карточки. На левом безымянном пальце кольца не было. Я тут же рассердилась на себя: всего несколько дней назад муж объявил, что уходит, а я уже изучаю чужие пальцы.

После торта Александр помог Денису перенести складной стол на кухню. Я мыла чашки вместе с Оксаной. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я знала этот взгляд и пригрозила ей мокрой губкой.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Очень громко молчишь.

На выходе Ира дала мне несколько карточек.

— Возьми Ксюше. У них компания большая, им понравится. Только правила на обороте не потеряй.

Я сунула их в карман. Внизу уже было темно. Александр шел впереди меня, остановился у подъезда и застегнул куртку.

— Вам в какую сторону?

— К остановке.

— Мне туда же.

Мы прошли вдоль дома. Он спросил, давно ли я знаю Оксану. Я рассказала про типографию, про то, как она однажды перепутала два одинаковых пакета и принесла на работу вместо обеда клубок шерсти. Александр засмеялся.

У остановки подошел мой автобус. Я попрощалась и шагнула к двери, но, взявшись за поручень, вспомнила про карточку с правилами. Она осталась на обувной тумбе: я доставала перчатки и положила ее сверху.

Я сошла обратно.

— Передумали? — спросил Александр.

— Правила забыла.

— Без них никак?

— Без них вы опять начнете изображать телескоп лицом.

Он улыбнулся.

— Тогда пойдем. Это надо предотвратить.

Мы вернулись к подъезду. Карточку принес Денис, даже не спросив, почему мы вместе. Я взяла ее, и мы снова пошли к остановке, теперь медленнее.

— Вы всегда так серьезно играете? — спросил Александр.

— Нет. Иногда еще серьезнее.

— Мне надо было предупреждение.

— На обороте, — сказала я и показала карточку.

Он наклонился посмотреть, и на несколько секунд его плечо оказалось совсем близко. От его куртки пахло улицей и деревом. В следующий автобус я села уже не торопясь.

Дома я выложила карточки на стол. Между ними лежал маленький листок, на котором Александр написал свой номер. Внизу добавил: «На случай спора о правилах».

Я долго смотрела на него. Потом сохранила номер и написала: «Черепица не бывает плохим шифером».

Ответ пришел через минуту.

«Я еще посмотрю».

Глава 5. Рабочий цвет

В понедельник первые листы большого тиража упаковки ушли в зеленый.

Я заметила это не сразу. На контрольном столе под лампой все выглядело приемлемо. Но когда я положила рядом утвержденный образец, разница стала очевидной. Лицо женщины на картинке приобрело усталый оттенок, будто она всю ночь ехала в автобусе.

— Стопни, — сказала я печатнику.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Нина, мы уже двести прошли.

— Лучше двести, чем весь тираж.

Он выключил подачу, подошел к столу. Несколько секунд мы молча смотрели на два листа.

— Здесь свет другой, — сказал он.

Я перенесла образцы ближе к окну. Зеленый никуда не делся.

Печатника звали Вадим. Он был старше меня на пять лет, работал хорошо и терпеть не мог, когда его останавливали на ходу. Обычно после короткого спора мы разбирались. Сегодня он вдруг спросил:

— Ты сама нормально смотрела начало?

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

— Смотрела.

— Ну так чего теперь?

Я могла сказать про Артема. Про письмо. Про то, что уже неделю сплю кусками и проверяю телефон, хотя никто не обещал звонить. Вадим бы замолчал. Может быть, даже извинился. Но образец на столе все равно оставался зеленым.

— Начало я пропустила, — сказала я. — Это моя часть. Сейчас остановила. Давай исправлять.

Он постоял, потом кивнул и вернулся к машине.

Мы потратили почти час. Я снова сравнила листы, записала результат, отложила испорченные отдельно. К обеду устала так, словно разгружала коробки. Испорченные двести листов лежали отдельной стопкой; свежий образец я наконец подписала.

Оксана заглянула ко мне с контейнером.

— Ешь?

— Сейчас.

— Саша спрашивал, не обидел ли тебя своей черепицей.

Я подняла голову.

— У тебя?

— Нет, у городского совета. Конечно, у меня.

— Не обидел.

— Так я и сказала.

Она поставила контейнер на край стола. В нем лежал кусок того самого торта, теперь уже окончательно сползшего набок.

— Последний, — сообщила Оксана. — Самый стойкий.

Я ела торт пластиковой вилкой и улыбалась. Потом вспомнила, что вечером должна встретиться с дочерью, и улыбка исчезла.

Ксения выбрала кафе возле своей работы. Она пришла в широком сером свитере, волосы собрала в небрежный узел. Когда-то я каждое утро заплетала ей косы, затягивая резинки так, что она жаловалась. Теперь из узла торчали пряди, и я с трудом удерживалась, чтобы не убрать их.

— Ты какая-то странная, — сказала она, садясь.

— Я хотела поговорить.

— Я поняла по телефону. Что случилось?

Я рассказала сразу. Без вступления о том, что люди иногда меняются, без попытки смягчить слово «другая». Ксения смотрела на меня, потом опустила глаза на меню.

— Давно?

— Почти год, как он сказал.

Она провела пальцем по краю страницы.

— А ты когда узнала?

— Во вторник.

— Почему мне не позвонила?

— Не могла сначала. Нужно было самой понять, что говорить.

— Папа мне вчера звонил. Спрашивал про работу.

Я кивнула. Мне было неприятно, что Артем говорил с ней обычным голосом, пока я собиралась с силами. Но я не хотела, чтобы Ксения услышала это вместо главного.

— Он сейчас живет не дома, — сказала я. — Мы будем разводиться.

— Ты решила?

— Да.

Она закрыла меню.

— Я не знаю, что сказать.

— Не надо сейчас ничего правильного.

— Я вообще ничего не знаю.

Официантка подошла принять заказ, и мы обе замолчали. Ксения попросила суп. Я — чай и бутерброд, хотя есть не хотелось. Когда официантка ушла, дочь спросила:

— Тебе страшно одной?

Мне хотелось ответить «нет», чтобы она не переживала. Потом я вспомнила, как стояла перед холодильником, не понимая, для кого покупать большую упаковку сыра.

— Иногда, — сказала я. — Но я справляюсь.

— Я могу приехать.

— Приезжай. Только не переезжай спасать меня.

— Я и не собиралась переезжать. У меня дома кот.

Мы обе засмеялись. Кота Ксения подобрала прошлой осенью и назвала Тапком. Он был длинный, серый, с удивленно поднятыми бровями. Артем говорил, что взрослому человеку пора заводить нормальные планы, а не котов. При этом, когда приезжал к дочери, первым делом проверял, есть ли у Тапка корм.

Ксения помолчала и вдруг сказала:

— Я на него злюсь.

— Я тоже.

— Но я все равно буду с ним разговаривать.

— Конечно.

Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяла, не надо ли угадать другой ответ. Я выдержала этот взгляд.

— Я не прошу тебя с ним ссориться, Ксюша.

— Хорошо.

Про письмо я рассказала позже, когда принесли чай. Ксения знала, что меня удочерили, но относилась к этому как к старому семейному факту, почти так же спокойно, как к тому, что дед когда-то работал на железной дороге. Теперь она слушала, широко раскрыв глаза.

— Он его спрятал?

— Да.

— Мам.

— Я сама еще не понимаю.

Она взяла конверт, который я принесла с собой, но читать без спроса не стала.

— Можно?

Я кивнула.

Ксения читала быстрее мамы. Закончив, долго смотрела на подпись.

— Ты позвонишь?

— Попробую.

— Хочешь, я поищу?

— Пока сама. Если понадобится, попрошу.

Она аккуратно вернула листы в конверт.

— Мне кажется, у тебя должны быть ее глаза.

Я улыбнулась.

— Ты же ее не видела.

— Вот именно. Мне теперь хочется увидеть.

Я поняла, что не только мне.

Мы вышли из кафе почти в девять. Ксения крепко обняла меня, прижалась щекой к моему виску и не сразу отпустила. Потом пошла к метро, оглянувшись один раз.

Я стояла у остановки, когда телефон завибрировал.

Александр написал: «Выяснил. Плохого шифера не бывает. Бывает плохо уложенный».

Я ответила: «Это многое объясняет».

Он спросил, свободна ли я в воскресенье. Я посмотрела на мокрый асфальт, на отражение фонаря в луже, на автобус, который подъезжал к остановке.

«Свободна», — написала я.

Глава 6. Старая улица

В среду я набрала номер из письма.

Сначала проверила каждую цифру. Потом еще раз. Телефон лежал на столе, включенный на громкую связь, и длинные гудки звучали слишком громко для пустой кухни. Я убавила звук, потом взяла аппарат в руку.

Ответил мужчина.

— Алло.

Я испугалась так, будто меня застали за чем-то неприличным.

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, это номер Галины Сергеевны?

— Нет.

— Извините.

— Вы уже не первая. Давно этот номер у меня.

— Понятно. Простите.

Он отключился. Я некоторое время держала телефон возле уха. Голос был обычный, чуть раздраженный. Я еще раз сверила номер с письмом. Ошибки в цифрах не было.

Я открыла ноутбук и ввела ее имя. Появились десятки одинаковых сочетаний. Женщина в очках возле клумбы, женщина на школьном празднике, женщина с собакой. Я искала лицо, которого не знала, и это быстро стало мучительным. У первой мне казались знакомыми брови, у второй — подбородок. Третья была явно моложе, но я все равно открыла фотографию.

Через полчаса я закрыла крышку.

На плите выкипела вода из маленькой кастрюли. Я собиралась сварить яйцо, поставила воду и забыла добавить само яйцо. Оно так и лежало рядом, белое, холодное, целое. Я выключила плиту и рассмеялась. Смех получился злым.

Потом сделала себе бутерброд. Села есть без телефона.

В письме был не только номер. Галина написала, где работает: мастерская штор на Советской улице, рядом с бывшим кинотеатром. Я нашла улицу на карте. Кинотеатр теперь назывался культурным центром, а рядом располагались канцелярский магазин и мастерская обуви. Я убрала карту: смотреть на чужие вывески было бессмысленно.

Я набрала название мастерской отдельно. Старой страницы не оказалось, зато нашлась небольшая публикация о городской выставке домашнего текстиля. На фотографии стояли три женщины возле длинной занавеси. Подпись перечисляла имена слева направо. Последней была Галина Воронцова.

Я увеличила снимок.

Женщина справа была невысокой, с короткими темными волосами, в которых у висков светлела седина. Она смотрела не в камеру, а на соседку. Улыбалась одним уголком рта. У меня так улыбалась Ксения, когда пыталась скрыть, что ей смешно.

Я тут же отодвинулась от экрана. Сходство могло быть выдуманным. Я успела найти его уже у трех чужих женщин.

Публикация была двухлетней давности. Внизу стояло новое название мастерской и ссылка на ее открытый рабочий контакт.

Я написала коротко: «Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, работает ли у вас Галина Сергеевна Воронцова? Хотела бы передать ей личное письмо. Если возможно, пусть она сама свяжется со мной».

Потом стерла «личное письмо». Написала «личное сообщение». Еще раз прочитала. О родстве не добавила ни слова.

Ответ пришел на следующий день, когда я возвращалась с работы. «Да, работает. Передадим ваш номер».

Я остановилась на тротуаре, пропуская людей. На секунду показалось, что теперь все должно произойти немедленно. Она выйдет из мастерской, наберет меня, скажет мое имя. Я даже не знала, что отвечу.

Но вечером никто не позвонил.

В пятницу тоже.

В субботу я поехала к маме помочь повесить новую занавеску на кухне. Она купила ее сама, короткую, с мелкими листьями. Я стояла на табурете, а мама придерживала его снизу и давала советы, которые не помогали попасть крючком в петлю.

— Левее.

— Мам, я вижу.

— Ты правее двигаешь.

— Потому что там петля.

Когда я спустилась, мы обе отошли к двери посмотреть. Занавеска висела немного выше, чем старая, и подоконник казался шире.

— Хорошо, — сказала мама. — Светлее стало.

Я села на табурет.

— Я нашла ее работу.

Мама повернулась ко мне.

— Точно?

— Имя совпало. И мастерская. Номер передали. Пока не звонит.

Она кивнула.

— Может, думает.

— Может.

Я хотела спросить, почему она вообще должна думать, если сама когда-то написала. Но девять лет лежали между нами на кухне, и мама не могла убрать их одним ответом.

— Я завтра на прогулку иду, — сказала я.

— С Оксаной?

— С мужчиной.

Мама медленно поставила чашку.

— Вот как.

— Мам, пожалуйста.

— Я ничего не сказала.

— Ты уже сказала лицом.

Она засмеялась.

— Зовут-то как?

— Саша. Александр.

— Давно знакомы?

— Неделю.

Мама посмотрела в окно, потом снова на меня.

— Шарф возьми. У воды холоднее.

Я обняла ее за плечи, стоя за спинкой стула. Она похлопала меня по руке.

Дома я выбрала куртку. Потом другую. Достала темно-синие брюки и долго рассматривала себя в зеркале. Мне казалось, все вещи выдают, что я стараюсь выглядеть человеком, у которого назначено свидание. В итоге надела то, в чем было удобно ходить, а на стул положила красный шарф.

Перед сном открыла фотографию мастерской еще раз.

Галина смотрела на соседку, чуть приподняв один уголок рта. Я провела пальцем по экрану, увеличила лицо, уменьшила. Потом выключила телефон и положила на тумбочку экраном вниз.

На завтра у меня уже был план. Я очень не хотела отменять его ради звонка, который мне пока никто не обещал.

Глава 7. Не та пристань

Александр ждал меня у киоска с кофе. На нем была темно-зеленая куртка, расстегнутая у горла, и шарф, завязанный так небрежно, будто он намотал его уже в подъезде.

— Я хотел купить вам кофе, — сказал он. — Потом понял, что не знаю, какой.

— Обычный. С молоком.

— Обычных там шесть видов. Я проверил.

Я подошла к окошку и заказала два стакана, прежде спросив, что будет он. Александр попытался заплатить за оба, я удержала свою карту возле терминала.

— В следующий раз вы.

Он посмотрел на меня.

— Договорились.

Я поняла, что сама произнесла «в следующий раз», и поспешно взяла стакан.

Река была темной, с мелкой рябью. По берегу еще тянулись полосы старого снега, но на солнце уже пахло водой и мокрым камнем. Вдоль ограды шли люди, щурясь, как после долгого сидения в помещении. Я почувствовала себя одной из них: слишком тепло одетой, неловкой, но вышедшей.

Александр показал на ступени впереди.

— Нам туда. Первый рейс в час.

— Вы проверили?

— Разумеется.

Он сказал это с такой уверенностью, что я пошла за ним без сомнений.

У пристани висела цепь. За ней стоял маленький павильон с закрытым окном. На двери было написано, что отправление прогулочных рейсов перенесено к северному спуску.

Александр прочитал объявление. Потом еще раз.

— Прекрасно.

— Вы проверили расписание, — сказала я. — А пристань решили выбрать по памяти?

— По очень хорошей памяти. Лет пятнадцать назад отсюда точно ходили.

Я посмотрела на него. Он не стал объяснять, почему сайт плохой или кто виноват. Достал телефон, нашел карту, нахмурился.

— До северного спуска минут сорок пешком. Мы не успеем.

— Следующий когда?

— Через полтора часа.

Я посмотрела на воду. Мне было обидно. Не из-за кораблика даже. Я с утра выбирала шарф, представляла, как мы будем стоять рядом у борта, и теперь злилась на собственную старательность.

— Извините, — сказал Александр. — Я действительно посмотрел не туда.

— Бывает.

Получилось слишком сухо.

Он убрал телефон.

— Мы можем все-таки дойти до другой пристани. Или просто пройтись. Или вы можете решить, что с человеком, который не умеет отличать север от юга, лучше не связываться.

— Север от юга вы отличаете?

— Сейчас уже не уверен.

Я улыбнулась, хотя не собиралась.

Мы пошли вдоль реки. Сначала разговор не клеился. Я отвечала коротко, он не пытался вытянуть из меня веселье. Возле старой водонапорной башни остановился и посмотрел вверх.

— Мне в детстве казалось, там кто-то живет.

— Кто?

— Один очень строгий человек. Следит, чтобы вода не кончилась.

— И спит по очереди с другим строгим человеком?

— Нет. Этот вообще не спит.

— Ужасная работа.

— Поэтому я и не пошел.

Я засмеялась. Напряжение отпустило неожиданно, на этой глупости про башню.

Мы свернули с набережной на небольшую улицу. В витрине мастерской стояли деревянные кораблики. Один был недоделан: без мачты, с торчащими щепками. Александр задержался у стекла.

— Вот этот мне нравится.

— Он же не готов.

— Зато видно, как делают.

Он наклонился к стеклу, разглядывая крепление мачты. А я уже успела приписать ему любовь ко всему незаконченному. Откуда я это взяла?

— Чем вы занимаетесь? — спросила я.

— Жалюзи. Ставлю, чиню, меняю. Иногда объясняю людям, что кошка победит любой механизм, если дать ей время.

— У вас кошка?

— Нет. Я их вижу на работе. Некоторые запоминают и встречают как личного врага.

Он рассказал про рыжего кота, который унес у него маленькую деталь, а потом сидел на шкафу и смотрел, как хозяева ползают по полу. Александр показывал размер детали большим и указательным пальцами, и я снова заметила царапину на руке.

— А вы? Оксана сказала, типография.

— Проверяю, что напечатали. Цвет, совмещение, всякое такое.

— То есть смотрите, где другие ошиблись.

— Иногда — где я сама пропустила.

Я рассказала про зеленый тираж. Александр спросил, удалось ли исправить и кто теперь оплачивает испорченные листы. Пришлось объяснить, как у нас учитывают брак; он дослушал до конца.

В маленькой пекарне мы купили пирожки. Александр взял с капустой и почти сразу обнаружил внутри яблоко. Посмотрел на разлом, вздохнул.

— Сегодня день точности.

Я протянула ему половину своего.

— У меня точно капуста.

Он взял, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Я почувствовала это сильнее, чем следовало бы. Он, кажется, тоже заметил, потому что посмотрел на меня и замолчал.

Мы ели на скамейке, завернув пирожки в салфетки. Между нами стояли пустые стаканы из-под кофе. Проходившая женщина сердито сказала, что урна рядом. Я показала, что стаканы наши и мы их уберем. Александр дождался, пока она уйдет, и тихо спросил:

— Можно я свой пока подержу? Вдруг еще проверка.

Я рассмеялась с полным ртом и прикрыла лицо ладонью.

К северной пристани мы все-таки дошли. Кораблик стоял у берега, люди уже поднимались на борт. До отправления оставалось десять минут.

— Пойдем? — спросил Александр.

Я посмотрела на узкую лестницу, на мокрую палубу, на часы. Мне было хорошо здесь, на берегу. Не хотелось снова бежать, чтобы непременно выполнить первоначальный план.

— Давайте в другой раз. Сегодня я уже нагулялась.

— Давайте.

Он сказал это легко, без разочарованного вздоха.

На обратном пути мы перешли на «ты». Получилось само собой: я спросила, не замерзли ли у него руки, он ответил, что мои наверняка замерзли сильнее, потому что я все время держу перчатки, а не надеваю. Я действительно держала их в кармане куртки.

— Ты знаешь, что я пока замужем? — спросила я.

— Оксана сказала, что вы расстались. Подробности я хотел у тебя спросить.

— Мы подали документы на развод. Возвращаться я не собираюсь. Но пока все это еще идет.

— Я понял.

Он помолчал, потом добавил:

— А я давно разведен. Чтобы ты тоже знала.

Мы дошли до остановки. Там он спросил:

— Можно позвонить вечером?

— Можно.

— Не чтобы выяснить, простила ли ты пристань.

— Я подумаю до вечера.

Он улыбнулся. Я вошла в автобус и села у окна. Александр стоял на тротуаре, засунув руки в карманы. Когда автобус тронулся, поднял ладонь.

Я подняла свою.

Дома красный шарф пах речным воздухом. Я повесила его на спинку стула и только потом посмотрела телефон. Пропущенных звонков не было.

Впервые за несколько дней эта пустота не испортила мне весь вечер.

Глава 8. Чужой голос

Галина позвонила во вторник в семь часов вечера.

Я резала огурец и сначала не услышала телефон. Он лежал в комнате, под кофтой, которую я бросила на кресло. Пока вытерла руки и нашла телефон, звонок почти закончился.

— Алло?

— Здравствуйте. Это Нина?

Женский голос был низким, чуть хрипловатым. Я прислонилась спиной к стене.

— Да.

— Мне передали ваш номер. Вы хотели поговорить с Галиной Воронцовой.

— Да. Я… Вы Галина Сергеевна?

— Да.

Я закрыла глаза. За окном проехала машина, и по потолку скользнула полоска света.

— Вы писали письмо Нине Титовой. Девять лет назад.

На том конце стало тихо.

Я слышала, как она дышит. Потом что-то негромко стукнуло, словно она поставила чашку.

— Это вы?

— Я. Нина.

— Я думала, письмо не дошло. Или…

Она не договорила.

— Оно дошло. Только не ко мне. Я нашла его сейчас.

Я объяснила коротко. Не стала рассказывать про Алину, про гладильную доску, про все, что у меня было внутри этого объяснения. Сказала, что муж убрал конверт и не передал.

— Как же так, — произнесла Галина.

Я не знала, вопрос это или просто слова.

— Я тоже не знаю.

Она спросила мой день рождения. Потом имя папы. Назвала одну старую соседку, которую я помнила только по короткой стрижке и громкому смеху. Я ответила. Мне не было обидно, что она проверяет. Я сама смотрела на фотографию чужой женщины и пыталась решить, можно ли ей верить.

— Да, — сказала она наконец. — Это я писала. У меня был только тот адрес. Я не знала, где ты живешь теперь.

Она впервые сказала «ты».

Я села на край кресла.

— Я там же. Мама отдельно давно. А я… осталась.

— Валентина как?

— Хорошо.

— Она знает, что ты меня искала?

— Знает, что я ищу.

Галина выдохнула.

— Я не хотела ее обидеть.

— Она не обиделась.

Я не была уверена, что имею право говорить за маму, но сейчас хотелось убрать хотя бы одно препятствие. Слишком много их было между обычными вопросами.

— Тебе сколько? — спросила Галина и тут же поправилась: — Я знаю сколько. Сорок пять. Просто как-то…

— Да. Недавно было.

— У тебя дети есть?

— Дочь. Ксения. Двадцать два.

— Взрослая.

— Взрослая.

Я каждый раз дожидалась, пока она заговорит, и потом спешила ответить, чтобы пауза не затянулась.

Я спросила, по-прежнему ли она шьет шторы. Она ответила, что да, хотя теперь меньше работает за машинкой, больше принимает заказы и считает ткань. Начала рассказывать про помещение, которое они сменили после того, как старый хозяин поднял аренду. Я слушала с такой жадностью, будто в истории о помещении было объяснение всей моей жизни.