Развод в 45. Письмо, которое ты спрятал

Лилианна Роуз

Развод в 45. Письмо, которое ты спрятал

Глава 1. Нижний ящик

Артем вынес из спальни гладильную доску и остановился посреди коридора.

— Эту я тоже заберу.

Я сидела на полу возле письменного стола. Передо мной лежали три удлинителя, пустая коробка от телефона и мешок, в который я складывала ненужные бумаги. Один удлинитель был перевязан красной ниткой. Девять лет назад, когда в Ксюшиной комнате перестала греть батарея, я подключала через него маленький обогреватель. Возле обогревателя сушила ее мокрые варежки, а провод пометила, чтобы не путать с коротким, от лампы. Обогревателя давно не было. Нитка сохранилась.

— Доску оставь, — сказала я.

— У нас есть маленькая.

Он произнес «у нас» и сразу посмотрел на меня.

Три дня назад, за этим же столом, Артем сообщил, что любит другую женщину. Не запутался, не устал, не собирается пожить отдельно, чтобы разобраться. Любит. Я тогда долго смотрела на крышку его ноутбука: возле петли отслоился маленький уголок наклейки, и мне хотелось его прижать. Артем говорил, что все вышло постепенно. Я прижимала наклейку ногтем. Она отходила снова.

Теперь у него уже было «у нас» с маленькой гладильной доской.

— Значит, обойдешься маленькой.

Он поставил доску к стене. На синем чехле виднелось светлое пятно от утюга. Я сама его оставила, еще зимой, когда он позвонил и попросил срочно найти квитанцию. Так и простояла с телефоном в одной руке, с утюгом в другой. Потом оттирала. Он сказал, что ничего страшного, чехол можно поменять.

— Нина, давай без этого.

— Без чего?

— Мы же решили спокойно.

Я не помнила, чтобы решала спокойно. Я помнила, как утром налила кофе в дуршлаг, поставленный в раковину. Держала турку, смотрела, как коричневая струя уходит сквозь дырочки, и не могла понять, чего не хватает. Чашки. Обычной чашки, которую я каждое утро ставила перед собой.

— Доска нужна мне, — повторила я. — Рубашки свои ты уже забрал.

На нем была одна из этих рубашек, с мелкими синими квадратами. В воротнике я недавно подшила уголок. Сейчас мне хотелось знать, встречался ли он с ней именно в этой рубашке, но спрашивать я не стала. Ответ превратил бы воротник в еще одну вещь, на которую невозможно смотреть.

Артем ушел в комнату Ксении. Дочь жила отдельно второй год, и теперь туда постепенно перемещалось все, чему мы не находили места: коробки, складные стулья, старые сумки. Вчера Артем предложил вынести оттуда диван, чтобы сделать мне рабочий кабинет. Я спросила, почему он решил, что после его ухода я начну работать дома. Он пожал плечами. Даже сейчас составлял для меня удобный план.

Я взялась за ручку нижнего ящика.

Стол стоял в квартире дольше, чем Артем. В детстве я делала за ним уроки, упираясь ногами в перекладину. Потом мы заменили столешницу, прикрутили сбоку держатель проводов, и он стал считаться мужниным: здесь помещались его ноутбук, принтер и два пластиковых лотка. Десять лет назад мы с Артемом выкупили у мамы эту квартиру, а она на эти деньги приобрела поменьше. Мы жили здесь и до покупки. С тех пор в нижний ящик заглядывал преимущественно Артем.

Я хотела переставить стол к окну. Он заслонял розетку, возле которой мне было удобно ставить швейную машинку. Раньше ради одного подшитого полотенца я разматывала провод через всю комнату. Впервые за три дня я знала, чего хочу: поставить машинку и не цепляться ногой за провод.

Ящик выдвинулся наполовину и застрял.

— Тут что-то мешает, — сказала я.

— Приподними слева.

Я приподняла. Внутри перекатилось что-то тяжелое.

— У тебя здесь кирпичи?

— Может, батарейки старые. Потом выкинешь.

— Сам выкинешь.

Он появился в дверях с пыльным тубусом под мышкой.

— Этот тоже мой.

— Забирай.

— Там твой диплом, кажется.

Я посмотрела на него снизу вверх. Он помедлил, опустил тубус, вытащил свернутый лист. Это оказалась Ксюшина грамота за школьный конкурс рисунков. Артем сунул ее обратно.

— Разберемся позже.

— Оставь.

Ящик наконец вышел. Я поставила его на пол, и меня обдало сухим бумажным запахом. Сверху лежала инструкция к стиральной машине, которой уже пять лет не было. Под ней была старая картонная папка с гарантийными талонами. Я раскрыла ее, и из-под сложенной схемы выпал белый конверт.

Он был открыт.

Я подцепила его пальцами. На лицевой стороне круглым, аккуратным почерком было выведено: «Титовой Нине Алексеевне».

Мою девичью фамилию я видела редко. В школе ее произносили нараспев, когда вызывали к доске. В типографии некоторые старшие работники еще помнили меня Титовой, но обращались по имени. В банковских бумагах, в рабочих ведомостях, на школьных заявлениях дочери я давно была Крыловой.

Здесь стоял наш адрес. Без ошибки, включая букву у номера дома.

Я перевернула конверт.

Галина Сергеевна Воронцова.

Эту фамилию я тоже знала.

Мама назвала ее, когда мне было четырнадцать. Мы тогда сидели на кухне, и я разламывала печенье на одинаковые кусочки, чтобы не смотреть на нее. Мама сказала, что женщина, которая меня родила, живет в другом городе. Что я могу задавать любые вопросы. Что они с папой меня любят. Последнее я и так знала, но после разговора несколько ночей вставала и проверяла, светится ли щель под их дверью.

Я больше никогда не видела имени Галины Воронцовой на вещи, которую держала в руках.

Артем подошел к столу.

— Что там?

Я подняла конверт так, чтобы он увидел фамилию.

Он остановился.

Я успела заметить все: как его пальцы сжали край тубуса, как дернулась щека, как он посмотрел на открытый ящик. Не на меня. На ящик.

— Откуда это у тебя?

— Нин, там давняя история.

— Откуда?

Он потер переносицу большим и указательным пальцами. Этот жест я знала наизусть. Артем так делал, когда на работе путали отгрузку, а объяснять мне подробности он не хотел.

— Оно пришло по почте.

На кухне гудел холодильник. За стеной сосед уронил что-то металлическое. На улице женщина окликнула ребенка, и ребенок ответил, что уже идет.

— Мне?

— Ты же видишь.

Я посмотрела на штемпель. Цифры были бледными, одна смазалась у края марки. Месяц я не разобрала сразу, зато год прочитала без труда.

Девять лет назад.

Мне тогда было тридцать шесть. Ксения еще носила волосы в две косы, я работала в другом цехе, мама ездила на дачу с огромной клетчатой сумкой. Артем купил первую по-настоящему хорошую зимнюю куртку. Мы вместе выбирали ее, стояли перед зеркалом, я разглаживала ему плечи.

— Почему я его не видела?

Он поставил тубус на стол. Очень аккуратно, чтобы тот не покатился.

— Я собирался тебе сказать.

Я смотрела на его руки.

— Девять лет?

— Дай объясню.

Внутри конверта лежали два сложенных листа. Верхний край одного пожелтел. Я вынула их, и Артем сделал движение ко мне.

— Подожди, Нина. Не надо сейчас, когда ты и так…

Я встала так резко, что локтем задела ящик. Инструкции рассыпались по полу.

Он не договорил.

Я прижала листы к груди, хотя он больше не пытался их взять. В феврале мне исполнилось сорок пять. Теперь, месяц спустя, я стояла в собственной комнате перед человеком, с которым прожила двадцать три года, и впервые не понимала, сколько еще у него было причин скрывать от меня мое письмо.

— Выйди, — сказала я.

— Нин…

— Из комнаты. Сейчас.

Он вышел. Доска, которую он хотел забрать, ударилась о стену, когда он задел ее плечом.

Я закрыла дверь, подняла с пола инструкцию к стиральной машине и положила на стол. Зачем-то разгладила ее ладонью. Потом села и развернула первый лист.

«Нина, я не знаю, как к тебе обратиться».

Глава 2. Девять лет

«Можно написать “дорогая”, но ты меня не знаешь. Можно “дочь”, но я не уверена, что имею право. Поэтому я напишу просто: Нина».

На этом месте я остановилась. Почерк был не похож на мой. Я почему-то ожидала, что будет похож. В детстве я пыталась писать так, как мама: крупно, с одинаковыми наклонными палочками. У меня получалось мелко, буквы налезали одна на другую. Теперь передо мной лежали чужие ровные строки, а я искала в них хоть один знакомый крючок.

«Мне пятьдесят шесть лет. Я давно думала тебе написать. Несколько раз начинала, потом рвала. Наверное, это не оправдание, а просто то, что было».

На втором листе она объясняла, откуда у нее адрес: знала адрес старой квартиры Титовых, другого у нее не было. Не была уверена, что я до сих пор там живу. Просила, если письмо придет к родителям, передать мне, но только мне самой решать, отвечать или нет.

Только мне самой.

Я перечитала эту фразу трижды.

Галина не писала, что меня искала всю жизнь. Не называла меня маленькой девочкой. Сообщала, что живет в том же городе, где жила раньше, работает в мастерской по пошиву штор и иногда думает, похожа ли я на нее. «Я понимаю, что у тебя своя семья. Я не хочу ничего у нее отнимать. Если ты захочешь встретиться, я буду рада. Если не захочешь — я пойму».

Внизу стояли номер телефона и подпись. Просто имя.

Я взяла телефон со стола. Набрала первые три цифры, стерла их. Девять лет. Она могла уехать, сменить номер, передумать. Я даже не знала, жива ли она. В письме ей было пятьдесят шесть. Сейчас должно быть шестьдесят пять.

Мне захотелось услышать мамин голос, но тут же стало страшно, что она спросит, что случилось, а я не сумею начать.

За дверью Артем передвинул коробку. По полу протяжно прошуршал картон.

Я положила письмо на стол, подошла к двери и открыла ее.

Он сидел на пуфике, обхватив колени руками. На полу возле него стояла спортивная сумка с рекламным логотипом. В эту сумку мы складывали Ксюшины вещи, когда она ездила с классом на экскурсии. Теперь сверху торчали его домашние тапочки.

— Ты прочитал?

Он кивнул.

— Тогда. Сразу?

— Да.

— Зачем открыл?

— Я увидел фамилию. Ты говорила… Я помнил.

— И решил, что это тебе?

— Не надо так.

— Как мне надо?

Он поднялся. Я отступила, не желая, чтобы он подошел слишком близко.

— У тебя тогда на работе все было плохо. Ты приходила никакая. Плакала из-за этих сокращений, из-за смен. И я подумал: зачем еще это? Вдруг встреча тебя расстроит, и Валентину Андреевну тоже. Ты сама говорила, что не хочешь ее искать.

Я действительно говорила. Однажды, в машине, возвращаясь от мамы. Мне было тридцать два. Артем спросил, не хотелось ли мне узнать, где родная мать. Я ответила, что нет. Слишком быстро, будто отбивала от себя брошенный предмет. Он включил музыку, и разговор закончился.

— Я сказала, что не хочу искать, — произнесла я. — Она написала сама.

— Я знаю.

— Ты решил за меня.

— Да. Решил. Неудачно. Что ты хочешь, чтобы я сейчас сказал?

Он уже начинал сердиться. От этого мне вдруг стало легче говорить. Пока он был виноватым и тихим, мне все время хотелось подобрать слова так, чтобы не причинить ему лишней боли. Двадцать три года привычки не исчезали за три дня.

— Хочу знать, почему потом не отдал.

— Сначала думал: до выходных пусть полежит. — Он вздохнул. — Сунул в инструкции, чтобы не попалось случайно. Потом ты успокоилась. Все наладилось. У Ксении школа, мы собирались в отпуск. А я уже боялся объяснять, почему месяц молчал.

— И ты решил подождать девять лет.

— Я не ждал девять лет. Я убрал и забыл.

Я посмотрела на спортивную сумку.

— Совсем?

Он молчал.

— Артем.

— Иногда вспоминал.

Мы стояли друг против друга в коридоре, где было слишком тесно для такого разговора. Мне мешал рукав его куртки на крючке. Я отодвинула его, но рукав снова сполз и коснулся моего плеча.

— Мама знала?

— Нет.

— Ксения?

— При чем тут Ксения? Ей тогда тринадцать было.

— Не знаю. Я теперь многого не знаю.

— Нина, я не хотел тебя обидеть.

Я вспомнила свое тридцать шестое лето. Как мы жарили на даче кабачки, как Ксения не хотела ехать с нами и спорила до хрипоты, как я вечером сидела на крыльце и жаловалась Артему, что дочка взрослеет слишком быстро. Он обнял меня за плечи. Мы просидели там долго. Я думала, он знает все, что меня тревожит. В это время в нижнем ящике лежало письмо, которое могло изменить мои тревоги, мое лето, может быть, несколько следующих лет.

— Ты ей отвечал?

— Нет.

— Звонил?

— Нет. Нин, честно, нет.

Я не стала спрашивать, как мне отличить нынешнее «честно» от прежнего. Ответа у него не было бы.

— Собери остальное, — сказала я. — Я уйду на час. Ключи положишь на кухне.

— Мы не договорили.

— Сегодня договорили.

Он посмотрел на комнату.

— Я могу попробовать найти ее. Номер проверить, еще что-то. Если хочешь.

Я почувствовала такое сильное желание толкнуть его, что сцепила пальцы за спиной.

— Не звони ей. Не ищи. Ничего не делай.

Он вскинул ладонь. Я не двинулась с места, пока он не посмотрел мне в глаза.

Я повторила:

— Ни одного звонка, Артем.

— Хорошо.

Я положила письмо в сумку. Надела пальто поверх домашней кофты, сунула ноги в ботинки. На улице было сыро. Снег у ограды почернел и просел, с козырька подъезда падала вода. Я прошла мимо магазина, где мы обычно покупали хлеб, и свернула к детской площадке.

На качелях сидела девочка в сиреневой шапке. Отец толкал ее, придерживая за спинку.

— Выше!

— Сама же просила медленно.

— Теперь выше!

Я дошла до конца двора и остановилась возле мусорных контейнеров. Дальше идти было некуда. Через мокрые ветки виднелось наше окно. Артем открыл его настежь: наверное, ему стало жарко таскать коробки.

Мне захотелось вернуться и сказать, чтобы закрыл. В комнате стояли мои цветы.

Я достала телефон. Позвонила не ему.

— Мам, ты дома?

— А где мне быть? Только с улицы пришла. Ты чего такая?

— Можно я приеду?

— Конечно. Что случилось?

Я стояла возле контейнеров, сжимая сумку с чужим письмом.

— Я тебе расскажу. Только не пугайся заранее.

— После таких слов я только и могу, что пугаться. Езжай. Чайник поставлю.

Она положила трубку. Я пошла к остановке. В автобусе нашлось место у окна, и я села, не снимая сумку с колен. Каждые несколько минут я трогала ее застежку. Письмо оставалось внутри. На этот раз оно было у меня.

Глава 3. Мама дома

Мама открыла дверь с ножницами в руке.

— Снимай все мокрое. Я купила полотенца, а там эти хвосты пластиковые, ничем не возьмешь.

Она махнула ножницами в сторону кухни и отступила, давая мне пройти. На ней был зеленый жилет, который я вязала прошлой осенью. Одну пуговицу она уже заменила: подходящей не нашла, пришила темно-коричневую, крупнее остальных. Я заметила это и едва не заплакала.

— Что? — спросила мама.

— Пуговица.

— Нормальная пуговица. Застегивается.

Я сняла пальто. Мама взяла его, повесила на плечики, потрогала влажный подол. Ей было шестьдесят девять. На прошлой неделе она спорила со мной из-за тяжелой сумки, которую не хотела отдавать: я взяла один пакет, она упрямо перехватила другой. Мы так и дошли от остановки, не разговаривая, обе злые и обе считая себя правыми.

Сегодня она не спросила, почему я не позвонила раньше. Просто поставила передо мной чашку и достала из холодильника контейнер.

— Запеканка. Вчера сделала.

— Я не голодная.

— Тогда не ешь.

Она все равно положила на тарелку кусок, но придвинула его к себе. Это было так похоже на маму, что я наконец смогла заговорить.

Сначала об Артеме. О том, что он признался во вторник. Что связь длится почти год. Что он уходит.

Мама отложила вилку.

— Кто она?

— Его знакомая по работе. Я ее видела два раза.

— Имя у нее есть?

— Есть. Алина.

Мама повторила имя, словно примерила к знакомому лицу, но представить Алину не могла. Я тоже плохо помнила Алину. Высокая женщина в светлом жакете, однажды стояла у входа в ресторан с телефоном. Я тогда подошла к Артему, он представил нас и сразу спросил, не замерзла ли я. Я ответила, что нет.

— Ксюша знает?

— Еще нет. Я скажу сама.

— Правильно.

Мама встала, прошла к окну, поправила занавеску. Потом вернулась.

— Что тебе нужно?

От этого вопроса я все-таки заплакала. Ненадолго, некрасиво, прижимая к лицу бумажную салфетку, которая расползлась на пальцах. Мама сидела рядом. Не гладила меня по голове, не повторяла, что все пройдет. Подвинула коробку с салфетками.

— Я не знаю, — сказала я, когда смогла говорить. — Пока не знаю.

— Побудь здесь сегодня.

— Мне домой надо. Он ключи оставит.

— Тогда поешь сначала.

Я потянулась к сумке.

— Есть еще кое-что.

Мама посмотрела на меня испуганно.

— Нина.

Я достала конверт и положила на стол адресом вверх.

Она читала медленно. Потом взяла в руки, перевернула, снова посмотрела на лицевую сторону.

— Когда?

— Девять лет назад.

Мама подняла голову.

Я рассказала про ящик. Про то, что Артем открыл письмо и оставил у себя. Пока я говорила, мама держала конверт двумя руками. Не читала листы, не пыталась вытащить. Только после моей паузы спросила:

— Можно?

Я кивнула.

Мама прочитала оба листа. Губы у нее двигались, как иногда, когда она считала расходы в квитанциях. Закончив, она аккуратно сложила бумагу по прежним сгибам и отдала мне.

— Я не знала, — сказала она.

— Я верю.

— Нина, правда не знала.

— Мам, я верю тебе.

Она сидела, положив ладони на стол. На тыльной стороне правой руки у нее было маленькое темное пятнышко. В детстве я называла его островом и приставляла к нему пальцы-кораблики. Папа смеялся, говорил, что пора мне учить географию по карте.

— Ты хочешь ее найти?

Я смотрела на мамину руку.

— Хочу узнать, где она. И… да. Хочу увидеть.

Мама кивнула, но не сразу.

— Понимаю.

Я услышала, как ей трудно далось это слово.

— Это не потому, что мне тебя мало.

— Я не сказала, что мало.

— Я знаю.

— Просто… — Она обернулась к плите, хотя там ничего не готовилось. — Я думала, ты не хочешь.

— Я тоже так думала.

Чай остыл. Мама встала, вылила свой в раковину, налила новый. Мою чашку не тронула. Я отпила холодного, чтобы занять руки.

Когда мне было четырнадцать, она рассказала про Галину потому, что я спросила прямо. Услышала от двоюродной тетки неосторожную фразу, пошла к маме и потребовала объяснить. Потом несколько дней сердилась на всех сразу. Мне казалось, в школе люди смотрят на меня иначе, хотя никто там ничего не знал. Папа однажды молча положил мне на стол новый набор карандашей. Я рассердилась еще сильнее: решила, что меня пытаются задобрить. Вечером сама пришла к нему и попросила поточить два самых твердых, потому что ломался грифель. Он точил ножом над газетой, я сидела рядом. Мы почти не разговаривали.

Теперь мне стало больно от того, что папе я уже никогда не смогу рассказать про письмо. Он умер много лет назад. Ни одного объяснения от меня больше не ждал.

— Она знала этот адрес? — спросила я.

— Знала. Конечно. Тогда все знали, где мы живем. Это потом люди начали разъезжаться.

— Ты с ней общалась?

— Очень давно. После того как ты появилась у нас, несколько раз. Потом перестали. Это не было тайной от нее, куда ты попала. Просто… отношения не сложились.

Мама замолчала, перебирая край полотенца. Я ждала продолжения.

— Интересно, как ей жилось, — вдруг сказала мама. — В этом письме как будто все просто. Написала, ждет ответа. А я думаю: что у нее там было.

Я посмотрела на нее.

— Ты за нее переживаешь?

— Я за тебя переживаю. Но это не значит, что она мне враг.

Мама отодвинула тарелку с запеканкой и потянулась к ножницам. Срезала с нового полотенца последнюю пластиковую перемычку. Та упала на стол, прозрачная, почти невидимая. Мама долго ловила ее пальцем.

— Дай, — сказала я.

Я подняла перемычку и бросила в ведро.

Мы обе засмеялись. Коротко, от неловкости. Потом мама все-таки подвинула ко мне тарелку.

— Съешь половину. Я не могу одна смотреть на нее до вечера.

Запеканка была плотной, с поджаренным краем. Мама всегда жаловалась, что ее духовка слишком сильно греет снизу. Мы несколько раз собирались вместе выбрать другую форму, но каждый раз забывали.

— Давай в субботу съездим за формой, — сказала я.

Мама подняла на меня глаза.

— Не надо меня теперь развлекать.

— Я не развлекаю. Ты опять будешь отрезать черную корку.

— Она не черная.

— Коричневая. Очень решительно коричневая.

Мама улыбнулась.

Когда я собиралась, она принесла из комнаты мой старый шарф. Тот самый, который я оставила у нее еще в январе.

— Возьми. На остановке дует.

Я обмотала шарф вокруг шеи. Мама стояла у двери, не решаясь сказать что-то еще.

— Я буду звонить, — сказала я.

— Звони, конечно.

Я обняла ее. Она крепко прижала меня к себе, потом отодвинула и разгладила шарф на груди.

— Только ты не строй заранее, — тихо сказала она. — Всякое бывает.

Я кивнула и поправила шарф. Мама еще постояла в дверях, пока я спускалась.

Глава 4. Правила на обороте

Оксана позвонила в пятницу, когда я стояла перед открытым холодильником.

— Ты завтра помнишь?

Я смотрела на банку горчицы. Она занимала середину полки, как важный продукт, хотя мы открывали ее раз в месяц.

— Что завтра?

— Нина. Мы же договорились. У меня день рождения был, если ты не заметила.

— Заметила. Я тебя поздравила.

— Вот и приходи закрепить. К шести. Без торта, я сама сделаю.

Я закрыла холодильник.

— Оксан, я, наверное, не очень сейчас…

Она помолчала. Я рассказала ей об Артеме накануне, в обеденный перерыв. Про письмо не сказала. У меня еще не было для него слов, которые я могла бы произносить несколько раз в день.

— Ну и посидишь тихо, — сказала она. — Нас немного. Денис запечет рыбу, ты будешь сидеть у окна и ругаться, что дует.

— У вас действительно дует.

— Вот. Приходи. Я без тебя не справлюсь с критикой.

В субботу мы с мамой купили форму. Она выбрала синюю, с ручками, и всю дорогу домой держала коробку на коленях. Я хотела рассказать ей, что старый номер из письма пока не набирала. Но мама увлеченно рассматривала рисунок на коробке, и я оставила объяснение при себе.

К Оксане я пришла с желтыми тюльпанами и коробкой ее любимого печенья. Дверь открыл Денис в фартуке, надетом поверх клетчатой рубашки.

— Рыба готова, — сообщил он вместо приветствия. — У нас проблема только с именинницей. Она делает вид, что торт еще можно спасти.

Из кухни донеслось:

— Он нормальный!

Я сняла пальто, отнесла цветы. Торт действительно был нормальный: немного съехал набок, но крем пах лимоном. Оксана стояла над ним с лопаткой.

— Не трогай, — сказала я. — Еще хуже будет.

— Спасибо, дорогая. Вот тебя и ждала.

В комнате уже собрались гости. Я знала Оксанину сестру Иру и ее мужа, знала соседа Сергея. Незнакомый мужчина стоял у книжного шкафа, разглядывая фотографию Дениса в молодости. На снимке тот держал огромную рыбу за хвост и был неправдоподобно худым.

— Это не его, — сказал мужчина, заметив мой взгляд. — Рыбу дали подержать.

— Клевета, — ответил Денис из коридора.

— Я там был.

— Именно поэтому я тебя больше на рыбалку не беру.

Оксана представила нас:

— Нина. Саша. Саша — друг Дениса. Не верь ничему, что они говорят друг о друге. По отдельности они еще приличные люди.

Александр улыбнулся и протянул мне руку. Ладонь была широкая, теплая, с небольшой царапиной у костяшки. Я пожала ее чуть крепче, чем собиралась.

За столом он сидел напротив. Сначала я почти не слушала разговор. Мне было непривычно, что никто не спрашивает про Артема. Оксана, вероятно, предупредила остальных, и я была ей благодарна. Только один раз Сергей начал: «А где…» — и осекся, потянувшись за хлебом. Я сделала вид, что не услышала.

Рыба получилась пересоленной. Денис объявил, что так и задумано, потому что гарнир пресный. Александр попробовал картошку и сказал, что с гарниром он явно перестарался в обратную сторону. Оксана рассмеялась так, что пришлось придержать бок торта, стоявшего рядом.

Постепенно я начала есть. Потом взяла еще кусок. Было приятно, что никто не смотрит, сколько я съела, не замечает вслух, что я наконец улыбаюсь.

После ужина Ира предложила игру. Нужно было объяснять слова, не называя однокоренных. Карточки она сделала сама, на плотной бумаге, и некоторые получились слишком трудными.