Измена мужа. Ты десять лет спал с моей подругой!

Я не села в машину. Стояла на тротуаре, чувствуя, как ветер задирает полы пальто. Кошелёк вернули пустым; телефон оставался у Эдуарда. Я протянула ладонь в открытое окно такси.

— Телефон.

Он посмотрел на меня, потом бросил аппарат мне в руку.

— Там нечего искать, Вика.

Я убрала его в карман, не отвечая. Деньги он забрал, но хотя бы номер Вереса я смогу найти.

Эдуард нахмурился, высунулся из машины.

— Вика, хватит фокусов. Садись.

Я посмотрела на него. Потом на Кристину, которая уже садилась в соседнее такси, избегая моего взгляда. Они оба считали, что победили. Что сломали меня. Что я теперь их игрушка, их актив, их жертва.

На тротуаре я тёрла онемевшее запястье через рукав. Плакать при Эдуарде больше не хотела, но и идти было тяжело: ноги гудели, ветер лез под воротник. Его машина оставалась рядом, дверь была открыта. Я знала, что могу сесть. В этом и была самая неприятная часть выбора.

— Вы сделали ставку, — прошептала я вслед закрывшейся дверце. — Ладно. Посмотрим, кто выиграет.

Эдуард захлопнул дверцу. Машина тронулась с места, увозя его прочь. Кристина скрылась за поворотом.

Когда такси ушли, я посмотрела в телефон. Пропущенные звонки, мамино сообщение, утренняя строка от Вереса. Пока никто не забрал аппарат снова, надо было сохранить номер. Я внесла его в контакты и подняла голову: идти придётся самой, и лучше начать, пока не замёрзла.

Ты боишься его больше, чем меня, сука, — подумала я, улыбаясь уголками губ. Первая улыбка с шести утра. Кривая, горькая, но настоящая.

Я развернулась и пошла пешком. В обратную сторону от дома. В сторону центра города. В сторону офиса Вереса, если он вообще существует.

Мне нужно было оружие. И я знала, где его искать.

До турникета я дошла и остановилась. Днём ещё могла назвать должность, а сейчас охранник уже вряд ли пропустит по знакомому лицу. Компания «Гарт-Сорокин Инвест» занимала этот бизнес-центр, у Вереса тоже был здесь офис. Я поправила пальто, скрывая влажные пятна на блузке. Секретарша у стойки смотрела в монитор. Нужно было добиться, чтобы она позвонила наверх.

Я положила ладонь на стойку и убрала: пальцы заметно дрожали. Как будто сидела дома, а не десять лет подписывала документы на совещаниях с этими людьми. Ногтем упёрлась в кожу у основания большого пальца. Боль немного помогла; хотя бы спросить дорогу теперь смогу без заикания.

— Верес без рекомендации не принимает, — секретарша ответила, не позвонив наверх. — У него плотный график. Оставьте визитку.

Три года назад я выбирала мебель для этого холла. Проверяла, не вылезет ли смета за согласованный бюджет. Теперь стояла перед стойкой, которую сама одобрила, и слышала про визитку. Можно было напомнить секретарше, кто я. Она бы попросила не задерживать очередь, даже если очереди нет.

Я сделала шаг назад, развернулась и пошла к лифтам. Но турникет перед лифтами не открывался без пропуска. Я толкнула дверь на служебную лестницу. Сердце колотилось так, что слышалось в ушах гулом. Стандартные двери были закрыты. Значит, нужно использовать грязь. Их собственную грязь.

По лестнице я спустилась на минус первый этаж — паркинг. Там меня ждал охранник. Крупный мужик с шевроном частной службы безопасности, он перегораживал путь к служебному входу в кабинет Игнатия Вереса. Тот самый вход, о котором мне шепнул один из бывших коллег, прежде чем его уволили вместе со мной.

— Стоп. Досмотр сумки, проверка по базе, — он протянул руку, требуя мой пропуск.

Охранник ждал пропуск. Я сунула руку в сумку и ничего не достала: сама знала, что карточку заблокировали. Но он следил за рукой, ещё не за лицом. Оставалось несколько секунд, чтобы назвать причину, которую ему будет неудобно отмести.

— Эдуард Сорокин, — произнесла я четко, глядя ему прямо в глаза. — Генеральный директор. Компания «Сорокин Инвест». Дело №45-Б/24. Если вы не пустите меня сейчас, завтра ваш начальник будет объяснять следователю, почему свидетели по громкому делу не могут попасть к защитнику. Вы хотите писать объяснительную?

Он повторил фамилию Сорокина и посмотрел за моё плечо, будто Эдуард мог войти следом. Я не стала объяснять, что мужа со мной нет. Держала папку выше, чтобы он видел документы. По его взгляду поняла: скандал ему знаком, решать такой вопрос одному не хочется.

— Пропуск есть? — спросил он тише.

— Нет, — ответила я. — Но у меня есть причина быть здесь. Пустите.

Охранник набрал кого-то по внутреннему телефону. Сказал мою фамилию, послушал и отступил от двери. Я прошла, стараясь не ускорить шаг. Если сейчас побегу, он может передумать. У самой двери поблагодарила его; получилось сухо, но другого голоса пока не было.

В конце коридора за матовым стеклом горела настольная лампа. У двери сидела женщина с седыми волосами, аккуратно уложенными за уши. Она посмотрела на мою папку и встала, не дожидаясь объяснений. Я остановилась: обойти её нельзя, здесь даже плечами не разойдёшься.

— Он занят важными клиентами, — сказала она, блокируя дверной проем своим телом. — Никаких бытовух. Никаких разводов. Никаких «помогите мне, я не виновата». Это не благотворительная организация.

Мои пальцы вцепились в ручку папки. Внутри лежали копии документов, которые Кристина оставила мне после подписания бумаг у следователя. Бумаги пахли пылью и чужой ложью.

— Здесь три подписи, — сказала я тихо, но так, что эхо ударило в стеклянные стены. — Одна моя. Две — подумали.

Женщина моргнула. Она переспросила:

— Какие две?

Я развернула папку и показала строки Гарта и Волковой. Секретарь наклонилась над листами, потом подняла глаза на меня.

— Подождите, — сказала она и исчезла за дверью.

Через минуту дверь открылась.

— Входите.

Верес сидел за пустым столом и читал. На мой приход не поднял головы. Я остановилась у стула, не решаясь его отодвинуть: вдруг скажет, что не приглашал садиться. В комнате было мало вещей, и оттого особенно заметны папка, пепельница и его рука на верхнем листе.

Он перевернул страницу. Я подождала. Ещё страницу. На часах над дверью прошла минута, потом вторая, а спросить, заметил ли он меня, было страшнее, чем стоять.

Я начала придумывать первые слова. Что ничего не брала? Он и так знает, зачем пришла. Что мне нужен адвокат? Это тоже понятно. Дальше всё сбивалось на Эдуарда: утром держал меня перед следователем, говорил «мы», а потом сам распорядился забрать мой отдел. Как это объяснить человеку, который не видел нас вместе?

Я вытащила из папки копии. Они дрожали; пришлось придержать их второй рукой. Верес мог не хотеть слушать про мужа, но документы всё-таки был обязан хотя бы посмотреть. Иначе зачем у его двери написано «адвокат»?

Стул оказался свободен, и я села. Положила папку перед собой. Так было легче: ступни упирались в пол, локти можно держать на коленях. Если он ждёт истерики, придётся подождать ещё. Я решила не начинать первой.

На пятой минуте захотелось уйти. Уже встала бы, если бы не Кристина и то, как она прятала визитку. Раз она боится этого человека, я могу посидеть. Отодвинула папку на середину стола — маленькое движение, но он наконец посмотрел на документы.

Я подтолкнула лист к нему на несколько сантиметров, чтобы он видел нижнюю строку.

Верес поднял голову. Серые глаза, обычная строгая стрижка; я ожидала увидеть кого-то старше. Костюм сидел хорошо, но не он заставил меня замолчать. А то, как адвокат взял верхний лист: сразу нашёл строку, которую я перечитывала весь день, и пододвинул к ней второй документ.

— Эдуард Сорокин, Лев Гарт, Кристина Волкова, — перечислил он имена, не глядя на меня. — Ваша подпись на платежном поручении. Подпись Гарта на контракте с фиктивной фирмой. Подпись Волковой на протоколе собрания директоров, где вас назначили ответственным лицом задним числом.

Он взял два листа и положил их рядом. Почерк был разным, но стиль оформления — одинаковый. Отшлифованный. Профессиональный.

— Это не ошибка в цифрах, Сорокина. — Верес ткнул в строки двух подписей. — Гарт оформил контракт, Волкова подготовила протокол. Потом назначили вас ответственной задним числом. Когда следователь спрашивает, кто вывел деньги, ему показывают вашу должность и вашу подпись. И вы начинаете оправдываться за то, что не делали.

Я ещё пыталась оставить Эдуарду оправдание: испугался, растерялся, поверил Кристине. Верес показывал на подписи Гарта и Волковой. Их поставили задним числом. Значит, дело не в утреннем испуге. На этой мысли я остановилась — дальше нужно было отказаться от слишком многого, что ещё вчера считала своей жизнью.

Я прикрыла рот ладонью и дождалась, пока он закончит. Спорить хотелось, но не с тем, что было на листах.

Он подождал, пока я отведу взгляд от копий. Я кивнула, не найдя, что возразить. Верес убрал бумаги обратно в папку и спросил, сохранила ли я телефон. Такой простой вопрос оказался легче всей его предыдущей речи.

Глава 5

— Я возьмусь за дело, — сказал он вдруг.

Я вскинула голову.

— Но условия будут жёсткими, — продолжил он, перебирая пальцами край стола. — Вы станете моими руками внутри компании. До момента ареста партнёров. Вам придётся улыбаться Эдуарду. Пить кофе с Кристиной. Передавать мне информацию о каждом их шаге. Каждый звонок, каждая встреча, каждый документ.

Улыбаться Кристине, просить встречи с Эдуардом. Всего несколько часов назад я от них ушла. Значит, снова придётся слушать «ради твоего же блага» и делать вид, что верю? Я смотрела на дверь кабинета: ещё можно было встать, поблагодарить и искать другого защитника. Но другой не назвал бы мне три подписи до того, как я успела объяснить дело.

— Зачем вам это? — спросила я.

— Они считают, что вы согласились, — ответил Верес. — Не ждут, что будете сравнивать бумаги. Вам по-прежнему расскажут больше, чем мне. Только больше не подписывайте ничего до нашего разговора.

Он ждал моего ответа, постукивая ногтем по краю стола. Я заметила совсем коротко обстриженные ногти и подумала, что рядом с ним будет трудно прятать собственные нервы. У Эдуарда научилась угадывать настроение. Этого человека ещё не умела читать — и всё же хотела, чтобы именно он смотрел мои бумаги.

— Я согласна, — сказала я. — Только вы будете знать, куда я иду и с кем встречаюсь.

Верес кивнул и открыл ящик стола.

Верес достал из ящика экземпляр договора и протянул мне ручку. Черную, тяжелую, металлическую.

— Прежде чем вы поставите свою подпись, которая снова может стать уликой против вас, — сказал он, и тон его голоса изменился. Стал тише, интимнее, опаснее. — Знайте одну вещь.

Я взяла ручку. Пальцы скользнули по холодному металлу.

— Лев Гарт, ваш бывший партнер, страдает паранойей, — произнес Верес. — Пятнадцать лет он записывает все разговоры. Все встречи. Все совещания. «На всякий случай». У него есть архив. Полный.

Мое сердце пропустило удар.

— Я знаю, где этот архив, Сорокина, — он наклонился вперед, сокращая дистанцию. Запах его дорогого табака ударил в нос. — И я знаю, чем его открыть.

Пятнадцать лет. Значит, в архиве могли быть и разговоры о моих платежах. Я придвинула договор ближе. До этой минуты собиралась просить Вереса доказать, что я не виновата. Теперь хотела услышать, как они договаривались за моей спиной, и заставить их повторить это перед судом.

Чернила поставили точку раньше, чем я успела написать фамилию. Я попросила другой лист. Верес достал чистый экземпляр, не комментируя дрожь. Первый договор так и лежал сбоку с моим чёрным пятнышком: я почему-то запомнила, что он не стал его выбрасывать при мне.

— Подпишите, — приказал Верес. Не попросил. Приказал.

Я подписала договор и проверила фамилию. Получилось разборчиво. После утреннего образца это неожиданно обрадовало: рука всё-таки слушается, хотя бы здесь я могу не торопиться.

Верес забрал договор, аккуратно сложил его и положил в сейф. Затем протянул руку.

— Телефон.

Я недоуменно посмотрела на него.

— Ваш телефон. Отдайте.

Телефон лежал в кармане пальто. Я достала его, увидела мамины пропущенные и хотела прижать к себе: только вернули, зачем отдавать ещё кому-то? Верес держал ладонь открытой, не тянулся ко мне. Я спросила, что он собирается сделать, и лишь потом положила аппарат ему в руку.

Верес взял телефон, но не стал разблокировать его сам.

— Откройте контакты. И покажите, где рабочая группа.

Я набрала код и повернула экран к нему.

— Вы удаляете мои контакты? — спросила я, чувствуя панику.

— Я очищаю поле боя, — ответил он, не поднимая глаз.

Он отключил уведомления общей рабочей группы, затем добавил свой номер в избранное. Контакт Эдуарда переименовал: вместо «Эдик (Муж)» теперь стояло «Эдуард Сорокин».

— Переписку не удаляйте. Даже ту, которую больно читать. Она нам ещё понадобится.

Я проверила список. Мамин номер остался на месте.

Он вернул телефон.

— Напишите ему сегодня вечером, — сказал Верес, и его шепот был слышен даже сквозь гул вентиляции. — Скажите, что соскучились. Пусть он повернется ко мне спиной.

Я посмотрела на экран телефона. Курсор мигал в строке сообщений. Палец завис над клавиатурой.

За окном зажгли свет в соседних офисах. Эдуард наверняка уже закончил звонки по поводу моего отстранения и считал день удачным. Я набирала сообщение ему, сидя напротив Вереса. Непривычно было знать, что муж прочтёт одно, а я буду думать о другом.

Я набрала сообщение.

«Привет. Скучаю. Давай увидимся?»

Отправила.

Сообщение ушло. Отмечать, что Эдуард прочёл его, я не стала: положила телефон экраном вниз и спросила Вереса, какой документ нужен первым.

В кабинете Кротова всё осталось на своих местах, даже чашка рядом с клавиатурой. Только я теперь пришла с защитником. Села на скрипучий стул и положила сумку на колени: если снова велят оставить вещи, сначала спрошу Вереса. На столе лежало поручение с моим росчерком. Я смотрела на сумму, чтобы не отворачиваться от листа совсем.

Верес не сел. У окна ему было удобнее видеть и Кротова, и меня. Следователь несколько раз поднял голову к нему, но так и не предложил стул. Я заметила это и перестала считать себя единственным человеком в кабинете, которому здесь рады меньше всего.

— Это частное мнение, Сорокина, — Кротов даже не поднял глаз от монитора. Пальцы его продолжали печатать отчет, игнорируя толстую папку, которую Верес молча положил ему на стол. — Независимая экспертиза? Вы смеетесь? Мне нужны процессуальные рамки. Ходатайство. Повестка. Бюрократия, а не ваши игры в детектива.

Кротову опять чего-то не хватало: формы, повестки, ещё одной бумаги. Я перевела взгляд на папку Вереса. Он её принёс, значит, знал про формы заранее. Пока я выбирала, как спросить без жалобы, адвокат отошёл от окна и открыл застёжку.

— Владимир Петрович, здесь договор вашей супруги. — Верес раскрыл папку на нужной странице. — Коммерческое помещение на Садовой. ООО «Финанс-Гарант» арендует его через посредника и одновременно фигурирует в материалах, которые вы проверяете. Вы видели этот договор?

Кротов перестал печатать. Сначала прочёл шапку договора, затем начал листать быстрее. Я смотрела, как он ищет фамилию жены, и не могла отделаться от мысли: когда я просила проверить свои платежи, он даже мышь из руки не выпустил. Теперь обе ладони были на папке.

— Оставьте документы, — процедили сквозь зубы. — Для ознакомления.

Эдуард вошёл с молодым юристом. Тот остался у порога, прижимая к груди портфель. Муж прошёл к столу, не посмотрев, куда можно сесть. Галстук у него съехал, и я по старой привычке заметила это прежде, чем услышала первое требование.

— Изъять всё! — рявкнул Эдуард, бросаясь к столу. Его галстук съехал набок, глаза горели лихорадочным блеском. — Это компромат! Следствие закрыто! Вы нарушаете процедуру, Верес!

Верес придержал свою папку ладонью. На крик не ответил. Кротов отодвинул чашку, чтобы Эдуард её не задел, и от этого бытового движения мне стало особенно мерзко: все видели, что муж собирается здесь хозяйничать, но переживали пока за кофе.

Эдуард схватил край папки, которую Кротов только начал листать, и потянул на себя. Папка упала на пол. Листы разлетелись.

— Ты всё испортишь, дурочка, — прошипел Эдуард, нависая надо мной. Он схватил меня за предплечье. Пальцы впивались в ткань пиджака, больно, до синяков. — Подними. Сейчас. Пока они не поняли, что ты просто истеричка без денег.

Эдуард требовал, чтобы я подняла листы. Меня он всё ещё держал, так что наклониться было бы невозможно. Я посмотрела ему в лицо: он даже не заметил этого. Как на работе — поручение отдал, а как я справлюсь, уже не его забота. Только здесь рядом стоял Верес, и я не хотела снова повиноваться при нём.

Впервые за годы нашего брака я не отвела взгляд. Я не заплакала. Не замолчала.

Медленно, демонстративно, я отодвинула стул назад. Колеса скрипнули по линолеуму, создавая дистанцию. Я стряхнула его руку с своего плеча. Грязь осталась на ткани, но она была уже не так важна.

— Эдуард, — мой голос звучал ровно, почти скучно, но я специально говорила тише него, чтобы он перестал кричать. — Ты боишься, что подпись не твоя? Или боишься, что она моя, но я её не ставила?

Эдуард опустил руку. Его юрист открыл рот, но муж обернулся к нему раньше, чем тот успел вступиться. Я держала стул за край сиденья, чтобы не выдать дрожь. Вопрос задала, теперь главное — не начинать объяснять, что имела в виду. Пусть отвечает сам.

Муж отступил к двери и посмотрел на Кротова, ожидая, что тот вернёт разговор в привычное русло. Кротов поднял с пола один из листов. Эдуард вышел, хлопнув дверью; рамка на стене сорвалась с крючка, и его юрист наклонился её поднять. Меня о бумагах больше не просили.

Я выдохнула. Воздух вошел в легкие с хрипом. Сердце колотилось где-то в горле.

— Держись, — послышалось совсем близко.

Верес тронул плечо — там, где ещё болело от захвата. Я выпрямилась, заметив, что всё это время сидела перекосившись. Он убрал руку, как только я повернулась к нему. От короткого прикосновения захотелось сказать больше, чем обычное спасибо, но мы всё ещё были перед Кротовым.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не благодари. Работаем, — он отвернулся, возвращаясь в роль адвоката.

Кротов, красный от натуги, набрал номер начальника.

— Да... нет, я понимаю... заключение графолога МВД... предварительное... да, несоответствие моторики...

Я перестала теребить застёжку сумки. «Несоответствие моторики» — Кротов произнёс это сам, в трубку, не споря со мной. Я посмотрела на Вереса, но он уже листал нашу копию. Очень хотелось, чтобы он улыбнулся: да, ты правильно услышала, они сомневаются.

Но триумф длился недолго. Мой телефон вибрировал в кармане. Один раз. Коротко.

Я достала аппарат. Экран показал сообщение от неизвестного номера. Фотография. Здание суда. Знакомый профиль. Кристина. Она уверенным шагом входила в двери, прижимая к груди папку. На обложке крупными буквами значилось: «Иск против Сорокиной В. О защите деловой репутации».

На экране Кристина входила в суд с папкой. Я увеличила фотографию, пока не расплылись буквы на обложке. Иск против меня. Значит, ей мало было платежей и признания, которое выбили утром. Теперь придётся оправдываться ещё и за то, что назвала подлог подлогом.

— Что там? — спросил Верес, заметив, как побледнело мое лицо.

— Кристина подала иск, — сказала я, пряча телефон. — Она хочет сделать меня виноватой публично. До того, как суд оправдает меня юридически.

Верес усмехнулся. Холодно, хищно.

— Пусть подает. Чем громче она кричит, тем быстрее мы услышим эхо.

Глава 6

Мы дошли почти до выхода. Люди в коридоре расходились перед нами без особого интереса, а я всё ждала, что кто-нибудь позовёт по фамилии. Верес шёл рядом, держа папку под рукой. В кабинете я выдержала взгляд Эдуарда; за дверью ещё не могла поверить, что от этого ничего страшного не случилось.

У самой двери Верес остановился.

— Подожди.

Верес вернулся к столу и попросил разрешения посмотреть спорный оригинал под лампой. Кротов подвинул лист. Я подошла следом, не понимая, что можно разглядеть без эксперта. Адвокат держал бумагу за края, не касаясь росчерка.

— Смотри, — сказал он, не повышая голоса.

Я наклонилась. Свет лампы выхватил из тени детали. Я увидела свою подпись. Красивую, уверенную. Но вокруг букв, особенно вокруг росчерка буквы «В», были едва заметные, микроскопические царапины. Точки. Линии.

— Это не ручка, — произнес Верес задумчиво. — Нажим слишком ровный. Угол наклона идеален для машины, но не для руки, дрожащей от страха или спешки. Похоже на механическое воспроизведение подписи. А царапины могли оставить специально, имитируя нажим пера. Нужно исследовать бумагу и чернила.

Я вспомнила демонстрацию у Льва Гарта. Он водил пальцем по образцу упаковки и хвастался точностью машины. Мы тогда спорили о цене оборудования, я просила окупаемость, а он смеялся, что я думаю только о цифрах. Если подпись тоже воспроизвели машиной, Лев знал, где это сделать. Совсем не обязательно было искать неизвестного мастера.

Лев. Партнер. Тот, кто всегда держался в тени, улыбался широко и говорил правильные слова. Тот, кто считался другом семьи.

— Следы нужно сохранить для эксперта, — продолжил Верес, возвращая документ Кротову. — Я подам ходатайство о техническом исследовании.

Кротов положил лист в конверт. Верес дождался, пока он запишет номер документа, и только потом убрал нашу копию в отдельную папку.

Он протянул папку мне.

— Сохраняй копию. Оригинал останется в деле.

Мы пошли к выходу. В приёмной я прижала сумку к боку, проверяя, не помялась ли тонкая папка внутри. Моя копия была при мне, оригинал — у Кротова. Теперь нельзя было позволить ему забыть про исследование.

На выходе из здания, в приёмной этажом ниже, висела вешалка с куртками тех, кто ждал своей очереди. Среди множества плащей и пальто я увидела одну. Темно-синяя, дорогой крой, кашемировый воротник. Куртка Льва Гарта.

Я прошла мимо неё. Инстинкт кричал остановиться, проверить. Но я сделала вид, что не заметила. Я узнала её: Лев сам показывал мне этот воротник, когда хвастался покупкой. Кашемировый воротник был мокрым; Лев пришёл совсем недавно. Значит, он мог сидеть сейчас у Кротова и спрашивать, что именно мы принесли.