Измена мужа. Ты десять лет спал с моей подругой!

Эмма Рудкевич

Измена мужа. Ты десять лет спал с моей подругой!

Глава 1

Кофемашина включилась по таймеру, раньше будильника. Я достала вчерашние круассаны и приоткрыла пакет: пахли ещё хорошо, можно не греть. Эдуард спал. Мне нравились эти полчаса на кухне без него — не нужно отвечать на вопросы о платежах, обещать позвонить Льву, искать чью-то потерянную вещь. Кафель холодил ступни, но за тапочками идти не хотелось. Помешивала молоко в чашке и выбирала, какой круассан оставить себе.

Вместо звонка в дверь ударили так, что ложка звякнула о край чашки.

С верхней полки упал бокал. Я ещё успела подумать: надо убрать, Эдуард спросонья наступит босиком. Потом в прихожей закричали. Ложка осталась у меня в руке; я держала её перед собой и пыталась понять, у нас это или у соседей. Но у соседей не могла дрожать наша дверь.

Дверь ударилась о стену. По полу проехала пластина разбитого замка, а за ней уже шли люди в жилетах с надписью «Полиция». Один развернул меня к стене. Я увидела его коротко обстриженный затылок, когда он оглянулся на остальных, и только потом почувствовала, как крепко он держит предплечье. Ложка выскользнула. От наклона чужой головы я почему-то ждала объяснения — сейчас скажет, что ошиблись квартирой.

— Не трогайте меня! — мой голос сорвался на визг, чужой и жалкий. — Вы вторгаетесь в частную собственность! Где ордер? Покажите документы!

До обоев оставался шаг; меня заставили его сделать. Бок о бок с чужим локтем, без возможности даже поправить халат. В кабинете выдвигали ящики, в спальне кто-то велел открыть шкаф. Я повторяла, что я финансовый директор, что здесь документы компании. Мужчина держал меня всё так же, будто я говорила не с ним. Попробовала вдохнуть поглубже и почувствовала запах его влажной рубашки.

Следователь обошёл лежащие в прихожей вещи и поставил папку на обеденный стол. Он был моложе мужчины, который держал меня. Я сразу посмотрела на его руки: папка, застёжка, аккуратно выровненная стопка. Человек пришёл подготовленным. От этого захотелось, чтобы Эдуард наконец вышел из спальни.

— Сорокина, Виктория? — Он перевернул папку ко мне. — Двести миллионов вывели через офшоры. Поручения подписаны вами. Посмотрите дату: пятница, тринадцатое.

Я искала, за что можно зацепиться в его словах. Он сказал «вами», даже не спросив, узнаю ли я документы.

Водяной знак был наш, бумагу заказывали сразу для всех отделов. Подпись выглядела моей. Я провела ногтем рядом с последней буквой, не касаясь чернил: этот маленький хвостик сама бы не вспомнила, если попросили описать мой почерк. Откуда он здесь, на поручении, которого я раньше не видела?

— Я этого не подписывала. — Пришлось повторить громче. — Проверьте согласование в системе. Без комитета платежи не проходят. Кто открыл заявку, кто подтвердил? Там должны быть логи.

Я знала, куда смотреть, и всё ещё надеялась, что ему достаточно подсказать.

Он вытащил ещё один лист.

— Проверяли. Платёж подтверждён из вашей учётной записи.

— Записью можно воспользоваться без меня.

— Оригиналы поручений вот. Сравнивайте.

Он оставил оба листа передо мной. Я не стала снова спорить об учётной записи: он уже слушал только собственное объяснение.

Лист удалось взять только со второй попытки. Росчерк я узнала сразу, а сумму перечитала трижды. В пятницу я была в офисе, это верно. Отправляла отчёт, спорила с бухгалтерией насчёт одного аванса. Но этих поручений не было. Начала вспоминать день по часам и споткнулась: что делала после обеда? Не помнила, и теперь боялась сказать об этом вслух. Они ведь примут обычный провал в памяти за признание.

В спальне зашуршала постель. Эдуард появился в пижаме и остановился у двери, щурясь. Я дёрнулась к нему — пусть хоть он объяснит, что тут происходит. Но взгляд мужа задержался на папке раньше, чем на моей руке. Он расправил плечи и быстро подошёл.

Эдуард обнял меня поверх руки оперативника. Мне пришлось повернуть голову к его плечу: иначе он прижимал подбородок. Хотела сказать ему про подписи, но он уже спрашивал следователя. В его пижаму упиралась моя грудь, я не могла набрать воздуха для длинной фразы.

— Что происходит? — голос Эдуарда был громче, чем нужно для приватного разговора. Он говорил на всю квартиру, так, чтобы слышали оперативники в других комнатах. — Моя жена — финансовый директор нашей компании. Она работает честно. Если есть ошибки, мы поможем следствию разобраться. Мы в шоке, но мы открыты.

Эдуард постукивал пальцами по спине. Я оттолкнулась от его груди, хотела повернуться к столу, но он удержал. Оперативник уже отошёл. Теперь мешал муж. Через халат ладонь была влажной, и мне стало неловко за него — странная, совсем ненужная мысль посреди обыска. Он ведь обычно следил, чтобы при чужих всё выглядело хорошо.

Я попыталась отстраниться, но он не отпускал.

— Эдик, пусти, — прошипела я.

— Вика, не сейчас. Дай мне поговорить, — ответил он.

Я сделала ещё одну попытку отодвинуться. Эдуард прижал крепче и продолжил обращаться к следователю, как будто просьбы не слышал.

Оперативник отступил от двери, и в прихожую вошла Кристина. Костюм цвета слоновой кости, каблуки, сумка для документов — ровно как на совещание. Ни «Что случилось?», ни взгляда на выбитый замок. Она поставила сумку там, где осколков не было, и сразу пошла к столу. Мы столько лет дружили, что я ждала от неё хотя бы обращения по имени.

— Волкова, Кристина. Адвокат семьи и компании. — Она подала документы следователю, меня не спросила ничего. — Где протокол изъятия? Покажите, что уже забрали. И уберите отсюда посторонних, пожалуйста.

Посторонней я, конечно, быть не могла. Но когда Кристина заняла место у папки, мне пришлось отступить от своего стола.

Эдуард дал мне немного отодвинуться. Кристина кивнула ему, остановилась у папки и потянула к себе верхний лист.

— Виктория, тебе лучше молчать. Ты на эмоциях. Я всё решу. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне.

Она говорила почти ласково, но ни разу не спросила, хочу ли я её помощи.

Кристина листала материалы без вопросов. Ни сумма её не удивила, ни дата. Она вела наши внутренние проверки, могла знать что-то раньше меня — я ухватилась за это объяснение. Но зачем тогда запрещать мне говорить? Вчера она слушала жалобы на Эдуарда до полуночи. Сегодня обсуждала меня с незнакомым человеком через мой же стол.

Он подвинул ко мне чистый лист и ручку.

— Распишитесь. Для сравнения.

Я посмотрела на Кристину, ожидая хоть одного совета. Она кивнула: давай.

Я подождала, не возразит ли Кристина, но она уже отступила от стола, давая мне сесть.

Села и взяла ручку. Та сразу выскользнула из влажных пальцев. Эдуард стоял позади, Кристина — сбоку, а я поднимала её со стола, как школьница на контрольной. Захотелось попросить их выйти. Они ведь и раньше видели, как я расписываюсь; почему сейчас нельзя дать мне минуту?

Я вывела имя и фамилию, стараясь не исправлять буквы. Следователь забрал лист, придвинул к поручению. На расстоянии вытянутой руки подписи были похожи. Хотелось отнести их к окну и рассмотреть самой, но он уже сравнивал, водя пальцем от одной строки к другой.

Моя новая подпись была помята в середине — руку повело. На поручении всё ровнее. Следователь смотрел на похожий хвостик, а я на то место, где у меня дрогнули пальцы. Это ничего не доказывало, и всё же я знала: сегодняшнюю подпись поставила. Ту — нет. Пусть даже могу написать точно такую же.

Я оставила ручку на столе. Программой ещё можно было объяснить чужое подтверждение из моей учётки. Поручение пришлось изготовить отдельно. Значит, не обойдётся просьбой восстановить логи и посмотреть, где случайно нажали не ту кнопку.

Ноутбук унесли вместе с дисками и рабочими папками. Я проводила его глазами: на крышке ещё была наклейка, которую всё собиралась снять. Мужчины прошли через прихожую, один придержал испорченную дверь. Когда они ушли, я услышала кофемашину. Она напоминала, что в контейнере кончилась вода. Никто не собирался её доливать.

Глава 2

После ухода мужчин Эдуард отступил. Поправил воротник пижамы; меня больше не обнимал. Я ждала, что сейчас мы наконец посмотрим поручения вместе. Он проверил прихожую и повернулся к телефону. Уже можно было не говорить голосом заботливого супруга.

— Мне жаль, Вика, — сказал он, уже глядя на телефон. — Но нам нужно думать о репутации компании. Инвесторы нервничают. Совет директоров требует действий.

Я ждала, что он спросит, больно ли мне. Он уже смотрел на тумбочку, где оставил телефон.

Он подошёл к телефону, лежащему на тумбочке, и набрал номер.

— Лев? Это Эдик. Да, всё чисто. Она в ступоре. Начинаем процесс временного отстранения. Я беру на себя её функции, финансовый отдел замораживаю. Да, сегодня же.

Лев Гарт, наш партнёр, получил первый звонок. Даже маме я ещё не сказала. Эдуард перечислял ему фамилии сотрудников без запинки — явно не сейчас решил, кого отстранить вместе со мной. Я стояла рядом и ждала своего имени в этом списке.

— Эдик, ты чего делаешь? — я встала, ноги не держали. — Ты только что говорил следователю, что мы вместе!

— Мы вместе в беде, Вика, — он посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было презрение. — Но компания выше личных проблем. Ты не можешь руководить в таком состоянии. Это профессиональная необходимость. Ты временно отстранена.

Он начал говорить по телефону, отвернувшись. Кристина подошла ко мне.

— Иди отдыхай, Вика. Тебе нужен покой. Я займусь бумагами.

Я открыла рот, но Кристина уже повернулась ко мне спиной. Эдуард в трубку называл фамилии моих заместителей, раздавал поручения. Они договорились без меня. Пока я сравнивала подписи, у меня забрали отдел.

Когда они оба ушли в кабинет, закрыв дверь, я осталась одна в гостиной. Повсюду были следы погрома: опрокинутые стулья, разбросанные журналы, осколки вазы. Я медленно прошла в свой кабинет. Дверь была взломана.

В кабинете я нашла старый кожаный блокнот. Потеряла его полгода назад, перерыла тогда и дом, и офис. На первой странице остался след кофе; по нему я и узнала вещь, не по обложке. Дальше шли схемы переводов. Те же суммы, которые мне показывал следователь. Похожий почерк, зачёркивания. Я прижала страницу ладонью, словно от этого запись могла перестать быть похожей на мою.

Но я не писала это. Никогда.

Я перелистнула ещё страницу и остановилась. Даже исправление суммы выглядело моим: две черты, новая цифра сверху. За это в бухгалтерии меня всегда ругали. Кто-то не только взял мой блокнот — он знал, как я работаю. И рассчитывал, что я узнаю себя в этих записях.

Телефон в кармане халата вибрировал. Экран засветился в темноте кабинета. Сообщение от неизвестного номера.

«Не пиши заявление об уходе. Жди меня. Игнатий Верес».

Имя я слышала в разговорах о громких процессах, но мы никогда не встречались. Откуда у него мой номер? Я перечитала сообщение и сохранила его. Удалить успею; узнать, почему он написал именно сейчас, — нет.

Из кабинета доносился голос Эдуарда. Он просил Льва прислать приказ об отстранении. Я закрыла блокнот и положила его в сумку. Пусть пришлёт. Моё заявление об уходе он сегодня не получит.

Следователь нажимал мышкой и не смотрел на меня. Я считала щелчки, пока не сбилась. В кабинете дул кондиционер; куртку оставили в стороне, и я уже перестала просить разрешения её надеть. Под мышками был липкий пот, а шея мёрзла. Хотелось хотя бы позвонить Кристине и услышать знакомый голос, даже после её утреннего «молчи».

— Мне нужен телефон, — сказала я. Голос дрогнул, пришлось прокашляться, чтобы он звучал тверже. — Я должна позвонить Кристине. Она мой юрист.

Он посмотрел поверх монитора. На мои слова о юристе почти не отреагировал, только проверил что-то на экране. Я вдруг поняла, что он может просидеть так до вечера. У меня закончится голос, а у него рабочий день — и кто-нибудь другой займёт это кресло.

— Пока идёт допрос, гражданка Сорокина, — пробурчал он. — Защитника вызовут. Вы уже дали первичные объяснения. Остальное будет решаться через следственные действия. Ждите здесь.

В дверь вошёл Эдуард, не постучав. Утреннюю пижаму сменил на костюм цвета индиго, даже галстук завязал. Я посмотрела на часы: он успел собраться, пока я здесь мерзла. Часы на его запястье мы покупали вместе; я помнила цену и нашу смешную радость от такой дорогой покупки. Сейчас он держал эту руку на дверной ручке, словно вёл сюда клиента.

— Владимир Петрович, здравствуйте. Адвокат едет, я договорился. — Эдуард улыбнулся ему, не мне. — Можно забрать её личные вещи? Телефон я передам Кристине. Так будет быстрее, чем через ваши канцелярии.

«Её», — сказал про меня. Мы стояли рядом, можно было спросить, кому я хочу отдать телефон.

Эдуард положил визитку и сложенный лист. Следователь прочёл, проверил номер на карточке. Я тоже потянулась посмотреть бумагу, но муж перевернул её. Значит, это не для меня, хотя речь идёт о моих вещах.

— Забирайте, — буркнул следователь. — Но из здания до прибытия защитника не выходить.

Муж протянул руку, уже договорившись. Я посмотрела на следователя: вдруг скажет, что сейчас мне должны вернуть телефон? Тот снова сел к монитору. Эдуард дождался, пока я повернусь к нему.

— Пойдём, Вика. Не стой тут, дышать нечем.

Я не взяла протянутую руку. Он подождал, затем опустил её и пошёл в коридор, рассчитывая, что пойду следом. Так мы проходили мимо ресторанного гардероба, мимо стойки в аэропорту. Я всегда догоняла. И сейчас догнала, хотя от одного его спокойствия хотелось отвернуться.

— Ты знаешь, что это ложь, — прошептала я, когда мы вышли в коридор. Шаги эхом отдавались от кафельного пола. — Ты знаешь, что я ничего не выводила. Почему ты молчишь? Почему ты позволяешь им трогать меня?

У окна он вынул платок и промокнул губы. Мы говорили о моём деле, а он проверял, не осталась ли там капля кофе. Я смотрела на белую ткань и старалась не повысить голос: за дверью слышно, потом Кристина снова скажет, что я на эмоциях.

— Вика, ты можешь хотя бы раз не спорить? — Он говорил тихо, чтобы за дверью не услышали. — Если начнёшь требовать новое расследование, всё затянется. Счета заморозят. Маму тоже потащат, квартиру начнут проверять. Тебе её не жалко?

Про документы он уже не говорил. Только про маму — и смотрел, достаточно ли этого.

Мамина квартира на Пресне. Я сразу представила её прихожую, табуретку для сумок, запах супа из кухни. Мама не знала ни про наши офшоры, ни про эти подписи. Она могла лишиться дома из-за того, что я не подпишу бумагу? Нужно было спросить, какое отношение имеет её квартира к компании. Но я только повторила слово «мама», и Эдуард понял, что попал.

— Маму сюда зачем? — спросила я. — Она ни одной бумаги в компании не подписывала.

Я хотела услышать хотя бы причину. Эдуард ответил раньше, чем я закончила.

— Вот Кристина тебе всё объяснит. Помнишь налоговую проверку в восемнадцатом? Она же нас вытащила. Сейчас сделает то же самое, только дай ей доверенность.

— А если я не хочу?

— Хорошо, найди другую. Пока будешь искать, отправят в СИЗО. Чем платить? На что лекарства маме покупать? Вика, подпиши. Я тебя прошу.

Он попросил и посмотрел мне в глаза. Обычно после этого я начинала объяснять, почему соглашусь: ради мамы, ради сотрудников, ради спокойствия. Сейчас не находилось ни одного честного объяснения. Но следователь был за дверью, квартира матери — где-то в его угрозах, а я стояла без телефона и денег. У Эдуарда всё было с собой.

Глава 3

Кристина пришла через двадцать минут. Уже в тренче и на низком каблуке; я заметила это раньше, чем её лицо. Она успела переодеться. Вошла в выделенный нам кабинет, кивнула Эдуарду и села к столу. Я подвинула стул, думая, что она устроится рядом со мной. Она выбрала место напротив следователя.

Мы обменялись взглядами. Я попробовала улыбнуться ей — жалко, по привычке. Кристина отвела глаза и достала бумаги. Эдуард кивнул на верхний лист, она ответила коротким движением подбородка. Я не знала, о чём они договорились, и вдруг стало стыдно за эту улыбку.

— Добрый день, коллеги, — произнесла Кристина, садясь напротив стола следователя, спиной ко мне. — Эдик объяснил ситуацию. Нам нужно срочно подписать ходатайство о назначении меня представителем интересов обвиняемой. Также есть документ о признании факта ошибки в бухгалтерской отчетности для смягчения наказания.

Я вцепилась в спинку стула. Кожаная обивка холодила ладони.

— Крис, — позвала я. Голос сорвался на хрип. — Посмотри на меня.

Кристина повернулась, оставив руку на папке. Я ждала, что начнёт с вопроса, зачем они требуют признание. Она только придвинула ко мне первый лист.

— Вика, я сейчас не про твоего мужа. У нас материалы дела. — Она постучала ногтем по папке. — Экспертиза подтверждает подписи. Назовём это ошибкой в управлении, попросим условный. Или будешь доказывать умысел, получишь реальный срок. И имущество тоже заберут. Ты понимаешь, что предлагается?

— Экспертиза? — переспросила я. — Какая экспертиза? Их только начали делать! Откуда у тебя готовые документы?

Она взяла планшет. Пока загружался экран, подождала молча, как ждала на совещании, когда кто-нибудь слишком долго искал файл. Мне хотелось заставить её повторить слово «экспертиза». Она уже переходила к следующему доказательству.

— «Крис, сделай так, чтобы прошла». Твои слова? — Она показала сообщение. — Или теперь и этого не помнишь? В прошлом году всё подходило, а сегодня я должна придумывать тебе оправдания.

Я наклонилась к экрану. Она читала мне кусок рабочего чата, как будто никогда сама в нём не отвечала.

Планшет она держала ближе к себе. Я наклонилась, чтобы прочитать сообщения, и узнала начало фразы про согласование. Дальше стояли слова, которых не было. Рабочее «сделай так, чтобы прошла» относилось к заявке, а здесь выглядело приказом обойти проверку. Мне хотелось схватить планшет, открыть исходный чат и показать дату. Кристина уже убирала экран от меня.

— Это подлог, — сказала я, и в комнате стало тихо. — Кристина, ты подделала доказательства.

Она наконец посмотрела на меня. В её лице не было ни тени смущения. Только легкое презрение.

— Доказательства суд оценивает по совокупности, — отрезала она. — А судья знает, что ты финансовый директор. Кто еще мог дать команду на вывод двухсот миллионов? Эдуард? Он номинальный гендиректор, он ничего не решает. Лев Гарт? Он партнер, но он вне операционной деятельности. Это всегда была твоя зона ответственности, Вика. И теперь твоя вина.

Я поднялась со стула и тут же опёрлась на спинку: перед глазами потемнело. Духи Кристины были слишком сладкими для этого душного кабинета. Она смотрела на меня так внимательно, что я заставила себя выпрямиться. Ещё не хватало упасть и дать ей повод рассказать о моём состоянии.

— Я не буду подписывать, — проговорила я, хотя голос дрожал. — Я требую независимого юриста. Я требую...

— Хватит! — рявкнул Эдуард.

Эдуард поднялся, отодвинув стул коленом. Схватил меня за запястье и потянул к листу. Я удержала локоть у тела, но его пальцы сжались сильнее. Часами он придавил край моего рукава. Я жаловалась ему на эту застёжку, когда цеплялась за неё дома. Сейчас он даже не заметил, как она впилась в кожу.

— Ты всех бесишь своими истериками, — прошипел он мне в лицо. Близко. Так близко, что я чувствовала вкус его кофе на губах. — Подпиши бумагу. Прямо сейчас. Или я клянусь, ты пожалеешь, что вообще родилась. Маме станет хуже. У неё давление. Ты хочешь убить её своим упрямством?

Я потянула руку на себя. Охранник придвинулся к двери, а следователь откинулся в кресле. Они видели, что Эдуард делает. Можно было обратиться к ним прямо: «Помогите». Я посмотрела на человека за столом, но он не спросил мужа даже о том, почему тот держит меня.

— Не трогай меня, — сказала я почти шёпотом.

Громче не получилось. Я боялась, что снова сорвусь на визг, а Кристина потом будет пересказывать именно его, не то, как Эдуард сжимал руку.

Телефон мужа завибрировал. Он выпустил руку, отвернулся. Кристина заняла его место рядом со мной, коснулась плеча. Я дёрнулась. Она увидела и улыбнулась ещё мягче — опять будет говорить, что я не понимаю собственной пользы.

— Возьми ручку. — Она положила её мне в ладонь, которой не было больно. — Сейчас оформим, потом отдохнёшь. Ты же не собираешься всю ночь здесь сидеть?

Я смотрела на ручку. У Кристины нашлась минута выбрать её за меня, а объяснить, под чем расписываюсь, она не торопилась.

В листе шли одно за другим: представление интересов, содействие следствию, признание факта. Я прочла до последней строки и вернулась к слову «признание». Кристина подержала указательный палец у места подписи. Я молчала, пока она не убрала руку.

Эдуард отвечал на звонок. Ему было удобно отвернуться, пока я читала бумагу. Сначала говорил о встрече, потом засмеялся. Я посмотрела на его спину, на рукав пиджака у моего плеча. Можно было дотронуться и попросить: побудь здесь со мной. Только я уже знала, как он назовёт эту просьбу.

Он смеялся, пока я держала ручку над признанием. Не спросил, что я подписываю. Даже не прикрыл микрофон. Ему уже не нужно было моё согласие — хватало подписи, которую Кристина сейчас выжимала из меня.

Я стиснула челюсти, чтобы не попросить его положить трубку. Он всё равно не услышит. Посмотрела на строку, под которой ждала Кристина, и впервые прочла документ до конца, несмотря на дрожь.

Подпиши, — шептал голос в голове. Выживи.

Я опустила голову к бумаге. Кончик ручки коснулся листа. Чернила потекли, оставляя жирную точку. Я начала писать свою фамилию. Сорокина. Буквы получались неровными, дерганными, но они были моими.

Пока я выводила фамилию, Кристина переложила папку. Из-под неё выступил край визитки. Серебряное тиснение было видно даже отсюда. Я подняла глаза и успела прочитать имя целиком: Игнатий Верес. Ручка осталась над листом, и Кристина сразу проследила, куда я смотрю.

На нижнем крае карточки виднелась мелкая строка с телефоном. Я прочла её про себя, пока Кристина не закрыла визитку рукой.

Я замерла с ручкой в воздухе. Сердце пропустило удар.

Верес. На корпоративных совещаниях его имя произносили с раздражением, будто обсуждали непредвиденный налог. Я раньше не вникала. Выигрывал какие-то безнадёжные дела, отказывался от предложений, которые другие принимали с благодарностью. Почему его визитка здесь, у Кристины? Она ведь привела меня подписывать признание.

Кристина забрала визитку раньше, чем я успела прочесть мелкую строку целиком. Номер я всё же запомнила. Она сунула карточку в сумку, за папку, и прижала застёжку. Впервые за весь день у неё сорвалось движение — она промахнулась пальцем мимо кнопки. Я смотрела именно на эту руку.

— Что это? — спросила я тихо.

Ничего не ответила. Только Эдуард обернулся, нахмурился.

— Подписывай, Вика. Быстрее.

Я дописала фамилию и положила ручку. Кристина забрала лист, не дав ещё раз перечитать. Подпись была моей, теперь точно. От этого стало хуже, чем от похожего росчерка на поручении: там можно было спорить, здесь я сама позволила им унести бумагу.

Визитку она спрятала в сумку, за планшет. Я смотрела на застёжку и повторяла про себя номер. Хоть эта вещь останется у меня, если снова заберут телефон.

Нужно было поговорить с Вересом. Не с тем, кого выбрал Эдуард. Теперь я знала, насколько Кристине не хочется даже оставлять его имя на столе.

Я больше не спрашивала её о визитке. Сначала выйду отсюда, доберусь до телефона, затем найду номер. Если говорить сейчас, она придумает, почему Верес не возьмётся.

Глава 4

Кристина передала бумагу следователю. Я встала. Ноги гудели. Он велел расписаться в подписке о невыезде и разрешил уйти. Я перечитала запреты дважды, прежде чем взяла ручку.

Мы вышли из здания СК на улицу. Утро было холодным, ветреным. Город просыпался, гудел трафиком, спешил по своим делам. Эдуард поймал такси, открыл дверцу, жестом приглашая меня сесть.

— Поехали домой, — сказал он. — Отдыхай. Тебе нужно восстановиться.